Глава 5

Вернувшись домой, я тут же почувствовала пустоту от утраты любимого человека рядом. Хоть вещей Тимми в квартире и не осталось, в ней остались многие воспоминания о нем. Мне казалось, что я слышу его дыхание, когда просыпаюсь по утрам, мне казалось, что я вижу пряди его курчавой головы торчащими поверх монитора, как будто он был там, за столом, и работал. Я всё время будто слышала его шаги по квартире. Я по привычке брала в магазине для него кефир.

Я не звонила Тимми. Я боялась ему позвонить и узнать, что он не может мне ответить, потому что слишком занят, или потому что больше не хочет со мной говорить, пока не вернется обратно.

Несмотря на то, что во второй раз мы расстались лучше, чем в первый, я не была уверена, что этого прощания ему хватило, чтобы остаться таким же по приезде на базу.

Мне было очень одиноко. Я звала Еву, которая снова на некоторое время вернулась в город, я звала Веру (хозяйку вечеринки, нашу общую с Тимми знакомую), я даже звала родителей, хоть они и не горели желанием прибегать ко мне после работы. Но я ничего не могла с собой поделать, я не привыкла жить одна. Я всегда жила с кем-то, и после отъезда Тимми не вернулась домой, а осталась в квартире только потому, что он меня попросил не переезжать хотя бы до его Отлёта.

Я знала, что времени между его возвращением и началом Полёта будет совсем не много, но я надеялась, что мы сможем еще вернуть старые времена, начало наших отношений, когда мы только начали жить вместе. Всё еще можно сыграть заново.

Я ходила на работу, возвращалась с работы, готовила ужин, ложилась спать, вставала и шла на работу. Если ко мне приходила Ева или Вера, или родители, то я готовила ужин с Евой, или Верой, или родителями, потом провожала их и шла спать, а утром шла на работу. Я не хотела думать о том времени, когда вернется Тимми, я не хотела думать, о том, что прошёл уже месяц, а он так ни разу мне и не позвонил. Я не хотела думать о том, как мне страшно без него по ночам, о том, как мне мучительно хочется, чтобы он вернулся, о том, как я тревожусь о нем, хотя еще год назад я даже не знала о его существовании.

Однажды Ева спросила меня, люблю ли я Тимми, и я ничего не смогла на это ответить. Тимми никогда не говорил, что любит меня, но я знала, что он относится ко мне с большой теплотой. Я знала, что это чувство взаимно. Так я и объяснила Еве.

Когда мы были с Адамом, то часто признавались друг другу в любви мечтательно констатировала Ева.

Разве можно признаться кому-то в любви больше одного раза? удивилась я.

Конечно, глупенькая, это важно, показывать человеку, что ты всё еще ему не безразличен, что ты ценишь его присутствие в своей жизни.

Я не верила, что чувства могут начать так быстро остывать, что об их присутствии нужно оповещать, но, возможно, если бы я была с Тимми так же долго, как Ева была с Адамом, то и у меня бы эти чувства начали гаснуть.

Тимми звонил тебе? услышала я вопрос подруги, и взглянув на нее заметила, что она уже какое-то время присматривается ко мне, как будто хочет понять, какие выводы я сделала из её слов.

Нет просто ответила я Он предупреждал меня, что скорее всего не сможет позвонить мне, потому что эта последняя тренировка серьезная часть подготовки к Полёту, и, вероятнее всего, связь для них будет отключена.

Но он мог бы наверняка найти способ, если бы очень захотел вознегодовала Ева Честное слово, Кира, тебе нужно более серьезно подходить к вопросу отношений с людьми. Ты никогда не задумываешься о том, чего хочешь, и вот, что из этого выходит.

Что выходит?

Знакомишься с лётчиками, у которых практически нет перспектив на нормальную жизнь, потом пропадаешь на полгода, пока я сама не приезжаю, чтобы выяснить, что с тобой происходит. А потому вдруг, когда твой лётчик тебя бросает, ты чуть ли не каждый день хочешь проводить со мной разошлась в своей обвинительной речи моя подруга.

