Время скитальцев (fb2)

- Время скитальцев (Тормарский витраж - 1) 1815K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Мария Чернышова

Тормарский витраж. Книга 1. Время скитальцев

Осколок первый. Мелкие твари. Глава первая. Бродилец

Будь что будет, — пред судьбой

Мы беспомощны извечно.

Нравится — живи беспечно:

В день грядущий веры нет.

Лоренцо де Медичи

…Синим солнцем палимы

Идут по земле пилигримы.

И. Бродский

* * *

С юга дул фасарро, ветер вулканов. Горячий, пропитанный сушью и пиниевой смолой, он ерошил седые от пыли виноградные лозы и, срывая мертвые листья, швырял на тропу, под копыта лошадей. Солнце — негасимый факел — палило так, что, казалось, весь мир прожарился до горелой корки. Даже дальние утесы, от века по весне зеленые, а по осени золотистые с багрянцем, сейчас выцвели задолго до срока.

Верховые пробирались сквозь виноградники. Пятеро: четверо мужчин в черном и женщина. Они давно оставили внизу торную дорогу, и усталые лошади перешли с рыси на шаг, медленно ступая по тропе, что, стелясь между рядами лоз, уводила по склону долины.

— Проклятая жара! — произнес всадник, чья лошадь шла первой. Он протянул руку к ближней лозе и дотронулся до увядшей грозди: ягоды едва завязались, но уже умерли от пыльной бури, истерзавшей окрестности, и давней жажды. Лоза зашелестела от порыва ветра, и жесткая пыль полетела всаднику прямо в глаза.

Человек зажмурился и провел ладонью по потному лицу, оставляя на тщательно выбритой коже грязные разводы.

Как и трое его товарищей, он носил черные доспехи легионера-греардца. Красно-черный шарф и три пера фазана на берете указывали на офицерское звание. На плаще воина красовалось алое изображение ящерицы с дерзко изогнутым хвостом. Она словно взвивалась над языками пламени, вся окруженная золотыми искрами.

— Это солнце почище сковородок Бездны! — проворчал второй воин. Он был немногим моложе предводителя, не так высок и крепок, но весьма напоминал командира и светлым ежиком волос, и резкими чертами лица. — Горло словно наждаком ободрали!

Женщина придержала свою тонконогую серую кобылу, и, обернувшись, отцепила с пояса серебряную фляжку.

— Вот, Клаас. Держи.

Тот, явно смутившись, помотал головой.

— Благодарю, монерленги. Обойдусь пока.

— Пей, — велела женщина. — И остальные тоже. Мало мне будет проку, если вы свалитесь здесь в беспамятстве.

— Мы привычные, монерленги, — отозвался из-за ее спины третий легионер, самый старший из отряда. — Поберегите на крайний случай.

Он из-под руки осмотрел горизонт. На небе, огромном, почти белом от зноя, не было ни облачка.

Четвертый всадник, отставший от отряда на несколько десятков шагов, внезапно спрыгнул наземь и пошел, ведя лошадь в поводу и поглаживая ее по шее.

— Если мы не напоим коней, — крикнул он, — то скоро останемся пешими в этой дыре! И уж тогда застрянем здесь навеки! Нужно возвращаться к дороге!

— Без толку, — отозвался офицер. — Тамошние ручьи мертвы.

— Здесь должны быть колодцы, — сказала женщина. Она низко надвинула шелковый серый шарф, укрывая лицо от жестокого предвечернего солнца. Серый просторный плащ полностью скрывал очертания ее фигуры, спускаясь на круп лошади. — Когда мы еще были на дороге, я видела за деревьями на склоне соломенные крыши…

— Тогда поспешим, — предводитель послал своего вороного вперед, и вскоре маленький отряд исчез за поворотом тропы.

Тетка Джемма затеяла печь лепешки с тмином. Она растопила очаг, и пока пламя поглощало кизяки и сухие листья, вымесила серое тесто. Поставив миску с влажным мучным комом на окошко — подышать под ветошкой, она дождалась, когда огонь прогорит, одобрительно оглядела уголья и водрузила на них жаровню. Потом споро раскатала куски теста скалкой и достала из сундука бутыль оливкового масла. Поджала губы — масла оставалось всего ничего, на донышке. Скупо плеснула из бутыли на жаровню. Обернулась — взять со стола первый кружок теста.

И обомлела.

Посреди комнаты сидел бродилец.

Тетка Джемма была женщиной дородной и влегкую отвешивала затрещину не только собственному зятю Пьеро Ленивцу, известному гуляке и разгильдяю, но и любому его дружку-собутыльнику. Сейчас же она словно закаменела, сжимая в руке бутыль.

— Бла-г-ги-е-е…

Все слова молитвы куда-то потерялись, рассыпались, губы перестали шевелиться. Тетка пялилась на незваного гостя, не замечая, как капли масла стекают из бутыли на пол.

Бродилец взирал на тетку. Несыто взирал. Он опустился на корточки. Синюшное голое тело, щедро покрытое бородавками, слегка подергивалось, словно от нетерпения, передние лапы шлепали по полу, а с лица — плоского безносого лица, что так отвратно смотрелось на теле в три пьеды высотой, таращились глаза. Не человечьи, а иные — бесовские мутно-желтые зенки с узким зрачком-точкой.

Наверно, он явился через открытую по жаре дверь, а откуда вообще взялся весенним днем посреди виноградника — бес его знает. Тетка Джемма про это не думала. Она вообще не думала, только пялилась в голодные глазищи, не имея сил зажмуриться, и чуяла, как острая игла колет и колет, колет и колет куда-то пониже левой груди.

На жаровне зашипело, пузырясь, масло.

Бродилец потянулся и, распрямившись, двинулся на тетку Джемму. Толстые губы его растянула злорадная усмешка, и стали видны выпирающие желтые клыки.

— Ы-ы-ы… — просипела тетка.

— Ы-ы-ы, — передразнил бродилец и высунул тонкий язык.

Откуда-то издалека, где есть солнечный свет и жаркий ветер, послышались шаги. Послышались да и сгинули — бродилец даже не моргнул, все так же таращил злые зенки, узкий зрачок все расширялся и расширялся, пока не заслонил для тещи Пьеро Ленивца весь мир.

Кто-то ступил на порог. Ступил — неправильно сказано, скорее проскользнул в дом, словно полевая змейка. Но бродилец учуял, обернулся, выпустив тетку Джемму из желтого плена, ощерился на нового гостя.

Он стоял у двери, и, моргая, привыкал к сумраку комнаты. Солнечный луч, протянувшись с улицы, косо падал на загорелое до красноты лицо, высвечивая блестящую струйку пота на шее. Рыжеватые патлы взъерошены, губы потрескались. Выглядел пришелец, точно бродяга с большой дороги, одет был простецки: в серую рубашку-камичи и солдатские штаны. Оружия же при себе не имел никакого, ни ножа, ни шипастой дубинки, ни даже палки.

Бродилец заерзал и угрожающе зашипел, радуясь новой жертве. Человек удивленно приподнял брови, поморщился. Вздохнул. Веки его чуть сощурились, губы зло раздвинулись, обнажая красные резцы…

А после тетке Джемме примерещилось.

Будто бы голубые глаза гостя вдруг потемнели, заволоклись слепой облачной пеленой, а после брызнули нечеловечьим желтым отсветом.

Будто бы бродилец задергался, точно мошка, попавшая в паучью сеть, и завыл, тщетно пытаясь сдвинуться с места.

А человек шагнул вперед и, вытянув здоровенные ручищи, резким движением рванул голову бесовской твари набок. Затрещали кости…

Игла вонзилась в тело пониже левой груди, и тетка Джемма осела у очага на глинобитный пол, почуяв напоследок вонь горящего масла. Так и ушла…

— Очнись! Очнись же ты!

Так и вернулась.

Кто-то сунул под нос склянку, и в ноздри потекла такая ядреная вонь, что тетка Джемма икнула и открыла глаза, а заодно и рот — чтоб легче дышалось.

— Другое дело…

Смердящая склянка убралась от лица. Тетка Джемма ошалело огляделась и обнаружила, что лежит на топчане у стенки, а прямо над ней стоит женщина, небрежно держа двумя пальцами узкий синий флакон. Да не просто женщина — джиори, благородная дама. Это Джемма смекнула сразу.

Возраста женщина была среднего, зрелого: не юная дева, но и до старости еще далеко. Красивая — не здешней, быстрой и жгучей красотой гор, а какой-то плавной, величавой, что если уж дается, то не увядает долгие годы. Волосы — густые, темно-каштановые, собраны в аккуратную прическу и покрыты тонкой золотой сеткой, в которой кое-где дрожали, будто ягоды, красные камни. Лицо — правильное, с чистой бледной кожей, казалось безмятежно спокойным, но карие глаза взирали на тетку Джемму так пристально, с напряженным интересом, что поневоле делалось чуточку не по себе.

Женщина молчала, и тетка Джемма вдруг обмерла, начав припоминать.

— Глотай!

Тетка отпила из протянутой серебряной фляги. Вино, до противного теплое, но на диво душистое, с примесью какой-то неизвестной чудесной терпкой пряности, прошло по горлу — и ступор сгинул, боль от сердца отлегла.

В комнатке они были вдвоем. Ни бродильца, живого ли, мертвого ли, ни нечаянного спасителя. Было ли? А, может, привиделось от зноя?

Вот только плавает дым от пригоревшей жаровни, да то место на глинобитном полу, где сидел бродилец, обильно полито коричневой жижей из колодца — вон и ведро стоит.

На дворе слышались голоса и конское фырканье.

Тело ныло, а душа маялась в сомнении. Где сон, где явь? И что делать — уж не лучше ли смолчать покуда? Те места, где объявлялись твари, люди почитали дурными, нечистыми. Ну, как такая слава пойдет про ее виноградник? Кто тогда купит вино?

Словно прочитав ее мысли, дама наклонилась и проговорила:

— Кто убил бродильца?

Тетка Джемма вздрогнула. Значит, не привиделось. Значит, правда.

— Не знаю, джиори, — пробормотала она, чувствуя, как тяжело двигается язык, — Всеми Благими клянусь, не знаю, кто он.

— А что знаешь? — терпеливо спросила дама. — Говори.

Тетка Джемма кое-как собрала воедино раскатившиеся, точно горошинки, воспоминания. Лепешки, масло, бродилец и его желтые зенки… Дама слушала очень внимательно, и лишь когда Джемма добралась до странного гостя, переспросила:

— Зубы красные⁈

Тетка снова поклялась. Дама выпрямилась и неторопливо прогулялась по комнатке, осматривая скудную обстановку и словно в раздумье поджимая губы. Остановилась у оконца, расстегнула застежку серого плаща и, сняв его, перебросила через руку. Джемма тревожно следила с топчана, не преминув, однако, удивиться непривычной одежде. Не то чтобы она каждый день видывала аристократов, но те благородные дамы, что жили в ближайшем городке, так не одевались. Ни тебе тюрбана, ни пышного платья с высокой талией и узкими рукавами.

Ладно еще безрукавка мягкой серой замши с высоким воротником и шнуровкой у горла, ладно сорочка тонкой льняной ткани, чьи рукава были самым небрежным образом подвернуты, обнажая руки почти до локтя. Смотрелось оно красиво, пусть и изрядно подчеркивало все прелести. Но вот юбка… Тетка Джемма аж глаза вылупила, глядючи на такое непотребство. Это и не юбка была вовсе, а словно бы широкий отрез темной ткани, обернутый вокруг бедер и закрывавший ноги лишь до щиколотки. При каждом резком движении ткань распахивалась, но, вместо того чтобы открывать приличный для женщины подъюбник, являла узкие портки, в какие не каждый мужик рискнет обрядиться, и высоченные, но весьма изящно сшитые сапоги.

Затейники они, эти благородные…

— А что, женщина, где твои родичи?

Теща Джемма встревожилась. Чего она удумала?

— Знамо где, джиори, — пробормотала она. — Как и все, на источник Монте Россо подались, вода-то сами видите, какова…

В этот момент во дворе послышался сдавленный вскрик и ругань. Темная тень метнулась мимо оконца к двери. Дама резко развернулась, выдергивая из ножен при поясе кинжал. Блеснуло тускло-серое лезвие. Плащ, словно бы сам собой, обмотался вокруг левой руки от локтя до запястья.

— Бабушка!!!

Дурочка Ненча рванулась в дом, но здоровенный детина в черном выкинул вперед руку, загораживая дорогу. Латная перчатка ударила в косяк так, что с потолка посыпалась солома. Ненча врезалась в руку, согнулась, и латник не медля сгреб ее, удерживая за пояс. Девчонка зашипела, как разъяренная кошка. Джемма вскрикнула и — откуда только силы взялись! — птицей сорвалась с топчана.

— Твоя? — спросила женщина, указывая на перепуганное порождение Пьеро Ленивца острием кинжала.

— Моя, моя, — торопливо подтвердила Джемма, чуя, как колотится сердце. — Внучка. На дальнее пастбище послана была за козами смотреть…

— Бабушка-а!

— Отпусти ее, Клаас. А ты, дитя, не вздумай вопить — уши режет. Жива твоя бабушка, не съел ее никто. Поняла?

Ненча торопливо кивнула и шмыгнула носом. Рядом с верзилой латником она казалась еще меньше обычного: отвратительно рыжая, нечесаная, веснушчатая (вся в отца!) сутулая девчонка с дикими глазищами и тонкими, словно прутики, руками. Тринадцать — а на вид и десять не дашь. А ведь вроде кормим…

Латник разжал ручищи, и девчонка метнулась под бок к Джемме. Прижалась. Тощее тело била дрожь.

