Город стоял на костях, и кости были его фундаментом. Их не найти под плитами, не откопать в подвалах: они были в самом воздухе - в воде, в хлебе, в извести, которой замазывали швы. Город пах не землёй и не дымом; он пах тем, что остаётся после дыма, когда пепел уже остыл и всё равно не хочет оседать. Здесь привыкали к этому раньше, чем к собственной речи.
Его называли по-разному. Костяником - когда говорили о домах. Скелетоном - когда говорили о людях. Тленом - когда говорили шёпотом, а шёпот в этом месте слышался дальше, чем крик. И всякий, кто произносил имя, знал: имя не задержится в городе надолго, потому что город держит не имена, а то, что остаётся после них.
В центре, где в иных местах ставят собор или дворец, стоял Череп. Один-единственный, исполинский, чуждый всему остальному. Он был высечен из чёрного обсидиана, и его глазницы смотрели в небо, которое никогда не было чистым: небо было цвета пепла. Иногда над городом проходили облака - и тогда казалось, что небо двигается. Иногда облаков не было - и тогда казалось, что двигается город.
Я - Калик, каменотёс. Мне говорили: камень терпит всё. Камень терпит время. Камень терпит руку. Камень терпит молитву. Но в Тлене я узнал другое: камень терпит не всё; он терпит лишь то, что не требует от него памяти.
Я родился в Тени Утробы. Так называли Первую Пещеру - первую темницу. Мы выходили оттуда не плачущими, а молчаливыми, с глазами, полными страха. Нас не учили словам "рождение" и "мать". Нам говорили: "Выход из Первой Пещеры". И слово "выход" казалось странным: как будто нас выпустили, хотя никто не видел, кто держал дверь.
В этой пещере лица не различали - различали только "внутри" и "снаружи", и "внутри" было теснее любой кожи. Кто-то говорил, что Первая Пещера - вселенская утроба. Кто-то говорил - рана. Кто-то молчал, потому что молчать было проще: молчание не требовало доказательств.
Я помню первое, что увидел, когда вышел: не свет и не тьму, а край предметов. У нас не было чистого дня; у нас были очертания. И когда меня впервые привели к Черепу - ещё ребёнком, - я понял, что в Тлене учатся не смотреть, а различать: где заканчивается форма и где начинается её распад.
Жизнь в Костянике имела свой жанр: медленное вхождение во Вторую Пещеру. Вторую Пещеру не показывали пальцем. Её не было вдали. Она не ждала за воротами. Она была везде, где день отдавал часть себя вечеру, где слово теряло половину смысла, где плечо становилось тяжелее на один несказанный вопрос. Радость не исчезала сразу - она сдвигалась. Сила не падала мгновенно - она осыпалась. Память не рвалась - она истончалась. Любовь не умирала - она привыкала.
Мы строили дома, но дома наши не были убежищем; они были порядком. Мы складывали камень к камню, как складывают кости в мешок: не чтобы воскресить, а чтобы было куда положить. На стыках камней лежала известь, и известь была бела только первые дни; потом она темнела от воздуха. Дороги были вымощены обломками чужих обещаний, и каждый, кто ходил по ним, возвращался домой с пылью на подошвах - пылью, которую нельзя было вытряхнуть, потому что она не была грязью. Она была частью города, а город входил в человека с каждым шагом.
Здесь не было наследования. Было возвращение. Дом, в котором ты жил, через год разбирали другие; камень уходил в новый дом; тот новый дом стоял недолго и тоже уходил. Так город учился жить без продолжения, но не без формы: форма просто переходила из рук в руки, как один и тот же инструмент.
Имена держались хуже всего. Особенно имена.
У нас была легенда. Легенда о Том, Кто Вышел из Второй Пещеры.
Он пришёл снаружи - так говорили старики. Они говорили это осторожно, будто слово "снаружи" могло треснуть в горле. Снаружи - значит там, где формы не знают разложения. Там, где камень не пахнет костями. Там, где хлеб не скрипит на зубах, как песок.
Его имя не удержалось. Оно было записано - нацарапано на костях, вырезано на обратной стороне дощечек, зашептано под язык - и всё равно уплывало, как если бы само звучание имени было скользким. В старых письменах его называли Сновидцем. Иногда - тремя знаками, не похожими на буквы: короткая дуга, как серп; вытянутая черта, как змея; крюк, как след когтя. Кто-то пытался произнести это вслух и каждый раз произносил другое.
Он пришёл, когда Костяник стал тяжелее собственного дыма. Пыль в воздухе стояла так густо, что её можно было видеть не в луче, а в тени. Мы привыкли к запылённости, но тогда в запылённости появилось новое: ожидание. Оно не было мыслью - оно было плотностью.
Он не говорил. Он смотрел на Череп так долго, что вокруг его взгляда воздух становился ровнее, как будто пыль в нём выравнивала своё падение.
Его спросили: почему.
Он не ответил словами. Он показал ладони.
В ладонях лежали два ключа.
Один - из живого хрусталя, тёплый на ощупь. Он держал тепло, как держит его кожа. На гранях у него не было рисунка - только внутренние линии, и линии эти двигались, если ключ долго смотреть.