Я молчала. Что мне было сказать в свою защиту? Всё это было правдой, когда мне было хорошо, спокойно и весело, я редко вспоминала о близких, зато, когда я оставалась одна, они становились самыми главными людьми в мой жизни. Но ведь тоже самое было и с Евой. И она пропадала с Адамом первые несколько месяцев. Она встретила его, когда переехала, и пропала, чтобы быть с ним, даже не возвращаясь на праздники, которые вся семья Адама отмечала дома. Она так же послушно вышла из своей любовной изоляции через год, а еще через несколько лет сообщила мне, что они расстались. Это было несколько месяцев назад. После этого Ева часто возвращалась домой, я даже думала, что она вернется насовсем, но она всегда отмахивалась от моих вопросов на эту тему чем-то вроде:

Не глупи, Кира, как я могу уехать из места, в котором вся моя жизнь, моя работа, мои друзья

Но время от времени она всё равно возвращалась.

Мои родители приходили примерно с теми же вопросами, что и Ева. Они не понимали, зачем я трачу время на ожидание Тимми, который улетит сразу после того, как вернется. И зачем я не рассталась с ним еще перед тем, как он улетел.

Люди, которые серьезно подходят к вопросу создания семьи, скорее всего в летчики не идут. говорила моя мама. Или же сразу сообщают о своём намерении заводить семью и детей еще до Полёта. Ты хороший специалист, физически ты здорова, тебе можно было бы уже поговорить с ним об этом. И финансово тебя бы не нужно было поддерживать, даже родись у тебя тройняшки.

От этой прямоты мне становилось дурно. Забеременеть от кого-то перед Полётом, надеясь, что он когда-нибудь вернется и как ни в чём не бывало продолжит жизнь со мной и незнакомыми ему людьми, пусть и биологически ему родственными

Эта мысль казалась мне дикой. Я уверена, такой же она казалась и моей матери, которая использовала её лишь как предлог, чтобы показать мне, как страшно строить отношения с людьми вроде Тимми.

Но Тимми не мог быть никем другим, он идеально подходит на роль лётчика, как Марк подходил на роль политика. Он требовал малых ресурсов на содержание, но при этом от случая к случаю один мог защитить половину экипажа от любой беды. В экстренные моменты Тимми становился непобедимым. С ним не мог потягаться ни один боец страны, я не знала этого наверняка, но была в этом уверена. Таким, как он, еще в детстве предлагали идти на защиту. И Тимми не стал исключением. Он еще совсем маленьким поступил в корпус, а потом и в академию. А тренировки начал проходить, как только стал совершеннолетним.

Для него это было обычным ходом вещей. Он не представлял жизнь по-другому. Он помнил, как еще сидя на коленях родителей, слушал, как мама со слезами на глазах твердила ему, что это его судьба защищать людей, помогать им. Тогда он еще не понимал, почему мама плакала, а когда вырос, то понял.

Примерно с тех же лет Тимми понял, что, будучи членом одной большой команды, ему нельзя циклиться на частных отношениях. Это были уже не просто слова матери. Это было требованием для всех учеников корпуса. Ребята росли коммунами это было необходимо для создания общественного сознания и самосознания, которое представляло из себя убеждение в том, что люди могут построить справедливое, равное общество, будучи во всем равными между собой, не оценивая связи с одним человеком выше, чем связи со всеми остальными, и тем самым, не считая себя в чём-то лучше и особеннее остальных.