Женщина убрала кинжал обратно в ножны. Коралловые бусины четок на запястье щелкнули одна о другую. Латник прислонился к косяку, сложив руки на груди. Весь вид его явно говорил: дернетесь — огребете!

Джемма углядела ящерицу на плаще и наконец к вящему своему испугу начала понимать. Перевела взгляд на благородную даму, сложила вместе дорогую и непривычную одежду, бутылочку с вонючим снадобьем, коралловые четки, кинжал и слышанные байки. А напоследок присмотрелась и осознала, что перстень на безымянном пальце правой руки — с зеленым камнем.

Понимание стало полным. Ноги как-то снова ослабли.

— Так, значит, она на пастбище, остальные в Монте Россо? Или еще кто остался?

— Н-нет, — пробормотала Джемма, — все ушли. Одни мы здесь, джиори.

— И когда вернутся?

— Да не ранее завтра, джиори. Путь-то неблизкий.

— А до ближайшей фермы сколько?

— Да миль с пяток по тропе за кустарники. Но она тоже пустая. Все ушли за водой.

Женщина снова прикусила губу. Еще раз прошлась по комнате, пошевелила узким носком сапожка закопченную жаровню.

— Слушай и запоминай, — обратилась она к тетке Джемме. — Тварь, что лежит снаружи, сожгите сразу же. Лучше в яме, чтобы после кости засыпать землей. Уксус есть? Обойди дом кругом и обрызгай уксусом стены. Поняла?

Тетка Джемма поспешно кивала. Ненча жалась к ней, но глазами так и впилась в благородную даму. Даже забыла, как дрожать.

А та двинулась к двери, но внезапно у самого порога обернулась. Глаза — темные, глубокие, осенние — в упор уставились на тетку Джемму.

— Как твое имя?

— Джемма. Джемма с Козьего пригорка, джиори.

— Что ж, Джемма с Козьего пригорка, — понизив голос, проговорила женщина. — Не забудь главное. После заката покрепче закрой ставни и задвинь засов.

Теща Пьеро Ленивца аж закашлялась. А дама, не прощаясь, пошла прочь. Латник, ровно приклеенный, двинулся следом — только ножны чикветты по косяку шаркнули.

И остались лишь дым да жаровня горелая.

И как теперь лепешки печь, скажите на милость? Ни сил, ни настроения. Одно расстройство.

Ненча завозилась под ее рукой.

— Бабушка… А, бабушка… Это что же? Это же она, да?

Джемма покрепче прижала внучку к себе, слушая, как фыркают, удаляясь, лошади.

— Молчи. Она и есть. Саламандра.

Глава вторая
Нежданные гости

Выйдя из дома на истоптанный круг подворья, Эрме перешагнула через обезглавленный труп бродильца, вскочила в седло и пустила Блудницу через низенькие воротца в колючей изгороди и дальше по накатанной тропе вдоль края виноградника.

Она никак не могла продышаться. Чад пригоревшего масла заполнил легкие, и жар предвечернего неба казался спасением. Даже та вонь, которую уже начинало источать тело бродильца во дворе, не смогла поспорить с гарью внутри комнаты. Казалось, волосы и одежда пропитались насквозь. В бассейн бы сейчас окунуться, с тоской подумала Эрме, снова накидывая на голову шелковый шарф и застегивая плащ у горла. Или принять ванну с апельсиновыми лепестками. Или встать под горный водопад и чувствовать, как струи бьют по плечам и спине…

Честно говоря, сгодилась бы уже и бочка дождевой воды.

Блудница недовольно фыркала, но шла резвее прежнего: лошадей все же удалось напоить, пусть вода и была смешана с грязью: колодец уже вычерпали почти до дна. Легионеры процедили муть через шарф и рискнули сделать по паре глотков и наполнить бурдюк. Эрме не смогла себя заставить даже пригубить.

Все еще слепящий солнечный свет жег сквозь резную листву, лозы шуршали, усики винограда цеплялись за белую гриву Блудницы. Кто-то уже прошел здесь совсем недавно: в пыли виднелись следы грубой обуви, лозы кое-где были обломаны, а в паре мест Эрме заметила на земле алые пятна.

Когда показался сложенный из камней столбик — межевая мета, обозначающая конец надела Джеммы с Козьего пригорка, женщина остановилась, дожидаясь, пока подъедут легионеры. Здесь следовало решить, куда двигаться дальше.

Тропа, укатанная грубыми тележными колесами, уводила влево и вниз, туда, где вдали за реденькими рощицами белела полоса тракта на Монте Россо. Дорога была пуста — все, кто шли в обитель к единственному надежному источнику питьевой воды, предпочитали двигаться вечером и даже ночью, благо луна еще не совсем сошла на нет. Позади обреченно шелестели лозы.

По правую же руку лежала серая скальная проплешина — одна из множества в этой части долины. За века пронизывающие ветра содрали отсюда почву, точно плоть с костяка, и обнажили скелет земли во всей суровой простоте. Порода частью растрескалась и осыпалась, но среди каменного крошева тут и там выделялись крупные серые выступы, плоские и гладкие, словно из-под зубила каменотёса. На одной такой плите темнело пятно.

Эрме расстегнула сумку, притороченную к седлу, и достала оттуда зрительную трубу. Навела, старательно щурясь.

Человек лежал неподвижно, точно статуя на крышке саркофага. Он закинул левую руку за голову, а правой прижимал к лицу тряпку, как будто пытался остановить идущую носом кровь.

Эрме, поморщилась, представив, насколько должен раскалиться от солнечного жара камень. Нужно либо совсем спятить, чтобы выбрать такое место для передышки, либо совсем обессилеть. Но шкура на спине и пониже припечется в любом случае.

Позади послышался перестук копыт. Эрме обернулась. Курт Крамер первым выбрался из-за поворота. Остальные догоняли.

— Где башка? — спросила Эрме.

— У Ройтера, — отозвался Крамер и, помедлив, продолжил: — Монерленги, ребята спрашивают: обязательно эту дрянь с собой тащить? Воняет ведь уже. Все равно до дома не довезем.

— Обязательно, — отрезала Эрме. — И еще сильнее завоняет. Но домой мы не попадем нескоро.

— А в обитель ведь не впустят, с такой-то мерзостью, — добавил Крамер.

— А в обитель и не поедем, — сообщила Эрме.

Крамер открыл рот, но ничего не сказал, а вместо этого направил коня вперед, потеснив Блудницу, встал посреди дороги у межевого столба и положил руку на эфес чикветты.

Вовремя: навстречу по тропе поднимались конные.

Все шло через задницу. Так уже который раз едва слышно ворчал себе под нос Вейтц, и Томмазо чуть ли не впервые в жизни был согласен с непутевым щитоносцем. Не такого он ожидал от своей первой инспекторской поездки.

Они тащились по дороге почти целый день, до обидного сократив время сиесты. Управляющий, джиор Микеле Трандуони, совсем размяк и уныло колебался в седле, словно подтаявшее лимонное желе, то и дело отирая пот со щек. Однако мантию с оторочкой из черной лисы упорно не снимал всю дорогу. Встречные крестьяне сразу сдергивали шапки. Пока не исчезли. Не шапки, конечно, а крестьяне. Вместе с шапками.

После обители Монте Россо, стоявшей на Ничейной земле, как только они миновали перевал и спустились мимо пограничного поста в долину, местный люд как вымер. Лишь дважды Томмазо замечал по склонам крошечные белые домики, спрятавшиеся под тенью пинии или желтой акации, да раз где-то в отдалении коротко взлаяла собака и только. Даже спросить дорогу стало не у кого.

— Дикие места, — проговорил Лукас ван Эйде. — Задворки Тормары. Не ждал бы я здесь толку…

— Мы обязаны освидетельствовать имущество, — просипел джиор Трандуони. — Я не желаю тащить невзысканные долги в следующий отчетный год. Если ваш прежний управляющий был столь небрежен, это его просчеты. Не мои.

Он в который раз вытянул из рукава заскорузлый от пота платок и промокнул лоб.

Сам Томмазо тоже мучился от зноя в своей суконной темно-синей курточке. Мучался, но терпел. Он знал правила. Цвета банкирского дома должны быть видны всякому: они не праздные гуляки, а люди на службе. Только наемники наплевали на все предписания, и в Монте Россо даже стащили бригантины. Сейчас, правда, натянули обратно. Томмазо, будь его воля, выговорил бы за такое вопиющее нарушение правил, но джиор управляющий смолчал. Значит, помни свое место, ученик.

Он и помнил. Качался в седле, чувствуя, как солнце печет затылок, а когда поднимал голову, то видел уши своего мерина и спину джиора Трандуони. Дорогущий воротник запылился — черная лиса посерела.

Внезапно конь джиора управляющего стал на месте, да так резко, что Томмазо пришлось изо всей силы дернуть поводья мерина. Тот обиженно наддал задом, и ученик едва не перелетел через лошадиную голову, но тут Вейтц бесцеремонно поймал его за шкирку, дернул назад, удерживая в седле.

— Куда прешь, дурень косорукий! — с презрением буркнул щитоносец. Томмазо вырвался, весь мокрый, чувствуя, как лицо обдало жаром стыда, кое-как подобрал поводья и только сейчас понял, что именно послужило причиной столь резкой остановки.

У межевого столба выстроились всадники. Они напрочь перегораживали дорогу. В первый миг с перепугу Томмазо подумал, что напали разбойники, которыми, как уверяли в Каррано, просто кишели склоны Ламейского нагорья. Но эти черные латники смахивали на разбойничью банду так же мало, как долбанный Вейтц — на умного человека. Отчасти они напоминали ту стражу на пограничном посту в Монте Россо (по крайней мере гербом Виорентийского герцогства на одежде), но эти были крепче, внушительнее. Опаснее.

Нас больше, подумал Томмазо, пересчитав латников. У нас десять бойцов (себя и джиора Трандуони он не учитывал, поскольку драться — удел необразованного солдатья). Однако успокоения такие мысли отчего-то не принесли.

Наконец крайний справа всадник — высокий мужчина с лицом жестким, как кирпич, и скучающе-равнодушными глазами — произнес:

— Кто такие?

— Кто спрашивает? — раздраженно отозвался Лукас ван Эйде. Командир наемников с утра пребывал в отвратительном настроении и явно искал повода для потасовки. Томмазо стало не по себе.

— Капитан Черного легиона герцога Джезарио Виорентийского Курт Крамер спрашивает, и больше он спрашивать не станет! — почти не повышая голоса, ответил солдат, и тут, к радости Томмазо, вмешался джиор Трандуони.

— Мы мирные путники, джиор капитан! — торопливо воскликнул он. — Я Микеле Трандуони, управляющий отделением Банкирского дома Фоддера в Форлисе, а это мои люди. Мы совершаем путешествие по делам банка!

— Разрешительные грамоты, — все тем же ровным тоном сказал Курт Крамер.

— Оформлены и заверены, — успокоил его джиор Трандуони. — Томмазо, предъяви!

Томмазо торопливо сбросил с плеча сумку, готовясь вытащить свиток с удостоверяющей печатью пограничного прево. Грамота давала добро на пересечение границы чужого государства с отрядом сопровождения числом до дюжины. Где же она? Где? А, вот…

— Не стоит, джиор Трандуони, — услышал он глубокий мелодичный голос. Женщина, что до того момента держалась за спинами латников, подала свою лошадь вперед. Джиор Микеле насторожился, словно фотренская борзая, выпрямился в седле, приосанился и даже попытался втянуть живот, что являлось задачей невыполнимой. Лукас ван Эйде только презрительно поморщился, глядя на эти старания, и Вейтц, подражая наставнику, фыркнул.

Томмазо же смотрел на женщину и пытался оценить, что она из себя представляет. Он не мог сказать, молода она или нет, красива или нет (серый шарф полностью окутывал голову и плечи, оставляя только глаза), но он отлично видел, что шарф этот тончайшего шелка и стоит соответственно, что и плащ не из дерюги. И что лошадь — ладное серое создание — вообще беррирской породы, благороднее (и дороже) которой в Тормаре не бывает.

Словом, чем больше Томмазо смотрел, тем сильнее ощущал, что они нарвались на неприятности.

— И какие же дела привели управляющего столь почтенного банкирского дома в наши дикие места? — спросила женщина. Джиор Трандуони слегка замялся, но тут Курт Крамер сделал весьма заинтересованное выражение лица.

— Видите ли, прекрасная незнакомка, — любезно ответил джиор Трандуони. — Дело наше самое скучное. Мы ловим злонамеренного должника.

— Как занятно. А если чуточку подробнее?

— Можно подробнее, дамочка, — Лукас ван Эйде смачно сплюнул в пыль. — Пять лет назад один ушлый паскудник взял займ и решил, что может не отдать. Сделал ноги. Сгинул, чтоб его. Недавно наш человек встретил этого парня в порту Фортьезы и, естественно, доложил по начальству. С той поры мы и разыскиваем говнюка…

— Лукас! Как можно! Дама…

— Этого негодного человека.

— Но разве это не дело вашей стражи? — удивилась женщина. — Отчего же вы, почтенный джиор Трандуони сами предпринимаете столь утомительное путешествие? И отчего вы решили, что ваш должник скрывается в этом унылом, выжженном солнцем краю? Есть места куда привольнее и многолюднее.