Другой - из застывшей лавы, холодный и тяжёлый. Он не блестел. Он будто впитывал свет и отдавал вместо света глухоту. На его поверхности были мелкие пузырьки, как на камне, который остывал слишком быстро и застыл не согласившись.
"Врата Тлена, - сказал он наконец, - могут открываться и внутрь, и наружу".
Его не поняли. В Тлене любые слова, в которых было два направления, считали опасными: здесь привыкали к одному направлению - к осыпанию.
Тогда он пошёл к Вратам.
Врата были на поверхности самого Черепа - в затылочной кости. То, что открывалось там, нельзя было назвать дверью или створкой: зазор - и только. От него веяло тем, что мы называли Нетлением. Не нетлением плоти - здесь к нему относились почти спокойно - а распадом самой сути, тем, что делает форму ненужной даже в качестве праха. Нетление не пахло. Нетление не имело температуры. Нетление имело отсутствие признака, и от этого становилось страшнее любого холода.
Сновидец поднёс к зазору хрустальный ключ.
Зазор остался зазором. Не расширился, не сузился. Пыль в воздухе не дрогнула. Череп не изменил выражения, потому что у Черепа не было выражения.
Он поднёс ключ из застывшей лавы.
И с лёгким, почти неслышным звуком - не ушами услышанным, а кожей - зазор приоткрылся. Он раскрылся иначе, чем раскрывается дверь: так расходится шов на ткани, если его потянуть в нужном месте - чуть-чуть, и уже видно, что за тканью есть воздух.
Холод, сквозняк, свет - всего этого не случилось.
Было что-то другое.
Тишина.
Не тишина улицы ночью. Не тишина после молитвы. Не тишина между словами. Это был голос тонкой тишины, в которой слова ещё не нашли себя, которая была раньше любого звука. Она входила в город, и город на мгновение выглядел так, будто его перестали называть.
Сновидец шагнул.
И исчез.
Мы думали, он мёртв. Потому что у нас не было другого слова для исчезновения. У нас вообще не хватало слов на то, что не оставляет останков.
Через три дня - а в нашем измерении три дня могли длиться три жизни - у Врат осталась его одежда, его обувь, всё, что было материальным. Материя лежала аккуратно, как снятая с тела оболочка. А его самого не было.
И произошло ещё одно: пыль, которая всегда витала в воздухе, вдруг стала другой. Не исчезла. Не осела. Она стала чистой - как после первого дождя, которого здесь никогда не бывает. Пыль падала, но падала иначе: будто ей было куда падать.
Тогда некоторые сказали: он не умер. Он вышел.
После этого началась распря. Одни говорили: Нетление поглотило его, как поглощает всё; они говорили и плевали в сторону Черепа, чтобы не слышать собственного голоса. Другие говорили: он обрёл настоящую жизнь - и говорили тихо, чтобы их не услышали.
Старейшины, хранители Черепа, объявили его еретиком. Они говорили так, будто ересь может быть пылью, которую можно смести веником.
Они сказали: "Власть над Вратами принадлежит Архитектору. А Архитектор - сам Костяник. Нет иного".
Они взяли ключ из застывшей лавы - тот, которым было открыто, - и запечатали зазор новым, невидимым слоем реальности. Слой был настолько тонок, что его нельзя было увидеть. Но по нему можно было судить: воздух возле Черепа стал плотнее, а шаги - тише, как будто город старался не тревожить собственный затылок.
И всё же ключ не исчез. Настоящий ключ был не в руках старейшин. Он был в памяти тех, кто услышал почти неслышный звук, кто слышал кожей, кто понял не словами. Память была плохим сосудом - но иногда сосудом становилась не голова, а ладонь.
Я - Калик - стал искать.
Я знал швы и зазоры города так, как другие знают лица. Я знал, где камень поёт под зубилом, а где молчит. Я знал, как меняется звук, если под плитой пустота. И однажды я заметил: старые здания, самые древние, иногда казались живыми. В них не было мышей, не было тараканов, не было жизни - но в пустоте между камнями пыль иногда шевелилась, будто кто-то перебирал её двумя пальцами.
Я начал смотреть на Череп иначе.
Перестал видеть в нём идол, дворец мёртвых. Передо мной была конструкция.
Я видел, что Череп стоит слишком ровно. В Тлене ничего не стоит слишком ровно. Ровное здесь - знак чужого. Знак того, что оно не подчиняется циклу переработки.
И ещё я заметил: город не строили. Город разбирали.
Каждый наш дом был сложен из обломков чего-то большего - из кирпичей небывалого собора, которого никто не видел, но которого хватало на весь город. В каждом камне было чувство прежней высоты, как в кости есть память о том, что она была не только опорой, но частью движения.
Мы жили обломками. Мы существовали не как форма, а как остаток формы.
И если так - если наше "бытие" уже обрывок - то что тогда смерть? Что тогда выход? Что тогда третье?
Я нашёл следы Того, Кто Вышел, не в легендах, а в камне.