Отношения за пределами всей группы не приветствовались, но будучи маленьким, Тимми не знал этого. Осознание, что система построена таким образом, чтобы ребята не делились на меньшие группы ни для выполнения определенных заданий во время учебы, ни во время перерывов на обед, тренировки, уборку, внешкольные активности, даже в свободное время у ребят был выбор: разойтись по одиночным комнатам или сидеть в одной общей, пришло к нему позже. Равно как и открытие частной собственности, которая, хоть существовала в мире родителей, к которым Тимми возвращался, пока они были живы, была плохо доступна его пониманию, ведь в корпусе все вещи были общими: книги, одежда, даже нижнее белье Всё это было естественно для Тимми. Однажды он признался мне, что считал, будто и родители все вещи делили между собой, и что он не видел никакой разницы между корпусом и академией уже когда вырос и начал бывать в обществе обычных людей, хоть и знал, что они вольны покупать и владеть предметами в таком количестве, в котором им заблагорассудится, ему всё еще казалось, что принципы, уясненные им в начале жизни, распространялись на весь мир, и все его друзья относились равно ко всем вокруг.

Но ты же, наверное, замечал, что у мамы были, например, украшения, которых не было у папы? спросила я однажды, пытаясь представить, какой бы я выросла, окажись на его месте.

Я не помню, чтобы мама носила украшения.

А как же одежда? Ты же видел, что папа носил не такую одежду, как мама?

Мне казалось, они одеваются одинаково, но я мог ошибаться.

А как же папина коробка с инструментами или мамина шкатулка с нитками?

Я не помню ни того, ни другого. Я думаю, они пользовались всем в равной степени.

Но ты же наверняка помнишь, чем занимался папа, и чем занималась мама?

Да, я помню, как мама читала со мной книжки, но и папа читал. Я помню, как мы готовили ужин: папа резал что-то, а мама что-то чистила. Иногда наоборот. Иногда они были в разных комнатах и занимались чем-то отдельно: мама смотрела в экран телефона, а папа что-то печатал на моноблоке. Но потом они менялись местами.

Тогда я подумала, что, возможно, семья Тимми была особенной, что родители хотели подать ему пример, и претворялись, что всё делают на равных и носят одинаковую одежду, но потом я поняла, что, не так уж сильно моя семья отличалась от Тимминой семьи. Разве что я чётко знала, кому что принадлежит. Фраза МОЁ НЕ ДАМ была одной из первых, которые я произнесла. С тех пор и отношения к вещам у меня не менялись, я даже отказывалась одалживать вещи, представляя, что могут сделать с ними в моё отсутствие, в то время как Тимми, хоть и приобрел несколько собственных вещей, всё еще относился к ним со слабым интересом, только как к функции. Но хуже было то, что он часто относился так и к моим вещам. Он старался быть аккуратен с ними, так как аккуратность и умение ухаживать за вещами будущим летчикам старались прививать, но не дорожа и не лелея, не испытав в жизни радости обладания, нельзя и обращаться к чему-то по-настоящему бережно. Бывали случаи, когда Тимми случайно ставил пятна на моих любимых футболках (которые бывали ему даже велики в его определенных состояниях), рвал носки, цепляясь за гвозди в уборочном отсеке, гнул корешки книг и писал в них ручкой, а однажды просто порвал страницу, чтобы сохранить какую-то важную мысль из книги при себе. Я тогда чуть не расплакалась, потому что книга это была еще у моей прабабушки.

Кира, я не знал, что нельзя рвать страницы расстроенно причитал он.

Разве в этом вашем корпусе не было библиотек? съязвила я.

Были.

Оттуда вы тоже страницы вырывали?

Нет. Оттуда было запрещено рвать, но из наших книг можно было.

И почему же это?

Их нам для этого и покупали, чтобы мы ими пользовались. Учились по ним, разбирали их, а когда они становились совсем плохими, нам привозили такие же новые.

А вырывать страницы и забирать себе это разве не иметь в собственности? с досадой съязвила я.

Нет. Мы ими пользовались, пока нужно было, а потом складывали рядом с книгой, чтобы другим тоже можно было почитать.

Неужели кто-то перечитывал эти вырванные листы?