— Ответ на оба вопроса прост: как оказалось, этот парень имеет здесь имущество. Ранее этот момент весьма небрежно упускался из виду прежним руководством нашего отделения, но после моего назначения на должность была проведена ревизия просрочек, и…

— И выяснилось, что с вашего беглеца есть что содрать? — пророкотал Курт Крамер.

— Да чтоб ваша братия столько ждала, да ни в жизнь не поверю! — подал голос еще один всадник.

Вот здесь Томмазо был с ним согласен. Как он ни ломал голову, но столь странное поведение прежнего главы отделения туда не укладывалось.

Женщина подняла ладонь, призывая к молчанию.

— Имущество? Здесь, в долине Монте Россо? — спросила она с внезапным напряженным интересом. — Вы уверены, джиор Трандуони?

— Именно так. Он указал, что является господином замка… замка? Как называется эта дыра, Томмазо? — щелкнул пальцами управляющий.

— Кастелло Кобризе, джиор, — осмелился блеснуть своей отменной памятью Томмазо.

Женщина рассмеялась.

— И что, за все эти годы вы и впрямь не проверили, правда ли это? — весело спросила она

— Эти сведения были подтверждены подписью нашего бывшего управляющего, оформившего сделку, джиори. Мы не имеем основания сомневаться в подлинности…

— Вы что, имеете в виду, что этот ублюдок наплел с три короба? — рявкнул Лукас ван Эйдэ, впиваясь в женщину злым взглядом.

— Не то чтобы совсем наплел, — голос женщины все еще был смешлив, но глаза ее сделались серьезными. — Замок Кастелло Кобризе действительно существовал. Четыре столетия назад. Он стоял где-то в той стороне, — рука, вокруг запястья которой были обвиты четки, указала вправо, туда, где за скальными проплешинами и сплошной стеной колючего кустарника подымались красные склоны Ламейи, заросшие непролазным лесом. — Кастелло Кобризе был полностью разрушен во время землетрясения. Теперь там живут разве что дикие козы да птицы. И этот ваш должник никак не может быть джиором замка.

— Да кто вы такая⁈ — рявкнул Лукас ван Эйде. — Что мы, как идиоты, слушаем неизвестно кого⁈

— Лукас! — возопил джиор Трандуони. — Где твоя учтивость⁈

Черные латники дружно положили руки на оружие. Томмазо сглотнул.

— Что ж, джиоры, пора представляться…

Женщина скинула шарф на плечи.

Красивая? Томмазо ни пяди не понимал в такой странной материи, как женская красота. Но от женщины словно распространялось ощущение властности.

— Я Эрмелинда Диаманте ди Гвардари графиня ди Таоро, — проговорила женщина, и, глядя в ее бесстрастное лицо, Томмазо понял: всякие шутки кончились. — Здесь я представляю Его Светлость герцога Виоренцы, Таоры и Армини Джезарио Второго, моего кузена. Все что я говорю сейчас, должно расцениваться как официальный ответ его светлости банкирскому дому Фоддеров. Земли долины Монте Россо принадлежат непосредственно герцогской короне, за исключением Фортецца Чиконна, господином которой является наш вассал барон Феррис. Если вы желаете получить письменное подтверждение, вы вольны обратиться в канцелярию Реестровой палаты в Виоренце. Я развеяла ваши сомнения, джиоры?

Ее речь произвела сильное впечатление. Джиор Трандуони весь как-то обмяк, словно бурдюк, в котором проткнули дыру. Лукас ван Эйде выругался сквозь зубы (крайне неразборчиво и с осторожностью). Наемники перешептывались.

Вейтц толкнул Томмазо пальцем под ребра. Его глаза горели.

— Во нарвались! Это ж Саламандра! — прошептал он. — Дыши через раз, сморчок: говорят, ей убить — как стакан вина выпить!

Кажется, этот факт вызывал у щитоносца восторг. Вейтц вообще был слегка помешан на оружии и кровопролитии. Дурень на голову ударенный.

— Я слышал иное, — пробормотал Томмазо. — Говорят, она покровительствует тамошней школе лекарей…

— Видел четки? — не унимался Вейтц. — Видел?

— Ну, видел, — ответил Томмазо.

— Она, говорят, человека ими задушила. Как гароттой, прикинь?

Томмазо прикинул. Поглядел на руки графини ди Таоро, на тонкие запястья, на узкие ладони с длинными пальцами. Не верилось, что ей достанет силы затянуть узел на чьей-то шее и держать достаточно долго.

Это было из того же разряда, что невзысканный вовремя кредит, оформленный под сомнительного слово нищего лжеца. Глупо, нелогично и необъяснимо, как и вообще весь мир за пределами банка. Стоило ли вникать в подобные странности? Томмазо сомневался.

На правой руке графини ди Таоро мерцал перстень с зеленым камнем. Та самая Искра Гвардари?

Он так отвлекся на болтовню Вейтца и свои мысли, что не расслышал вопрос джиора Трандуони. Зато расслышал ответ.

— Это нежелательно, — твердо заявила Саламандра. — Мой совет: возвращайтесь в обитель Монте Россо. В противном случае я именем герцога отзову вашу грамоту, что повлечет определенные… последствия для вашего отряда. Повторяю, вы можете отправить своего гонца в Виоренцу, но я не позволю вооруженным наемникам слоняться по долине и ломиться в каждый дом без повода.

Джиор Трандуони и Лукас ван Эйде сблизили головы и принялись совещаться. Лукас ван Эйде недовольно стучал кулаком по колену, джиор Трандуони качал головой, отчего щеки у него смешно тряслись. Вейтц что-то бубнил. Томмазо не слушал. Он вдруг ощутил усталое разочарование. Все пошло через задницу — с самого начала. Жизнь за пределами конторы по-прежнему оставалась тупой и неприятной штукой.

— Мы возвращаемся, ваша светлость, — объявил наконец Микеле Трандуони. — Но позвольте узнать: не направляетесь ли вы сами в обитель? Я почел бы за честь сопровождать…

Даже здесь он пытался выглядеть любезным кавалером.

— О нет, благодарю, — отозвалась Саламандра. — Я, знаете, как и вы — охочусь. Легкой дороги, господа!

Пожалуй, в голосе ее звучал тончайший оттенок насмешки.

Лукас ван Эйде первым развернул коня. Наемники последовали его примеру. Особо расстроенными они не выглядели: слишком жарко, чтобы обнажать мечи.

— Да, джиор Трандуони, окажите любезность… Скажите: как зовут этого вашего злонамеренного должника? Должна же я знать, кого повесить за столь непростительную ложь?

— Йеспер Варендаль, — отозвался джиор Микеле, оборачиваясь. — Также известный как Йеспер Зубоскал.

— Какое интересное имя, — равнодушно заметила Саламандра, но Томмазо мог поклясться, что она добавила что-то еще. Не очень лестное.

— Какое интересное имя, — сказала Эрме, чувствуя, как сердце ускорило стук. — Наглец, — прошептала она. — Шалопай, не знающий меры.

Как он сказал, этот наемник? «Недавно наш человек встретил его в порту Фортьезы». Корабли с Маравади чаще всего возвращаются именно туда. Был ли Зубоскал один? Или нет? Слуга вернулся, но где же господин?

Какая тебе разница, Эрмелинда Гвардари, одернула она себя. Все давно забыто и засыпано пеплом и солью. У тебя есть свои дела, и они куда важнее. И нечего здесь раскисать от одного напоминания…

— … дорога, — проворчал Крамер, и Эрме моментально вернулась к реальности.

— Что ты сказал?

— Я говорю: скатертью дорога! — повторил легионер, кивком указывая на удаляющийся отряд. — Катитесь, пока целы, живоглоты.

— Банки полезны, Курт, — заметила Эрме. — Ты и сам знаешь. Правда, иногда они зазнаются, и тогда следует вовремя бить по жадным рукам.

— Может и так, монерленги. Но, сдается, эта синяя шваль здесь не к месту.

Эрме невесело улыбнулась. Крамер слишком долго служил ее семье, чтобы не понимать подоплеки слов и дел.

— Ты прав, Курт. Арнольфини, Ларони, Медео — все эти банки Виоренца примет у себя. Но Фоддеров здесь не будет. По крайней мере, пока я могу этому помешать. Пусть идут, откуда пришли.

— Тогда отчего наши чиновники вообще выдали грамоты? — недоуменно спросил Клаас. — Не пускали бы и все. Пинком под зад и пусть катятся с того склона перевала.

— Они подданые Гордейшей. Это слишком малый повод, чтобы ссориться с Акульим садком.

— Это, брат, называется политикой, — пояснил Курт Крамер. — Когда вроде бы и войны нет, но и с миром туговато. Привыкай, здесь так часто бывает. После обмозгуешь.

— Дозвольте спросить, монерленги, — встрял Эйрик Штольц. — Мы, что и впрямь на Монте Россо не двинемся? Или вы так сказали, чтоб от этого жирдяя отвязаться?

— Ты скверно слушал, Эйрик. Мы сегодня охотимся.

— Без сокола и без собак? — с некоторым подозрением спросил Крамер. — Это на кого же?

Капитан, как и другие легионеры-греардцы, довольно мало знал об милых особенностях тормарской фауны. Увы, сегодня придется восполнять пробелы.

— На довольно пакостное зверье. Видишь ли Курт, к моему глубокому сожалению, бродильцы — твари стайные.

Глава третья
Ночная охота

Обратный путь казался нестерпимо унылым. Усталые лошади тащились по белой дороге, поднимая пыль. Наездники кашляли. Солнце медленно, но неуклонно склонялось к выжженым горам, и оставалось только надеяться, что скоро оно упадет за край мира.

Мерин все больше и больше отставал, пока наконец не оказался самым последним в кавалькаде. Томмазо пробовал его подгонять, но скотина, даром что холощеная, была на диво неуступчивой. А, может, просто вымоталась.

— Эй, сморчок! — окликнул его Вейтц. — Ты что? Совсем поплыл?

Джиор Трандуони оглянулся, недовольно сжав губы.

— Томмазо! Что ты плетешься⁈ Догоняй!

Мерин не поддавался. Наконец один из наемников не выдержал и ожег животину плетью.

— Пошел!

Мерин опомнился, и Томмазо, вздрагивая от тряской рысцы, наконец подобрался к голове отряда.

— Вы только погляньте! — издевательски приветствовал его Вейтц. — Сидит, как мешок с репой. Сумку застегни, клерк несчастный!

Что⁈ Томмазо схватился за ремень и обомлел. Сумка и врямь была нараспашку. Учетная книга и перетянутые бечевами свитки болтались как попало, выскочив из гнезд-отделений.

— Я застегивал, — растерянно пробормотал Томмазо. Джиор Трандуони затряс щеками.

— А ну проверь, разгильдяй! — приказал он.

Томмазо торопливо поставил сумку на седло и принялся перебирать документы, чувствуя, как душа медленно скатывается в пятки. Кожаный футляр, перевязанный синей лентой, исчез.

— Ну!

— Недостает свитка… с разрешительной грамотой, — запинаясь, проговорил он.

— Растяпа! — возопил джиор Трандуони.

— Я застегивал, — снова пробормотал Томмазо, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. — Я помню…

— Возвращайся и ищи! — джиор Трандуони был в ярости. — Лукас, выделите солдата для сопровождения.

— Мои люди не воробьи, чтобы без конца сновать туда-сюда! — раздраженно ответил ван Эйде. — Ваш сопляк просрал бумаги, пусть сам и ищет!

Они уставились друг на друга, словно рассерженные псы, готовые оскалить зубы.

— Дозвольте, я его сопроводю… сопровожу! — внезапно встрял Вейтц. — Я легкий, и потому мой конь еще не слишком устал.

Томмазо насторожился: такая щедрость души была странна для Вейтца. Но ужас от допущенной промашки и тревога оттого, что придется возвращаться в негостеприимные пустынные места одному на ночь глядя, перевесили всю неприязнь.

Лукас ван Эйде смерил взглядом Вейтца. Щитоносец капитана почитай его личный слуга: Вейтц чистил его оружие, приглядывал за конем и стаскивал с пьяного командира сапоги. Возможно, поэтому ван Эйде был расположен к парню на пядь больше, чем к прочим людям на земле.

— Ладно, — согласился он. — Мы станем лагерем недалеко от границы. Чтобы к утру были на месте, сопляки!

Эрме сидела, прислонившись спиной к стволу дымного кедра, и смотрела на солнце, наполовину ушедшее за горб Ламейи. Тень от древесной кроны простиралась далеко, давая укрытие и людям, и лошадям. Легионеры валялись на траве, лениво переговариваясь. Стефан Ройтер так и вовсе дремал, прикрыв лицо беретом. И правильно делал: на сегодняшней вечеринке он будет главным заводилой.

Чуть ниже на обширной плоской террасе на сложенной из булыжников горке лежала голова бродильца. Резкий запах доносился даже сюда, усиливаясь с каждой минутой, но ничего не поделаешь — это был единственный надежный способ выманить всю стаю.

Застывшие желтые глаза слепо таращились. Бродилец был самцом: они в отличие от самок, вылезали на сумеречный, а иногда и на предзакатный свет. То, что разведчик выполз чуть ли не в полдень, весьма настораживало Эрме: ни в одном известном ей труде, посвященном этому представителю нечистого мира тормарской Язвы и ее окрестностей, не было упоминания о столь нетипичном поведении. Возможно, какая-то патология. Жаль, но предъявить тело в Школу для изучения не выйдет. Тео Верратис бы покопался…

Место для засады выбрал Крамер, и Эрме была полностью согласна с его доводами. Дымный кедр был крепок и раскидист, и с его ветвей можно было без труда следить за пространством внизу. Луна поднимется по левую руку и будет только в помощь.