На стенах самой дальней башни - той, что наклонялась к Черепу, будто слушала его - были следы, не высеченные снаружи. Они были как бы вдавлены изнутри: будто кто-то с той стороны камня провёл по нему пальцами, оставив на поверхности линию. До букв им было далеко, зато они охотно складывались в карту - только не мест, а состояний.
Я стоял у этих линий и видел: они повторяются. Они идут тремя кругами. Первый - широкий и неровный, как дыхание бегущего ребёнка. Второй - плотный, как шаг старика. Третий - тонкий, почти пропадающий: его можно было заметить лишь когда пыль ложилась на камень и вдруг переставала лежать.
Я понял не сразу. Я не формулировал. Я просто начал иначе держать зубило. Я начал иначе слышать удар. И однажды ночью, работая, я заметил: в момент, когда рука бьёт точно, звук уходит не наружу, а внутрь камня. Как будто камень слушает.
Я пошёл к Черепу.
Старейшины охраняли его. Они стояли так, словно стояли не у врат, а у границы собственного страха. Их факелы горели плохо: пламя было низким и тёмным, словно ему было тесно в воздухе Костяника.
Они сказали: "Назови своё имя".
Я назвал.
Имя прозвучало и тут же стало чужим. В этом месте имена всегда становились чужими, если произнести их у Черепа.
Они сказали: "Ты не имеешь ключа".
Я поднял ладонь: на ней была пыль. Я показал её, как показывают документ. Пыль была в линиях кожи, и линии кожи на мгновение напомнили те следы на башне.
Я подошёл ближе.
У Черепа не было лица, но у него были глазницы, и глазницы были пусты так глубоко, что пустота казалась не отсутствием, а бесконечным пространством.
Я не имел ключа. Я был тем, из чего делают ключи, когда все металлы кончились.
Я поднёс руку к затылочной кости.
Зазор не открылся.
Он исчез.
Или - так: исчез не зазор. Исчезла необходимость видеть его как зазор.
Я увидел то, что было всегда: Череп - и вход, и выход. Он открыт в обе стороны, но одна сторона всё время забита нашими словами. Слова здесь работают, как глина в щели: они заполняют и делают гладким. Мы столько раз говорили "страх", "надежда", "обречён", "спасён", что заклеили ими собственную трещину.
С той стороны не было света. Не было тьмы. Не было "там".
Была тишина без качества.
Я стоял и чувствовал: если шагнуть, камень не станет камнем. Кость не станет костью. Я не стану собой.
И всё же мне не хотелось вернуться. Мне хотелось перестать возвращаться.
Я вспомнил хрустальный ключ - тёплый на ощупь. Я вспомнил ключ из застывшей лавы - холодный и тяжёлый. И вспомнил главное: Сновидец не полагался на ключи. Он просто выбирал.
Я выбрал третий путь.
Я шагнул туда, где секунду назад был зазор, и почувствовал, как мои кости начинают течь. Никакого праха, никаких разломов, никакого крошения - просто течение. Как воск в ладони. Как песок между пальцев. Как известь, если её слишком долго держать влажной.
Смерть тут ни при чём. Я разобрался.
Я стал частью архитектуры, но уже не кирпичом, а раствором, который держит кирпичи вместе. Я стал тем, что не видно, но без чего не стоят стены. Я стал тишиной между камнями - той, что держит слова на расстоянии друг от друга, чтобы они не слиплись в глухую массу; той, что предшествует звуку, а не следует за ним.
Теперь я здесь.
Я пишу это на кости, которую нашёл в ларьке у Врат. Это чья-то фаланга. Не моя. Я её взял. И кость лежит в руке удобно, как лежит в руке инструмент. Мне не противно. Здесь давно нет чистоты. Здесь есть только употребление.
Костяник жив. Он строит себя из наших смертей. Он делает из нас стены, потому что стены - единственное, что мы умеем делать из страха. Мы боялись Нетления и построили крепость из умирающих форм, чтобы отсрочить момент, когда станем просто прахом. Мы отсрочили лишь время. Мы сделали распад аккуратным и назвали это жизнью.
Когда тебя спросят: "Где Врата Тлена?", не ищи зазор в Черепе. Ищи трещину в себе. Не ту, что болит - ту, что позволяет течь. И когда найдёшь, не называй её. Названное быстро становится кирпичом.
Позволь форме раствориться.
Позволь своей биографии стать известью.
Позволь своему имени стать пылью, которая больше не требует подписи.
Здесь не уничтожение. Здесь просто смена функции.
Из кирпича - в раствор.
Из заключённого - в стену.
Из умирающего - в само умирание, которое уже не "моё", потому что у "моего" есть границы, а у течения границ нет.
А теперь посмотри на Череп.
Он не смотрит на небо. В небе здесь мало различий.
Он смотрит внутрь - туда, где меняются очертания.
Туда, где то, что казалось стеной, вдруг оказывается промежутком.
Туда, где мы всё время закрывали глаза, боясь увидеть, что мы и есть эти Врата.
И если ты когда-нибудь услышишь в камне тишину - не ту, что бывает ночью, а ту, что держит камень, - не отвечай. В Тлене ответы быстро становятся кладкой.