Конечно. Постоянно. Там же были самые интересные места!

Книги занимали важную часть жизни многих людей после отмены быстрых развлечений, но, конечно, в таких строгих заведениях, как корпус, и думаю, академия тоже, они были чуть ли не единственным развлечением.

Ну так знай, что брать чужие книги, это как брать книги из библиотеки, нельзя их рвать, нельзя на них писать, что тебе вздумается. Хочешь так делать покупай свои.

После этого Тимми был еще молчаливее, но книг моих он больше не брал. Тогда я решила терпеть, и не кричать на него за порванные носки и грязные футболки, боясь, что он совсем перестанет пользоваться моими вещами.

***

Я не так много поняла, как в дальнейшем Тимми оценивал ту систему, в которой его воспитали, пережил ли он переломный этап, во время которого разочаровался в принципах её действия, или же наоборот укрепился в своих убеждениях, выйдя, наконец, во взрослый мир обычных людей. Но я видела, что коммунная система, так или иначе, сильно повлияла и на его социальные привычки. Тимми всё время вне учёбы проводил если не в одиночестве, то на общих встречах, вечеринках, куда его звали бывшие однокашники, или неформальных слётах будущих лётчиков (как бы тавтологично это не звучало). С Верой он был знаком только потому, что она была супер-общительной, имела широкий круг знакомых, и часто принимала у себя вечеринки, вот однокашники Тимми и представили её на одной из тусовок.

Почему же Тимми не был таким открытым и словоохотливым, почему не жил со своими товарищами, не жил с ними в общих апартаментах, которые предоставляли всем академистам, и которые подавляющее их большинство и выбирало (как я позже узнала от Тимми), а пошёл искать одиночные (которые и нашёл за день и в которых я жила по сей день столь удачное жильё можно найти только когда ищешь на удачу)?

Ответ на этот вопрос я не знала, но догадывалась, что воспитанники корпуса всё-таки по-разному относились к своей идентификации внутри коммуны. Одним, от естественного стремления к общению, было легко проводить всё своё время среди других: для них это было так же просто, как дышать. И я их понимала сама была такой. Меня всегда непреодолимо тянуло к людям. Их присутствие меня не слишком утомляло, особенно, когда компания мне нравилась. Другим, в числе которых был Тимми, было легче в одиночестве. Хоть они и понимали, что всё должны делить с другими, но порой, просто физически уставали от общества и уходили от него.

Тимми много времени провел на едине, но к моему удивлению, ни одного худого слова не сказал, о своих товарищах. Ни намека на насилие или просто непринятие от его товарищей я так не смогла добиться, и мне пришлось признать, что, вероятнее всего это правда и члены коммуны действительно друг друга любили и полностью принимали. Это было заметно еще и потому, что Тимми не таил обиду на меня. Он действительно испытывал все те же эмоции, что и люди из внешнего мира, но никогда не держал их в себе долго, будто бы ощущение полного принятие со стороны дало ему дар всепрощения и кротости. В них он был наивен, как ребенок, но вместе с этим и непреклонен как скала.

Однажды утром, выходя из дома на работу, я заметила в почтовом ящике конверт белого цвета. Он настолько контрастировал с обычными зелеными и синими конвертами по соседству, что, наверное, привлек к себе внимание всего блока. С гулко бьющимся где-то в горле сердцем, я развернула конверт. Из него выпал лист бумаги с парой строк. Я подняла его, развернула, и скользнув взглядом по незнакомому водяному знаку в углу, прочитала:

Здравствуй, Кира!

Как твои дела? Прости, что не звоню тебе, видимо, мне нечего сказать. Тренировки длятся весь день и остается совсем мало свободного времени, но мне нравится вернутся к привычному режиму и быть с моими товарищами.

Я возвращаюсь раньше, чем планировал: на следующей неделе. Хотел предупредить тебя на случай, если ты устала ждать, или планировала уехать.

Тимми