Оставалось лишь ждать, пока не сгустятся сумерки.

Чтобы отвлечься, Эрме принялась сочинять письмо Джезу. В уме, разумеется, поскольку примостить чернильницу и лист бумаги было некуда.

Его светлости… и так далее… и так далее…

' Дорогой Джез!

Моя поездка получается куда более продолжительной и беспокойной, чем можно было бы предположить. Я позволю себе отбросить мелкие дорожные неприятности, неизбежные в любом путешествии, и перейду сразу к основному вопросу.

Вся долина Монте Россо так же, как и долина Ривары, страдает от зноя, так непривычного для здешней весны. Однако, если окрестности Ви о ренцы отчасти спасает близость полноводной реки, то здешние места лишены такого блага и вынуждены довольствоваться мелкими речушками и ручьями, уже истощившими свои запасы влаги. Впрочем, надеюсь, землеописание собственной державы ты прекрасно помнишь и без пояснений…

Положение серьезное, Джез. Пыльные бури прошлись по долине жесткой щеткой. Возможно, благодатные дожди смогли бы спасти лозы от окончательной гибели и позволили бы рассчитывать на второй урожай пшеницы, но, увы, горизонт бесконечно чист, что делает эти надежды призраками, готовыми рассеяться от лучей безжалостного солнца. Со всей уверенностью могу утверждать, что со сбором налогов здесь возникнут сильные затруднения. При самом же неблагоприятном развитии событий следует ждать голод и все те последствия, что он принесет…'.

Эрме задумалась, не усилить ли последние строки, чтобы мальчик полностью осознал тяжесть ситуации. Нет, не стоит. Джез, увы, слишком жизнерадостен, он скорее сочтет, что это лишь ее всегдашние мрачные предчувствия. Вот казначею джиору Арнольфини она отпишет во всех подробностях, чтобы он постарался как следует донести до своего повелителя, насколько опасен голодный бунт.

Арнольфини будет в ярости — страна лишь год назад погасила долги, оставленные герцогом Алессандро. Казна полупуста, а тут еще новые расходы… Но зерно лучше закупать сейчас: цены и так уже поднимаются, а к осени взовьются до небес.

Нет, пусть казначейство само чешет затылки, выискивая звонкую монету. У нее сейчас другая цель.

«… Я приняла решение по возвращении в Фортецца Чиконна, не следовать назад в Виоренцу, а двинуться в Тиммерин к подножию Ступеней, в известном тебе направлении…».

А это значит, еще пару недель без возможности работать в Башне, без книг и без приличной ванны. Тоскливая перспектива.

«А вообще, Джез, твоя кузина в свои почтенные тридцать восемь лет сидит под деревом на забытом Благими склоне и ждет, пока не наступит ночь и твоя земля не явит мерзость из чрева своего…»

Нет, это она уж точно не напишет. Только сомнительной славы ловца тварей ей недоставало к ее и без того богатой и разносторонней репутации. Джез обожает такие истории, он обязательно выспросит подробности и превратит незначительный эпизод в невесть какую байку. Лучше промолчать.

Солнце ушло. Вечер наступал, ясный и неотвратимый.

— Куда они могли отправиться? — едва различимо пробормотал Вейтц.

— Что⁈ — рассеянно отозвался Томмазо, с трудом отрывая вгляд от земли, камней и пропыленной придорожной травы. — Не отвлекайся. Она должна быть где-то здесь. Не могла же…

— Далась мне твоя бумажка! — рявкнул Вейтц. — Зад ей подотри, когда найдешь!

Томмазо удивленно взглянул на щитоносца.

— Разве ты не сам вызвался вернуться со мной? Что ж теперь бесишься?

— Я вызвался сопровождать тебя, недотепа, — надменно возразил Вейтц. — Стеречь твою унылую рожу. А свитки свои сам ищи. Не отыщешь — выпорют, как галерника. То-то будет забава… Давай-давай, пырься в землю!

И он встал на стременах, впиваясь взглядом в поросшие лесом склоны.

Томмазо закусил губу. Поведение Вейтца настораживало и бесило, но сейчас его куда больше заботила судьба свитка. Кожаный футляр словно провалился сквозь эту жесткую потрескавшуюся землю прямо в огненные глубины Бездны.

Отчаяние Томмазо возрастало с каждой минутой. В том, что его высекут, он не сомневался: в школе Каррано новициев секли методично, с дотошностью соотнося тяжесть проступка и количество розог, пока каждый не начинал понимать, что состояние его спины напрямую зависит от его собственной разумности и осмотрительности. А еще Томмазо знал, что плетки не вынесет: боли он боялся ужасно, еще с той глупой и дикой, добанковской жизни.

Как он мог потерять бумаги? Как⁈ Он, считавшийся образцовым учеником⁈

Шея задеревенела. От жары, усталости и головной боли ломило виски. Солнце ушло, и длинные мягкие тени протянулись по дороге, затрудняя и без того безнадежные поиски. Томмазо свешивался с седла, шевеля палкой лопухи на обочине и поднимая ветки акации, но тщетно.

— Все, — внезапно сказал Вейтц. — Приползли.

Несмотря на поглощенность своим занятием, Томмазо уловил в его голосе расстроенные нотки. Он выпрямился и осмотрелся.

Прямо над ними высился черный межевой столб. Они добрались до того самого места, где днем встретились с Саламандрой. Дальше искать смысла не было, а значит, плетей не миновать. Томмазо был готов разрыдаться.

— И что, — едва сумел пробормотать он. — Повернем назад?

Вейтц снова привстал в седле, дернул плечом и внезапно с шумом, по-собачьи, принюхался.

— Чуешь, сморчок? Паленым несет. Где-то близко люди.

Томмазо и сам уже ощущал отчетливую вонь. Откуда-то из-за пригорка подымалась струйка дыма. Кто жжет костры в такую жарищу?

— Давай-ка проедемся подале, — неожиданно мирным тоном предложил Вейтц. — Может, добудем ужин себе. И кони устали. И кто знает, вдруг это те, кто там живут, подобрали твои долбанные бумаги?

Томмазо было все равно, куда идти. Плети никуда не денутся. Годился любой повод оттянуть неизбежное.

— Давай, — пробормотал он, и щитоносец торопливо пнул своего жеребца пятками, заставляя взбираться по склону.

Дом под плоской соломенной кровлей прятался в тени апельсинового дерева и казался полностью безлюдным. Двери и окна были открыты настежь. Просторный двор с каменным колодезным кругом посередке испещряли следы подкованных конских копыт, в колоде для скота запеклась грязевая корка. Вокруг стояла душная вечерняя тишина. Где-то звенела назойливая оса.

Вонь ощущалась гуще, но дым исчез. Казалось, где-то поблизости недавно жарили мясо, и оно попалось, как говорится, с душком. С сильным таким, аж до тошноты.

Вейтц досадливо поморщился, толкнув стоящее на краю колодца ведро.

— Э! — крикнул он. — Селяне⁈

Ответом была все та же тишина. Вейтц спешился и, важно держа ладонь на рукояти ножа, прошел к раскрытой двери. Повел носом.

— Во уксусом-то прет, — заметил он и, стукнув по дверному косяку в знак приветствия, шагнул в дом.

Томмазо остался в седле. Отчего-то этот мирный деревенский домик настораживал. Зачем Вейтц полез внутрь⁈ Ну как сейчас появятся местные, засучат рукава да и покажут заезжим, как шастать без спросу по усадьбе. А то ведь и вилы возьмут…

В его деревне чужакам не радовались. Вряд ли здесь иначе.

Словно подтверждая его подозрения, где-то заскрипела калитка, и послышалось клацанье. Томмазо брезгливо поморщился: он прекрасно знал этот звук. Так клацает гнилыми зубами бедность. Сандалии-стукалки с подошвами из коры медной пинии и веревочными завязками надевали только полные нищеброды, кому не по карману были приличные сандалии из бычьей или свиной кожи, не говоря уже о более добротной обуви. Ниже падать было некуда — босиком в Тормаре рискнул бы бродить лишь полный идиот.

Такое убожество носили родители Томмазо, его братья и сестры, вся его родня. Носил и он сам до того невероятного дня, за который он каждое утро и вечер возносил благодарные молитвы всем Девяти.

Звук бесил, как бесит скрежет железа по стеклу.

Из-за дома показалась грузная женщина в домотканой серой одежде. Юбки были поддернуты и подвязаны передником, как всегда делают простолюдинки, отправляясь на работу в поле, так что взору Томмазо предстали толстые икры и тяжелые ступни с синими линиями вздутых вен. Рукава сорочки были подвернуты, обнажая сильные обветренные руки. В левой женщина держала лопату, в правой — здоровенный кол для подвязки лоз, которым упиралась в землю, словно посошком. Она шла медленно, словно вконец взопрев от тяжкого труда.

— Вейтц! — громким шепотом воззвал Томмазо. — Вейтц, вылазь немедля!

Вторя его словам, конь щитоносца топнул копытом и заржал. Женщина подняла голову.

— Вы еще кто такие? — недовольно произнесла она. — Чего надобно⁈

— Мы… мы… водички, — пробормотал Томмазо, — Попить…

Из дома показался Вейтц. В руке он держал ломоть лепешки и ожесточенно работал челюстями.

— Водички попить⁈ — взревела женщина. — А ну пошли прочь, ворье!

Кол поднялся и со свистом рассек пустоту у виска Томмазо. Тот чудом успел увернуться — видать, взыграла память об отцовских оплеухах.

— Тише, бабка! Тише! — завопил Вейтц. — Я просто зашел посмотреть, не случилось ли чего! Как так — дом настежь!

— Твое какое дело⁈ То за месяц ни одной чужой рожи — а то весь день ломятся!

Она снова занесла кол и так крутанула острием, что Вейтц шарахнулся прочь и, не удержавшись на ногах, шлепнулся на задницу. Он тут же вскочил, весь красный от злости и унижения, и, сдернув с плеча арбалет, размахнулся им, словно дубинкой, и заорал:

— Стой, карга! А то врежу!

Женщина задержала руку, готовую ударить. Медленно опустила кол и оперлась на него. Вытерла лоб и пристально осмотрела юношей. Томмазо показалось, что взгляд ее скользнул по форменным синим курткам, задержался на арбалете Вейтца и отметил нож на его поясе.

— А что, ребятки, — внезапно успокоившись, сказала она. — Проголодались?

— Монерленги! — негромко позвал Крамер, и Эрме открыла глаза. Надо же, сама не заметила, как задремала. Слава Благим, сон пришел пустой, смутный. Даже не отпечатался в памяти, что было большой редкостью.

— Что, Курт? — спросила она, потирая щеку, на которой явно отпечатался след древесного корня. — Пора?

Крамер кивнул и протянул ей руку, помогая подняться с земли. Другие легионеры бродили поблизости, потягиваясь и проверяя оружие. Лошадей уже отвели чуть дальше, привязав на полянке в окружении частого колючего кустарника.

Над миром плыли короткие сумерки. Загорались звезды. Дышать стало чуть легче. Недолог был тот момент, когда ночь зальет все вокруг своими чернилами.

— Собрались, — проговорил Крамер, и легионеры выстроились у кедра. Эрме отстегнула с пояса фляжку и протянула капитану.

— Каждый по глотку, — велела она, и фляжка двинулась по кругу, чтобы через минуту вернуться — почти пустой.

— Пошли, — прозвучал приказ, и Ройтер первым двинулся к кедру. Вцепился в ветви, легко подтянулся и взобрался на нижний сук, быстро перебрался повыше, на заранее облюбованную позицию, уселся поудобнее. Устроил на колене заряженный арбалет.

— Готов, — отрапортовал он. Эйрик Штольц вмиг последовал его примеру. Эрме приподняла руки, позволяя Курту подсадить себя — сама бы она не дотянулась, даже подпрыгнув. Клаас Крамер уже ловил ее под локти.

— Лет двадцать не лазала по деревьям, — заметила Эрме, усаживаясь на высоте пятнадцати пьед над землей. — Ничего. Упаду — лететь недолго.

Курт Крамер хмыкнул, занимая место по соседству.

Засада готова. Теперь оставалось лишь ждать.

— Вкусно ты, тетка Джемма, стряпаешь, — заявил Вейтц, облизывая пальцы. — Прямо заправский повар.

Томмазо промолчал. Еда, на его вкус, была самая что ни на есть дикарская: лепешки из грубой, наполовину ржаной, муки, жареные стебли золотого лука и какая-то непонятная подлива бурого цвета. Но даже будь они на приеме в герцогском палаццо и угощайся отборными яствами, Томмазо не смог бы проглотить ни куска: не лезло. Завтрашний день внушал тоску. Выпорют. Обязательно выпорют…

Вейтц же жрал в три горла и, против всякого ожидания, вел себя без особой заносчивости, даже напротив, сделался на свой лад любезен. То ли устал собачиться, то ли еще что…

За столом они сидели вчетвером — откуда-то с огорода приплелась веснушчатая замурзанная девчонка, изумленно воззрилась на новые лица и, повинуясь легкому бабкиному шлепку, молча упала на лавку. Так и сидела, вытягивая из своей плошки хрусткие луковые побеги, жевала и исподлобья зыркала то на гостей, то на дверь. Не чаяла, видать, когда уйдут.

Не дождется, угрюмо подумал Томмазо. Вейтц твердо вознамерился заночевать здесь и, как ни странно, крестьянка была не против такого расклада. Может, надеялась на звонкую монету от банковского служивого. Это она зря — Вейтц только обещать был горазд.

— Сейчас бы испить, — мечтательно сказал оруженосец, запуская пальцы в свои патлы. — Чего легенького…

Томмазо ожидал, что крестьянка пошлет наглого вымогателя ко всем безликим тварям, но тетка Джемма встала и отправилась в пристройку-кладовую. Вернулась с глиняными чарками и кувшином. Светлая, соломенного оттенка жидкость наполнила сосуды, распространяя вокруг себя щекочущий ноздри аромат.

Вейтц пригубил напиток и, напустив на себя вид знатока, одобрительно прищелкнул языком. Крестьянка скупо улыбнулась и подошла к земляному порогу, за которым открывался вид на кусок остывшего сумеречного неба, с неясной пока еще россыпью звезд. Выглянула наружу и резко — Томмазо даже вздрогнул — захлопнула дверь.

— Ты чего? — удивленно спросил Вейтц. — Только-только посвежело чуток…

— Комарье налетит, — проворчала та, накладывая засов. — Или собаки бродячие. Шляются. В дом лезут, паскуды.

Она плотно прикрыла ставни, набросила крючок, и комнатушка погрузилась в полумрак — масляный светильник-плошка не давал толкового света. Уксусный привкус на языке сделался ощутимее. Бутыль они, что ли, разлили?

— Ложитесь спать, ребятки, — сказала тетка Джемма. — Нечего сумеречничать. И мы с внучкой пойдем.

Она турнула девчонку из-за стола, и обе направились в соседнюю комнатушку, отделенную дощатой щелястой дверцей.

— Лады, тетка, — не стал перечить Вейтц. — Доброй тебе ночи.

Он взял кувшин, свою чарку и с самым беспечным видом завалился на топчан, закинув ноги в грязных сапогах на спинку. Томмазо тоскливо огляделся: больше спального места не наблюдалось.

— А я где?

— А где пожелаешь, — фыркнул Вейтц. — Можешь на лавке, можешь на полу. Кто первым лег — того и постелька, сморчок. И ты не теплая девка, чтоб я ее с тобой делил. Огонь гаси!

Томмазо обиженно поморщился, но делать было нечего — пришлось устраиваться на лавке, подложив под голову свернутый плащ. Можно было, конечно, пойти на конюшню, зарыться в сено, но… он же не крестьянин и не бродяга, из милости пущенный на ночлег. Приличный человек ночует в доме, под крепкой крышей.

Он вытянул шею и дунул на светильник.

Минуты текли медленно. Клаас завозился, точно курица на насесте, и шепотом проговорил:

— А если они не придут? Если…

— Брат, ты чем слушал, когда объясняли? — резко оборвал его Курт Крамер.

— Придут, Клаас, — уверила Эрме. — Стая всегда идет по следу разведчика. У него вот здесь, — она коснулась себя под нижней челюстью, — железы. Они, даже у мертвого, выделяют ту вонь, которая тебя так бесит…

— А я-то думал, это башка от жары тухнет…

— На себе не показывают, монерленги, — заметил Курт. — Примета дурная.

— Что, жабры прорежутся? — улыбнулась Эрме. — Или лишние зубы?

Легионеры рассмеялись, но быстро смолкли, оборванные шиканьем Ройтера. Он вглядывался в окрестности, держа арбалет наготове.

Эрме чувствовала лопатками шершавую кору. Этот дымный кедр был куда меньше того гигантского мертвого дерева, с которого начался отсчет ее собственного, подлинного пути. Тогда тоже стояла жара, летняя, тяжкая, и годовалая Лаура постоянно плакалаи просилась на руки.Лаура…

На столе в Башне лежит неоконченное письмо — она успела написать лишь одну фразу, прежде чем посланец Джеза вызвал ее на Герцогский Совет. Чернила давно уже высохли, и ветер, пробравшись через приоткрытые окна, читает и перечитывает одни и те же слова.

Лаура, девочка моя, надеюсь, ты простишь свою матушку, за то, что ее письма так редки, но знаешь…

Она попробовала представить дочь. Почему-то она никогда не могла вообразить ее взрослой, почти девятнадцатилетней, в строгом белом плаще послушницы Сестер Времени. Нет, навязчивая память всегда подкидывала тот момент, когда они впервые расставались в весеннем саду, и пятнадцатилетняя Лаура, застыв в оплетенной плющом арке, глядела ей вслед со своей загадочной мечтательной улыбкой.

Честно говоря, все эти годы Эрме надеялась, что девочка передумает. Но срок близился, а Лаура так и не решилась выбраться из своего уютного, скрытого за прочными стенами, мирка. Большой мир, его потрясения и предательства слишком напугали этого ручного птенца…

«Знаешь, девочка моя, мир так переменчив. Ничего прочного, ничего надежного».

Эрме мысленно скомкала ненаписанную страницу.

Нет, девочка моя, лучше тебе об этом не напоминать.

Через час Томмазо измучился вконец. Лавка была жесткой и узкой, лежать было жутко неудобно, да еще и ноги свисали, когда вытянешь. И что самое обидное, мучился лишь он один.

Зараза Вейтц вовсю сопел носом. Наверно, весь кувшин вылакал, со злостью подумал Томмазо, не раз за этот час слышавший, как оруженосец прикладывается к чарке. Женщины сперва возились в своей каморке, но вскоре тоже улеглись и примолкли.

В комнате стояла душная тьма, наполненная дымком очага, запахами уксуса, жареного лука и вина. Надрывно звенел комар-пискун, и Томмазо отчего-то не сомневался, кого он изберет своей жертвой.

Окно, что ли, открыть? Плевать на комарье, все равно не спать, зато уксус перестанет есть губы. Томмазо приподнялся на локте, сел, потирая лицо.

Шлепанье. Легкое, едва различимое, словно ребенок бьет ладошкой по столу. Вот, снова и снова, и звук идет снаружи.

Томмазо отнял руки от лица. Прислушался. По ту сторону двери кто-то был. Кто-то бродил у порога, приближался, шлепая по стене, по косякам и двери, и тут же отскакивал, словно играя. Собаки? Но ни одна собака не будет так себя вести…

Шлепанье усилилось. И что самое жуткое: теперь оно слышалось сразу и у порога, и под окном и по правой стене. Невидимые ладони ударяли в глинобитные стены, точно в барабан.

Томмазо продрал озноб. Сразу, словно всплыв из темного колодца, вернулись все слышанные в детстве рассказы, все те страшилки о жутких порождениях Язвы, которыми матери по горло пичкают детей.

Благие, сейчас же весна… Гнилые ветра еще спят, воды чисты и все грязные твари таятся по своим логовам. Или не таятся⁈ Или пришли по его несчастную душу⁈

— Вейтц! — осторожно позвал Томмазо. — Вейтц, просыпайся!

Вейтц не слышал. Он повернулся на бок и безмятежно похрапывал. Чувствуя, что вот-вот разрыдается, Томмазо вскочил с лавки и принялся трясти щитоносца.

— Вставай! Вставай! Встава-ай!

Шлепанье нарастало. Резкое, словно частая дробь дождя. Словно ладони сжались в твердые кулачки, готовые проломить стену.

— Сдурел⁈ — Вейтц спросонья рванулся и отвесил Томмазо сильнейший тычок в лицо. — Порешу, сморчок!

Томмазо откатился к очагу. Кровь из рассеченной скулы текла на губы. Вейтц во мраке застыл на месте, выставив руки для обороны, и вслушивался в перестук, часто дыша.

— Что за шутки⁈ — проревел он, хватая со стола арбалет. — Кто ломится⁈

Внутренняя дверь распахнулась, в глаза ударил свет. Томмазо загородился рукой, зажмурился, отползая в угол.

В проеме стояла тетка Джемма, бледная, с собранными в узел волосами и железной лопатой на изготовку. За ее спиной, словно взъерошенный котенок, жалась девчонка. Глаза ее были дико вытаращены, в одной руке — мотыжка, в другой — светильник с горящим фитильком.

Тетка Джемма оглядела комнату.

— А ну, ребятки, — недобрым шепотом сказала она. — Ну-ка заткнулись.

И Томмазо внезапно понял, что кроме Вейтца, никто в доме не спал.

Луна ползла по небосводу, точно усталая галера. Говорят, на Мраморном архипелаге есть поверье, что ночное светило — призрачный корабль, перевозящий души с берега бренного мира на берег вечный. Оно плывет по небу, меж звездами и планетами, словно меж островами, собирая пассажиров и постепенно погружается все глубже в темные воды вселенной, наполняясь грузом сомнений, страстей, пороков, пока не перевернется под этой тяжестью в новолуние. Те, кто сумеет отбросить все лишнее, ненужное, земное, доплывают до обетованного берега, а остальные…

Благие, что только не лезет в голову! Призрачный корабль, надо же… Человек, который рассказал ей эту легенду, сам оказался ненадежным и лживым, как месяц, и так же легко исчез в тумане времени, как меркнет месяц при наступлении дня. Может, и впрямь лежит где-нибудь на морском дне — ведь не зря же Йеспер шатается по Тормаре в одиночку! — и жадные крабы давно полакомились его наглыми бледно-зелеными глазами. (Эрме передернуло при этой мысли).

И только память продолжает выбрасывать воспоминания, словно прибой — обломки разбитого при кораблекрушении корабля. Щепки, ни на что не годные, но такие острые…

Сегодня поистине день колкой щепы.

— Ш-ш-ш, — Стефан Ройтер вскинул кулак, привлекая внимание. — Слышите?

Они насторожились, но поначалу ничего не услышали. Дымный кедр легонько качал ветвями, фыркнула вдали лошадь, стукнув копытом.

— Вот, — Ройтер поднял палец. — Вот. Снова. Оно?

Теперь и Эрме различала, как шелестят камешки под плоскими ступнями.

— Да, думаю. Оно. Они.

— Ну, Стефан, не подведи, — сказал Крамер. — Сделай все чисто.

— Не бойся, командир, — хмыкнул Ройтер. — Главное, чтобы болтов достало.

Он вскинул арбалет и принялся искать цель. Эрме приподнялась, отодвинув нависшую ветку. Лунный свет давал возможность различать кустарник на дальнем краю поляны и ближнюю осыпь, но тени были глубоки. Создания ночи привыкли таиться в тени, но сейчас им придется показаться, пусть и на короткое время.

— Слева, — прошептал Курт. — За валуном.

Ройтер только кивнул. Он, видимо, выжидал, пока цель не приблизится. Эрме и сама теперь различала приземистые силуэты, копошащиеся на склоне. Один, второй, еще двое…

Она чувствовала странное спокойствие. Это всего лишь охота, пусть дичь в этот раз непривычная. Но в сущности, чем это отличается от засады на черного горного медведя? Лукавый Джез постоянно таскал ее на медвежьи травли. Однажды она даже сидела на помосте с копьем, вот так же поджидая добычу.

Тени двигались на краю поляны, словно не решаясь приблизиться. Все труды по естественной истории Тормары, сами по себе весьма путанные и спорные, сходились в одном: бродильцы неразумны. Жажда человеческой плоти выводит стаю наружу из подземной норы и заставляет следовать за вожаком-разведчиком, как стадо овец — за старым бараном. Если бы не странная способность парализовывать внимание жертвы своим близоруким желтым взглядом, они были бы не опаснее мелкого волка с лавовой пустоши. Самые простые и незамысловатые твари из всей проклятой фауны Язвы.

Разглядят ли они, что вожак мертв? Или почуют? Испугаются? Или все же подойдут ближе? Ветер сопутствовал людям, но насколько тонко чутье тварей, Эрме могла лишь догадываться.

Одинокая тень, припадая к земле, поковыляла через террасу к каменной горке. За ней двинулась другая, третья… Эрме видела, как напряглась спина Ройтера. Легионер выцеливал дичь.

Щелкнул спусковой крючок. Болт врезался в тело, отбросив бродильца шагов на пять, и тот же миг Крамер ударил кремнем, высекая огонь. Комки горящей промасленной пакли полетели вниз, на камни, высветив бледные оскаленные морды и синюшные тела. Клаас уже зажигал факел.

Ройтер бешено крутил ворот арбалета. Вот он снова вскинул его, и новый болт ушел в полет и отыскал цель. Эйрик Штольц решил не остаться в стороне и бросил в одну из тварей кинжал. Попал в бедро, и бродилец, завыв, заметался, ударился боком о камни, упал, суча лапами и истекая кровью.

Ворот работал снова — Ройтер явно намеревался подтвердить славу самого быстрого арбалетчика в Легионе. Еще две твари кинулись врассыпную, шлепая между камней. Свистнула стрела, тварь споткнулась на бегу и упала, как подкошенная.

— Вон еще один! — заорал Штольц. — Удирает!

И, не совладав с азартом, он вырвал у младшего Крамера факел и спрыгнул наземь.

— Эйрик! — крикнул капитан, но Штольц уже в три прыжка преодолел расстояние до каменной горки, схватил булыжник и со всей силы запустил в спину бродильца. Эрме поморщилась, услышав, как омерзительно хрустнули кости и как тело покатилось вниз по склону.

Настала тишина, прерываемая лишь хрипением раненой твари. Эйрик Штольц повыше поднял факел, освещая поляну, вытянул из ножен чикветту и, подойдя к бродильцу, быстро ткнул острием.

Хрипение прекратилось.

Ройтер опустил арбалет. Лицо его было невозмутимо.

— Мишени кончились, монерленги?

— Да, Стефан, — ответила Эрме. — Удачная охота, джиоры.

В стае редко когда бывало больше пяти-шести особей. И если они не напали все разом, значит, или больше никого и не было, или оставшийся был стар или слишком слаб. Если такой и высунется из норы, то в конце концов крестьяне добьют его сами. Основное дело они сделали. Долина Монте Россо очищена от дерьма.

Завтра вернемся в Фортецца Чиконна, подумала Эрме, спрыгивая наземь прямо в руки капитана Крамера. Пара дней передышки — и в Тиммори, дела не ждут.

Она вышла к каменной горке. Голова бродильца таращилась на разгром, учиненный его стае.

— У него зубы не ядовитые? — спросил Штольц с края поляны. — Я выбью парочку — парням в роте показать…

— Не вздумай! Весь будешь в этой слизи, а мыться негде.

— Как скажете, монерленги, — отозвался он обиженно-дурашливым тоном. — А я-то ожерелье собра… Монерленги…

Голос Эйрика звучал придушенно, словно легионер подавился. Эрме оглянулась и увидела, как Штольц пятится, выставив чикветту перед собой.

Сначала она различила только тьму за камнями, мглу, в которой теплой россыпью зажглось множество светлячков.

И лишь миг спустя пришло понимание.

Глава четвертая
Битва под Козьим пригорком

— Ушли⁈

Вейтц стоял у порога, лицом к двери, выставив арбалет перед собой. В рыжем свете лампадки лицо его казалось очень бледным. Лоб усеивали капли пота. Девчонка, прижавшись к оконной раме, вслушивалась в ночные шорохи. Мотыжка в руке ходила ходуном.

— Ушли, — подтвердила она тонким голоском, и Томмазо внезапно понял, что это первые ее слова, сказанные за вечер. — Как есть сгинули.

Томмазо выдохнул, не веря в собственное счастье. Он совсем уж приготовился отдавать душу Благим, но внезапно дробь ударов, терзавшая стены, разом смолкла. Он откинул голову назад и пребольно врезался затылком в ножку топчана.

Вейтц обернулся. Лицо его исказила гримаса ярости, столь знакомая Томмазо.

— Ты, карга! — рявкнул он, направляя арбалет на крестьянку, стоявшую посреди комнаты. — Ты куда нас заманила⁈ На какую погибель⁈

Голос его срывался на крик. Глаза были злыми и мутноватыми. Палец подрагивал на крючке. Он же пил, с ужасом подумал Томмазо. Сейчас палец дрогнет, нажимая, и тогда… Томмазо даже зажмурился, чтобы не видеть. Девчонка у окна издала негодующий вопль.

Но тетка Джемма не сробела.

— Чего ты, малый? — успокаивающим грудным голосом произнесла она. — Чего взбеленился? Чего стрелой тычешь? Уймись, малый…

Томмазо в жизни не слышал, чтобы с Вейтцем кто-нибудь так разговаривал. Он ожидал взрыва бешенства, но щитоносец уставился на тетку Джемму, как будто доселе не видел, потом бросил арбалет на лавку, оперся кулаками о столешницу и грязно, самыми последними словами, выругался.

— Я, может, вам, ребяткам, жизнь спасла, — все тем же тоном продолжала тетка Джемма. — Что ежели б вы с ними где-то на воле повстречались, а? Я все сделала, как монерленги велела. Дверь заперла, ставни заперла…

— Монерленги? — Вейтц снова вскинул голову. — Саламандра⁈ Она здесь была⁈ Куда она отправилась⁈

— Была, — подтвердила крестьянка. — А куда пошла, не ведаю. То ее светлости дело…

— А эти…они куда деваются? — рискнул спросить Томмазо.

Тетка Джемма помрачнела.

— Кто ж знает. Здесь этой пакости лет пятнадцать как не видывали… Как теперь будем жить… с такой дрянью в соседстве…

— Где лаз на крышу? — Вейтц снова взялся за арбалет, закидывая ремень за спину.

— Там, — тетка указала на внутреннюю каморку, и щитоносец, едва не столкнув женщину с дороги, бросился туда. — Сморчок, посвети!

Лаз на крышу — обязательная деталь любого тормарского сельского дома. На крыше сушат травы, вялят виноград на изюм, а летом так и спят, если не донимают комары. Для чего он понадобился сейчас, когда снаружи, возможно, еще бродят ночные твари⁈

— Сморчок, чтоб тебя!

— Ты чего, малый? — тетка Джемма сама взяла светильник и пошла за щитоносцем. — Чего задумал? А ну, перестань!

Вейтц ее не слушал: он стоял на деревянной лесенке в углу и уже отодвигал щеколду. Толкнул люк — в душную вонючую теплынь каморки ворвался поток свежести. Вейтц взбежал по ступенькам и — идиот несчастный! — исчез в проеме люка.

Тетка Джемма опустилась на широкий топчан, укрытый мятым лоскутным одеялом.

— Ой, малый, — пробормотала она.

Томмазо остановился на пороге каморки, не решаясь двинуться следом, и в этот момент кто-то толкнул его в плечо. Девчонка! Она протиснулась внутрь и, насупившись, ринулась мимо бабки к лестнице.

— Ты-то куда⁈ — тетка Джемма поймала ее за ворот рубашки, но девчонка вывернулась угрем. Сандалии застучали по ступенькам, и спустя мгновение уже было слышно, как хрустит солома.

— Эй, сморчок! — раздалось с крыши. — Слабо тебе⁈

Томмазо, чувствуя, как все тело протестует, осторожно протиснулся мимо женщины и медленно, словно на позорный помост, полез. Ноги стали, словно ватные.

Они же сумели, говорил себе Томмазо. И ничего. Бродильцы уже ушли. Ничего не случится, не случится, не случится… Шепча эти слова, как заклинание, он добрался до отверстия люка, перевалился через край, и кое-как поднялся на ноги. Колени еще противно подрагивали.

После пропитанной уксусной вонью комнаты ночь поражала обширностью пространства и тишиной. Убывающая луна видела над виноградником и темными лесистыми склонами. Отчего-то сразу привиделись времена, когда он вот так же ночевал на крыше. Век бы не вспоминать.

Вейтц, держа арбалет под рукой, стоял у кроны апельсинового дерева.

— Ишь ты, выполз, — пробормотал он, когда Томмазо, опасаясь приближаться, замялся поодаль. Но слова эти прозвучали почти равнодушно, словно мысли щитоносца были заняты другими вещами.

Девчонка сидела на соломе, свесив ноги вниз. Томмазо подошел ближе, осторожно огляделся. Никакого движения. Серое полотно двора выглядело совершенно так же, как вечером. Разве что колодезное ведро валялось на земле. Апельсиновые деревья позади дома стояли в безмолвии.

Куда ушли твари? Появятся ли они еще, или Томмазо повезет, и он уберется из этой проклятой долины раньше?

Солома шуршала под ногами. От нее еще шло дневное тепло.

Справа, на склоне блеснула вспышка огня. Исчезла. Блеснула снова. Вейтц насторожился, вытянулся, вглядываясь, но долина снова была темна и спокойна.

Текли минуты, но ничего не менялось. Томмазо уже надоело топтаться на крыше, и тут ветер донес крик. Неразборчивый, приглушенный расстоянием, он повторился вновь. И вновь — уже тише.

Томмазо сжался, не зная, куда прятаться.

— Где⁈ — рявкнул Вейтц. Девчонка вскочила, ткнула пальцем куда-то за виноградники, что-то тараторя.

Ни слова больше не говоря, Вейтц подбежал к краю крыши и спрыгнул вниз. Приземлился на пятки, мягко, точно дикий кот, мотнул башкой, вскочил и бросился к конюшне. Томмазо в полном ужасе следил, он пытается сбить замок, на который предусмотрительная тетка Джемма заперла лошадей и коз.

Девчонка сдавленно пискнула и прыснула к люку. Послышались негодующие вопли тетки Джеммы, оконные ставни ударили о стену, и девчонка перелезла через подоконник, бренча связкой ключей.

Сандалии-стукалки процокали через двор, где Вейтц все еще пытался с помощью колышка вырвать петли кованой накладки. Девчонка сунула щитоносцу ключи, тот мигом расправился с замком и вбежал внутрь. Заржала лошадь, истошно заблеяли козы.

Томмазо ошеломленно замер, не понимая толком, что случилось. Внизу, в доме ругалась тетка Джемма: кажется, она (еще одна безумная!) снимала дверной засов.

Наспех оседланный жеребец вылетел из конюшни. Вейтц, приникнув к гриве, направил его к колючей изгороди, всадил шпоры в бока. Конь прыгнул над оградой и спустя миг уже исчез за поворотом тропы.

— Ой, малый, малый, — пробормотала тетка Джема, отворяя дверь. — Куда ж ты⁈ Дурная голова у твоего дружка, парень. Отчаянная. Не удержится на шее.

— Он мне не дружок, — пробормотал Томмазо, садясь на краю пристройки на корточки. У него не было ни малейшего желания высматривать, куда понесло долбанутого щитоносца. Дождаться бы утра и убраться восвояси. Пусть выпорют. Зато не сожрут.

Тетка Джемма взглянула на него снизу, с порога.

— Твоя правда, парень, — себе под нос произнесла она. — Не водить вам дружбы.

Вновь загремели копыта, и к изумлению Томмазо из конюшни показался мерин. На его спине без седла, управляясь лишь при помощи узды, сидела девчонка. Мерин спорой рысцой процокал к воротцам.

— Ненча, ты куда⁈ — вскинулась тетка Джемма. — А ну, стой! Стой сейчас же!

— Эй, ты! — заорал Томмазо, вскакивая на ноги и мечась по крыше. — Верни лошадь, дура!

Но девчонка, подстегнутая криками, только сильнее заработала пятками. Мерин, словно очнувшись от всегдашней своей полусонной одури, развил невероятную для такой ленивой скотины прыть и вскоре скрылся из глаз.

— Да что ж такое деется-то! — тетка поспешила к изгороди, но на полпути остановилась, пойманная одышкой, приложила ладонь к груди. Постояла, глядя на темные дебри виноградника, и, сгорбившись, поковыляла назад к дому.

— Вернется — выпорю! — услышал Томмазо бормотание.

Томмазо едва дождался, пока она войдет в дом и, торопливо сбежав по лестнице вниз, вновь запер дверь на засов. Собрался было закрыть ставни, но тетка Джемма остановила:

— Не надо…

Уселась у открытого окна на лавке, уставилась во мглу.

Томмазо упал на топчан, привалившись к стене. Ночь ползла в комнату. Дальние вскрики больше не повторялись, но все равно сердце екало при каждом шорохе во дворе. Какого рожна Вейтц понесся туда? Совсем спятил от винища? Про девчонку Томмазо и не раздумывал — дура она и есть дура!

Дорожная торба Вейтца, истрепанная, с потрескавшейся кожей, вещь под стать владельцу, — валялась в изголовье. Один из карманов порвался, и из него выкатились стертые игральные кости. Томмазо лениво подобрал их, подкинул на ладони. Вейтц вечно подбирал всякие подобные вещицы: камни, пуговицы, мелкие медные монетки не поймешь какой страны, раскрашенные карты. В торбе вечно бренчало, и ван Эйде не раз по пьяни угрожал вышвырнуть вон «лавку старьевщика». Томмазо раскрыл торбу, чтобы забросить туда кости. Пальцы разжались.

Внутри сумки, среди всякой мелкой дешевой дряни, составлявшей имущество щитоносца, лежал прекрасно знакомый Томмазо кожаный футляр, перевязанный синей лентой.

— Не смотри в глаза! — закричала Эрме. — Эйрик, не смотри им в глаза! Беги!

Но было поздно. Штольц еще пятился, но шаг его уже сделался нетвердым, замедленным. Сквозь прищуренные веки Эрме различила, как светлячки устремились вперед… и сама побежала, выдергивая кинжал, еще надеясь оттащить Эйрика и уже понимая, что не успеет.

Еще миг — и на поляну ворвалась живая лавина. Сопящая, визжащая, булькающая, она накатила на Штольца, вмиг сбив его с ног. Навстречу ей с обнаженной чикветой ринулся Крамер. Твари облепили его. Чикветта вметнулась и опустилась, расплескивая желтую кровь, еще раз и еще раз. Крамер бил наугад, чикветтой, латной перчаткой, бил, бил, бил. Где-то слева орал Ройтер — бродильцы атаковали и оттуда.

Эрме на мновение замерла в растерянности. Бродильцы, приметив новую цель, устремились к ней. Эрме, опомнившись, рванула плащ, обматывая руку. Вовремя: зубы первой твари вцепились в ткань, с треском разрывая ее. Эрме ударила кинжалом, метясь в горло. Попала — кровь плеснула в лицо, едва не залепив глаза. Вторая гадина прыгнула, ударив в живот. Эрме пошатнулась и, уже падая, успела пнуть бродильца ногой в грудь. Тварь отскочила, бросилась вновь и напоролась на выставленный кинжал.

— Клаас! — прорычал Крамер. — Уводи монерленги! К лошадям! Живо к лошадям!

Рука легионера вцепилась в плечо, рывком поставив Эрме на ноги.

— Быстрее! — крикнул он прямо в лицо.

И побежал, таща Эрме за собой. Краем глаза она увидела Ройтера, увешанного бродильцами, как затравленный медведь — собаками. Видение меркло — огни гасли, и только луна теперь освещала поле боя. Сколько же их⁈ Сколько⁈

Она выдернула руку так резко, что Клаас едва не упал.

— Стой!

— Монерленги⁈

— Стой! Я приказываю! Стой и дерись!

Никто и никогда больше не скажет, что Саламандра побежала на своей земле, бросив своих людей!

— Монерленги! — заорал Клаас, и онашарахнулась в сторону,лишь чудом увернувшись от налетевшего бродильца. Легионер взмахнул чикветтой, но сзади прыгнули еще несколько. Эрме ударила ножом, наугад, и удар не достиг цели. Ударила вновь, со всей силой, чувствуя, как лезвие ушло в мягкую плоть. Бродилец рванулся и потянул тощие когтистые пальцы к ее глазам.

Что-то тяжелое свистнуло сбоку. Эрме бросила взгляд через плечо: рядом с Клаасом возник человек — светлая рубашка серела в свете луны. Он держал здоровенный древесный сук с торчащими шипами обломанных веток.

— Берегись! — крикнул человек.

Она едва успела пригнуться. Человек ударил своей дубиной, разнося голову нападающей твари. В лицо полетели теплые ошметки. Эрме некогда было осознавать, что это такое — она просто сдернула шарф и наскоро вытерла глаза и щеки. Клаас продолжал отбиваться, и она бросилась ему на помощь, но новоявленный спаситель успел раньше. Он отшвырнул бродильца, как щенка, оставив добивать легионеру, и поспешил навстречу катящейся волне, в центре которой еще держался Курт Крамер.

Эрме бросилась следом, до боли сжав кулак с кинжалом. Только бы не выронить…

— Монерленги! — Клаас все еще пытался ее остановить, но Эрме едва различала его сбивающийся голос. В уши ворвался перестук копыт. На край поляны вылетела лошадь. Взвилась на дыбы, отчаянно заржав. Всадник скатился с ее спины, вовремя выскользнув из стремян. Вскочил на ноги. Кто это? Откуда? Какая разница, лишь бы помог!

Удар был такой, что она забыла, как дышать. Ноги подкосились, и она упала, врезавшись ладонями и коленями в каменистую землю. Кровь забарабанила в виски, и ее грохот уничтожил все иные звуки. Каждый удар сердца сотнями уколов отдавался во всем теле.

Что со мной⁈

Эрме попыталась глотнуть воздуха — хоть самую малую каплю, но он словно загустел. Подбежавший Клаас кинулся поднять ее и вдруг отпрянул, точно обжегшись.

Что со мной⁈

Перстень на безымянном пальце наливался неправильным, злым, алым светом. Еще миг и от ее ладони по земле, залитой слабым лунным сиянием, поползли тонкие — не толще волоска — едва различимые алые нити. Они расползались, словно змейки, исчезая среди камней и редкой травы, и Эрме зачарованно смотрела, как они утекают, сливаясь с тенями. Пальцы царапали землю, словно не повинуясь ее воле.

А потом, словно разорвав завесу кошмара, в уши ворвался истошный визг.

Глава пятая
После драки

Лба коснулась влажная ткань, осторожно спустилась на щеки. К губам кто-то поднес оловянную кружку — Эрме чувствовала, как металл царапнул кожу, и сквозь зубы начала просачиваться вода. Она поспешно сделала глоток, и еще, и еще… Вода была тепловатой, но чистой и с тем слабым привкусом, который свойственен здешним минеральным источникам.

Эрме открыла глаза. Она лежала под дымчатым кедром — под головой седло и ее свернутый плащ. Неподалеку горел костер — она слышала, как трещат ветки. Поблизости то отдаляясь, то возвращаясь, бродили голоса. Неужели все закончилось? И они выжили?

Рядом сидел Курт Крамер. В свете огня его лицо казалось маской — пот, пыль и кровь из множества царапин смешались и превратились в грязную корку. Заметив, что Эрме очнулась, капитан снова поднес к ее губам кружку, и Эрме прикончила воду двумя долгими глотками.

С другой стороны, чуть в отдалении к древесному корню прижалась веснушчатая девчонка. Крамер сунул ей опустевшую кружку.

— Тащи еще.

Девчонка убежала. Эрме приподнялась (Крамер придержал ее за плечи) и прислонилась спиной к стволу. Огляделась и мысленно выругалась. Зрелище было не из легких. Повсюду на поляне валялись тела бродильцев. Где поодиночке, где по двое, но у края поляны они громоздились целой кучей, чуть ли не друг на друге. Значит, они все же отбились. Но как⁈ Эрме перевела взгляд на капитана.

— Что стряслось?

Крамер пожал плечами.

— Мы дрались, — проговорил он. — Я уж думал: все, сожрут. И вдруг они начали орать, как будто с них живьем кожу сдирают. И вот…

Он озадаченно указал на трупы.

— Клаас сказал, вы упали на ровном месте, и после этого все и случилось. Вы ведь что-то сделали, монерленги⁈ Да⁈

Капитан с опасливым почтением перевел взгляд на перстень. Эрме последовала его примеру. Зеленая искра одиноко мерцала на пальце — мирная, едва теплящаяся. Перстень выглядел совершенно таким же, как и всегда. Если бы не трупы на поляне, можно было бы предположить, что все произошедшее привиделось.

Она что-то сделала? Или нет? Что-то свершилось — помимо ее воли. Или в соответствии с ней — она же желала смерти этим тварям. Ясно одно — бродильцы мертвы, и умерли они не своей смертью, и преимущественно не от меча.

Поздравляю, Эрмелинда Гвардари, теперь ко всему прочему ты еще и колдунья… Голова начала кружиться.

— Возможно, Курт, — прошептала Эрме. — Возможно.

Вновь появилась девчонка — подбежала, в одной руке таща кружку, в другой — тяжелый бурдюк. Сунула и то, и другое капитану, вновь метнулась к корню, забилась за него, тараща на Эрме кошачьи глазищи.

— Откуда вода? — пробормотала Эрме, прикладываясь к кружке.

— Папаня мой привез, — пискнула девчонка и, словно испугавшись собственной смелости, спряталась глубже в тень.

— Так и есть, — подтвердил ее слова Крамер. — Крестьяне из обители возвращались. Полна повозка бочонков. Пигалица их всех сюда и развернула…

Эрме кивнула и снова принялась пить, но внезапно остановилась, пораженная новым воспоминанием.

— Где Эйрик⁈

Штольц лежал у костра на расстеленном плаще, без сапог и рубашки и с разрезанной до бедра правой штаниной. Ройтер и Клаас, тоже по пояс нагие, возились вокруг него, торопливо накладывая повязки из своих разорванных на полосы рубашек. Лицо Эйрика было бледнее полотна.

Опираясь на плечо Крамера, Эрме кое-как доковыляла до раненого.

— Как?

— Дерьмово, монерленги, — проворчал Ройтер.

Эрме и сама видела, что дело неважное. Бродильцы, разумеется, не смогли пробить кирасу и наплечники, но зубы и когти исполосовали Эйрику лицо, предплечья, бедро и голени, так что крови он потерял немало. Поохотились…

Эрме сжала губы. Неужели придется взяться за старое⁈ Одна мысль вызывала тошноту.

— Сумку седельную мою принеси, — велела она девчонке. — Там, под деревом лежит.

Та умчалась, щелкая своими сандалиями, точно танцовщица — кастаньетами.

Эрме опустилась на колени (чашечки заныли от соприкосновения с землей) и принялась осматривать Эйрика, выясняя, где кровоточит сильнее всего. Долго искать не пришлось — повязка на бедре намокала стремительно. Легионеры молча смотрели, не зная, что предпринять.

Эрме смотрела и чувствовала, как нарастает тошнота.

«Вы станете весьма недурным аптекарем и травником, ваша светлость, но к хирургическим инструментам лучше никогда не прикасайтесь. Добром не кончится. Не мучайте себя. Не тот нрав». Так говаривал ее наставник, маэстро Руджери. Тогда ее возмущали эти слова, но временем стала понятна бескомпромиссная правда учителя. А после стал ненавистен один вид изувеченной человеческой плоти.

Руджери оказался прав. Добром не кончилось.

Девчонка уже неслась обратно, таща сумку. Внутри позвякивало.

Осторожно, жеребячья твоя порода!

Крамер успел выдернуть сумку прежде, чем девчонка шмякнула бы ее оземь. Эрме порылась внутри и вытянула флакончик. Затем извлекла футляр. Раскрыла — иглы и ножи заблестели, вызывая желание немедленно вышвырнуть все к бесам.

— На руки мне плесни, — велела она, кивая на флакончик.

Клаас укоризненно покачал головой, учуяв знакомый резкий запашок.

— Лучше б вовнутрь, — пробормотал он, но приказание выполнил.

Это было новое веяние времени: Теофилос Верратис, ректор Виорентийской лекарской школы, полгода назад издал трактат «О несомненной полезности в деле исцеления жидкости горючей, методом дистилляции получаемой». Трактат вышел тиражом крошечным, для узкого круга, но сразу же был оспорен конкурентами из Фортьезы и Метофиса. Без сомнения, шум обещал быть не меньшим, чем после безумного предложения Тео опускать хирургические ножи на пару минут в кипяток.

Эрме, по праву и положению патрона школы первой получавшая все, что порождал печатный стан, нашла выводы Тео по меньшей мере занятными и решила при случае применить в деле. Но она никак не ожидала, что это будет вот такой случай.

Она взяла иглу — пальцы тряслись, как у последнего пьяницы, и не желали унять дрожь.

Курт и Ройтер переглянулись — они прекрасно поняли, в чем дело. И от этого постороннего понимания, от осознания собственной беспомощности и стыда за нее Эрме чуть не зарычала.

— Монерленги, может, лучше я, — сказал Ройтер, — я ребят пару раз штопал. Повезет — и тут справлюсь. Нить-то где?

Она молча протянула иглу. Кивнула на футляр.

— Что застыл? — рыкнул Ройтер на Клааса. — Держи его крепче. Ну, терпи, Эйрик. Как умею.

Наконец дело было сделано. Ройтер старался, как мог, и швы получились пусть кривые, косые, но вроде бы крепкие. В Фортецца Чиконна есть приличный врач, и если рукоделие не разойдется по пути…

Эрме понимала, что надо поторапливаться.

— Где, ты говорил, местные? И повозка?

— Эй, сюда, идите! — крикнул Крамер. Эрме оглянулась.

Поодаль жались друг к другу три крестьянина, остекленевшими от ужаса взглядами пялясь на место боя. Эрме и сама рада была бы вовек не видеть такого мерзкого зрелища. Крестьяне торопливо приблизились.

— Где лошадь ваша? — спросил капитан.

— Мул у меня. Там, джиор, — сказал старший, сутулый человек среднего возраста с редкой, словно кустами растущей бородой, и веснушчатым лицом, тыча пальцем вниз в сторону дороги.

— Скидывай бочонки, — приказала Эрме. — Повезете раненого в Фортецца Чиконна. Прямо сейчас, пока еще нет жары. Ройтер, Клаас, поедете с ними.

— А вы? — проговорил Ройтер.

— Мы с Куртом вас догоним. Поспешите! Если удача будет с нами, довезете до лекаря живым…

Она старалась не думать,что удача может и отвернуться. Эйрик был одним из «арантийской десятки», так же как Курт и Ройтер. Было бы жаль потерять его так глупо. По ее вине.

— Эй, Ненча! — крикнул крестьянин приказным тоном. — Ты что здесь забыла⁈ А ну, пошли! Пошли, кому сказано!

Девчонка понуро поплелась следом, шаркая сандалиями по камням. Другие крестьяне гуськом потянулись за ними. Эрме опомнилась.

— Вы двое! А ну стоять!

Они остановились, опасливо втянув головы в плечи. Несомненно, парни надеялись убраться отсюда побыстрее. Не выйдет.

— Собирайте трупы в кучу, — велела она. — Закидаете ветками и подожжете.

Парни испуганно переглянулись. Крамер подался вперед, положив руку на эфес чикветты. Это подействовало. Оружие всегда действует сильнее слов, в этом беда нашего мира. Крестьяне бочком приблизились к бродильцу, потыкали его палкой, словно боясь, что он вскочит и вцепится в глотку. Неловко наклонились…взялись… потащили…

Эрме отвернулась от этого зрелища и вздрогнула. Она лишь сейчас заметила, что все это время на поляне был еще один человек. Он сидел на камне в отдалении, казалось, безучастный к людской возне.

Эрме присмотрелась. Юноша, почти подросток. Коренастый, неровно стриженый и курносый, он горбился и крутил меж пальцами нож — лезвие то и дело тускло поблескивало. Под ногами валялся легкий самострел.

На парне была короткая синяя куртка, усаженная металлическими пластинами, темно-синие же широкие штаны — цвета банка Фоддеров. Да, кажется, он был в своре этого толстяка из Форлиса. Они, что, решили продолжить путь, наплевав на запрет⁈

— Этот еще откуда взялся? — процедила она сквозь зубы.

— Не поверите, монерленги, — отозвался Крамер. — Говорит, прискакал на помощь, когда услышал крики.

— Да неужто⁈ А где остальные?

— Говорит, вернулись к границе. Не знаю, врет или нет, но стреляет он прилично. Пару-тройку точно положил. Бойкий парнишка.

Эрме поморщилась. Только бойкого соглядатая от Фоддеров здесь и не хватало!

Она подошла к юнцу. Тот встал, не торопясь. Взглянул изподобья, словно молодой волк. Убрал нож в ножны.

— Говорят, ты смело сражался, — начала она. — Это достойное качество. Ты всегда так отважно бросаешься на помощь?

Парень выпрямился,

— Нет, госпожа, — нагло ответил он. — Только когда чую выгоду. Иначе чего марать руки?

Крамер хмыкнул за ее спиной. Эрме подняла бровь. Не такого ответа она ожидала. От юнца тянуло вином и цинизмом. Сочетание, которое Эрме откровенно презирала во взрослых и просто не выносила в сопляках, толком не нюхавших жизненной плесени, но уже напоказ прокисших. Слава Благим, ни Джеза, ни Лауру не затронула эта порча — они видели мир по-разному, но уж точно не через тусклые стекла. А Фредо еще мал…

— Настоящий наемник, — с неприязнью отметила она. — Твой цинизм столь же дешев, как то вино, что ты пил. И где же твоя выгода?

Парень прищурился.

— Я греардец, — заявил он так гордо, словно объявлял «я король мира».

— Допустим. Что дальше?

— Я греардец. Как и они.

Он кивнул в сторону Крамера.

— То есть ты желаешь стать легионером? — догадалась Эрме.

— Черный мне пойдет, госпожа, — заявил юнец. — Да и вы в накладе не будете, это уж я обещаю.

Эрме не знала, рассмеяться или разозлиться. Наглость мальчишки была невероятной, и он сам казался неотесанным и пустоватым, но все же что-то в нем было — в этой самоуверенности или в той странной надежде, что она внезапно уловила в волчьих глазах.

— Как твое имя?

— Вейтц, госпожа. И я уже два года как взрослый, восемнадцать зим разменял. Не смотрите, что тощий.

— Тебя не помешало бы высечь за дерзость, Вейтц, — заметила она. — Но дело весит больше слов. И твои сегодняшние дела искупают твои речи. Я бы могла сказать тебе: подожди пару лет и явись на плац в урочный день. Но я не стану тебе лгать. Ты служишь банку Фоддеров. Мы не берем в герцогскую гвардию никого, кто служил или служит Дражайшему Иеремии и его родне. Иногда судьба выбирает прежде, чем выбор сделаем мы сами, Вейтц.

Парень закусил губу, словно пытаясь скрыть разочарование. Глаза его вспыхнули, словно два уголька.

— Мужчина сам выбирает свой путь, — процедил он. — Болт арбалетный на судьбу!

Не говоря больше ни слова, он нагнулся, схватил самострел и бегом бросился прочь — камни шуршали, когда он сбегал по осыпи. Повисло молчание.

— Иногда я думаю, — начал Крамер.

— Не думай, — резко оборвала его Эрме. — Это вредно. Ступай, проверь, как там лошади. А вы двое, что встали⁈

Крестьяне снова взялись за свое грязное занятие. Эрме пошла напрямик через поляну, осматривая тела. На душе было мерзко. Несколько раз она останавливалась, вглядываясь внимательнее, и то, что она видела, наполняло разум сомнениями и тревогой. С каждым шагом она убеждалась: здесь на забытой Благими террасе среди виноградников случилось нечто, чему не было примеров в естественной истории Тормары. Нечто пугающее. Нечто скверное.

Я должна это обдумать. Должна понять. Должна разгадать эту загадку. Так твердила она себе, стараясь запомнить все подробности. Ничего нельзя упустить. Ничего нельзя потерять…

Эрме кружила и кружила по поляне, точно ворон над падалью. Ноги заплетались. Наконец она обнаружила, что пялится в одну точку, без всякого подобия мысли, а Крамер пристально наблюдает за ней с почтительного расстояния.

Тогда она вернулась к дымному кедру. Расстелила плащ на траве. Села и долго смотрела, как шевелятся ветви на фоне луны, пока они не начали расплываться.

Утром, подумала Эрме, опуская голову на седло. Утром, все утром…

Вейтц вернулся перед рассветом, когда небо уже серело. Томмазо услышал, как зацокали копыта на тропе, как скрипнула, отворяясь, калитка.

Они просидели молча весь остаток ночи — в темноте и неподвижности. Светильник погас. Тетка Джемма горбилась у у окна, напрасно таращась во мрак, Томмазо скорчился на топчане, постепенно наполняясь все большей злостью. Твареныш решил поглумиться! Ничего — он за это заплатит! Томмазо придумывал способы мести, один изощреннее другого, но время шло, и он невольно внезапно задумался: а что если дурень Вейтц и в самом деле сгинет или уже сгинул в сумраке, разодранный в клочки порождениями ночи⁈

И как тогда? Как возвращаться к границе одному и без лошади⁈

Один раз тишину нарушило дребезжанье тележной оси на дороге внизу. Женщина встрепенулась, но звук проследовал мимо и вскоре замер вдали. И снова потянулось время. Свежело. Светлело. И вот, когда он уже совсем уверился, что ненавистный щитоносец получил свое, гаденыш вернулся.

Тетка Джемма выглянула в окно и ахнула. Вейц был один. Мерина он вел за собой в поводу. Обе лошади шли шагом.

Крестьянка поспешила наружу. Томмазо наблюдал с подоконника. Вейтц спрыгнул наземь, тяжело ударив подметками в пыль. Он что-то сказал подбежавшей женщине, и та словно бы посветлела лицом и принялась торопливо расспрашивать. Вейтц отвечал, попутно занимаясь своим конем: поправил попону, потуже затянул подпругу, выровнял стремена. Наконец он оставил свое занятие и пошел к дому. Томмазо отскочил от окна.

Он представлял этот момент ночью. Как сплеча врежет гаденышу в морду, чтобы тот знал, как подставлять честного человека, чтобы понял, что с ним, Томмазо, нельзя играть в подлые игры. С ним вообще нельзя играть!

Вейтц вошел в комнату, и вся решимость Томмазо моментально испарилась. Оруженосец шел вразвалку, тяжело, и нагловатое лицо его казалось усталым и даже каким-то… задумчивым, что ли? Если, конечно, предположить, что Вейтц обладает способностью думать…

— Собирайся, сморчок! — позвал он. — Едем!

Затем, не глядя, вскинул на плечо ремень своей торбы. Подошел к столу, плеснул в чарку из кувшина. Залпом выпил.

— Доброе вино, — сказал он, обращаясь не к Томмазо и не к тетке Джемме, а к утреннему свету за окном. — Доброе.

Тетка Джемма молча сунула ему в руку тряпицу с парой лепешек. Тот взял с коротким кивком и, не оглядываясь, пошел вон из дома. Томмазо поплелся следом. У лошадей Вейтц остановился, развернув сверток, разломил лепешку пополам. Одну половинку скормил своему серому, другую — мерину. Раскрыл торбу, чтобы спрятать остатки. Покопался в барахле. Еще покопался. Перевел взгляд на Томмазо.

Вот все и выяснилось, подумал тот.

— Ублюдок, — проговорил он, стараясь вложить в это слово всю ненависть и презрение, на какие был способен. — Мразь и ублюдок.

Он напрягся, ожидая взрыва ответной ярости, но Вейтц со странным спокойствием улыбнулся.

— Ублюдок, — согласился он и добавил бесцветным тоном. — Зато не трус.

И это было сильнее пощечины.

Они сели в седла и двинулись прочь со двора. Уже у поворота тропы Вейтц оглянулся на домик под апельсиновым деревом и женщину, закрывавшую за ними воротца.

— Доброе вино, тетка! — внезапно во всю глотку заорал он и рассмеялся, посылая коня рысью.

Томмазо не спешил его догонять. Они сделали с милю, прежде чем оруженосец наконец соизволил придержать серого.

— Эй, сморчок! — внезапно прошептал Вейтц, когда они поравнялись. — Не вздумай сказать ван Эйде или Трандуони, что здесь было! Добром прошу — молчи!

Он быстро крутанул лезвие ножа меж пальцами, направив острие на Томмазо. Тот вздрогнул, но Вейтц уже спрятал оружие и улыбнулся своей всегдашней мерзкой улыбочкой.

Деревья устало шелестели листвой. Солнце едва поднялось, но уже ощутимо припекало. День обещал быть еще жарче предыдущего.

Эрме осторожно пробиралась по чащобе, стараясь придерживаться изначально выбранного направления. Она отправилась в путь одна, оставив Крамера на опушке — зевающего и недовольного таким ее безрассудством.

Здесь не было троп, лишь переплетения корней, покрытые бурым лишайником и опадающими ломкими листьями. Лес был так же измучен зноем, как и вся долина. Птицы молчали. Зато дышать стало легче — омерзительный чад костра, устроенного крестьянами, ветер отнес в сторону и вниз.

Как только они вернутся в крепость, она примет ванну, даже если придется собрать всю воду в городе. Сожжет всю одежду. А после найдет колодец поглубже и швырнет туда футляр с инструментами. Если бы только можно было так же выкинуть воспоминания прошедшей ночи, забыть, пустить все на самотек. Но нет, уже не выйдет…

Слева, в гуще терновника показался серый каменный бок. Эрме пошла напрямик, через заросли дикой малины. Она не сомневалась, что если кто-то и прячется в лесу, то именно в таком месте. Не сомневалась с той самой минуты, когда крестьяне сказали, что поблизости есть Стол.

Когда-то здесь, наверно, была расчишенная поляна, но сейчас малина и терн заполонили все вокруг, так что каменные плиты подымались прямо из кустарника. Пять камней стояли вертикально — все разного уровня, самый малый по колено Эрме, самый высокий — на две головы выше ее роста. Шестой камень — гладкая округлая плита — лежал на земле, и плети малины плотно обвивали его серую грудь.

Такие места называют Столами Скитальцев, и они есть везде в Тормаре. Везде, где выращивают виноград и приносят дары Повелителю лоз и его веселой свите. Осенью в последнее полнолуние перед Паучьей полночью сюда являются окрестные виноградари, молча выбивают дно бочонка, заливая камень лучшим молодым вином, и удаляются прежде чем, оно впитается в землю. В другое время сюда по доброй воле и нос не кажут.

В этот год обряд не состоится, с горечью подумала Эрме. Повелитель лоз останется трезвым.

Плита не пустовала. На сером камне вольно расселся человек и самым усердным видом начищал лезвие чикветты. Он, казалось, полностью ушел в свое занятие. Эрме остановилась неподалеку, разглядывая его.

Это был молодой человек лет двадцати пяти — двадцати семи. Высокий, стройный, атлетического сложения, но крайне небрежного вида. Серая рубашка промокла от пота и потемнела под мышками и груди. На левом колене штанина была продрана. Сапоги превратились в совершенные опорки — подметки едва держались, грубо пришитые через край.

Человек тщательно полировал лезвие и время от времени недовольно выдвигал вперед нижнюю челюсть, заросшую рыжей (в цвет волос) щетиной. Лицо его казалось красным от загара, и капли пота бисеринами блестели на высоком лбу. Бродяга бродягой, бандит бандитом. Правда, весьма миловидный бандит.

— Попался, Йеспер, — вдоволь налюбовавшись на столь сомнительное зрелище, негромко сказала Эрме.

Он вскинул голову и просиял широченной улыбкой, в белизне которой блеснул металл — нижние резцы были вставные, красного сфарнийского золота. Зубоскал — такое прозвище даром не дается.

— Доброго утра, монерленги! — проговорил Йеспер, спрыгивая со своего сиденья. — Рад видеть вашу светлость в добром здравии! Что ж вы стоите, я сейчас местечко расчищу!

Он принялся обрывать плети малины.

— Спасибо, Йеспер, я лучше здесь.

С этими словами она опустилась на древесный корень в паре шагов от Стола.

— Ну, как знаете, — он снова шлепнулся на камень, глядя на нее лучистым веселым взглядом. Эрме стоило большого труда не улыбнуться в ответ.

Человек, так вольно и удобно рассевшийся на каменном столе, был приговорен к смертной казни по меньшей мере в двух государствах Тормары. Впрочем, такие мелочи не в состоянии были отравить безмятежной жизнерадостности Йеспера Зубоскала. Йеспера Бледного. Йеспера Красавчика. Бездомного авантюриста Йеспера Ярне Варендаля.

— Пять лет тебя не видела, а ты почти не изменился, — заметила она.

— Все такой же дурак? — довольно сказал он. — Это точно, ничего не поменялось.

— Значит, ты назначил себя джиором Кастелло Кобризе? Неосторожно с твоей стороны.

— О, монерленги, это очень долгая история. Если кратко — мне срочно нужно было назвать дыру… подырее. Ляпнул первое, что пришло на ум. Язык мой — враг мой. Каюсь неистово.

В подтверждение своей речи он демонстративно шлепнулся на коленки прямо в малину. Эрме поморщилась. Паяц, как есть паяц.

— Это преступление, если ты забыл. Назови причину, по которой я тебя не повешу сей же час, Йеспер. Или не отрежу твой язык, избавив от врага. Но для начала поднимись на ноги.

— Легко назову пять, монерленги, — с широкой улыбкой согласился он, отряхивая штаны. — По степени возрастания важности. Первая: я благородного рода, меня нельзя казнить смертью простолюдина.

— Эти сказки можешь плести кому угодно, только не мне.

— Я не подданный его светлости герцога Джеза. Вы не вольны в моей жизни…

— Когда и кого это останавливало? Ты отщепенец, бродяга. Уж твой-то бывший сюзерен за тебя точно не вступится.

— Я подгадил банку Фоддеров.

— Мелочь, но так приятно.

— Этой ночью я был храбрым воином.

— Соглашусь, твое появление было своевременным, пусть ты и тянул до последнего и выбрал странное оружие. Принимается к сведению. И пятая?

— Я всей душой верю в милосердие самой доброй из женщин, что когда-либо занимали трон.

— Перестарался, Йеспер. Вряд ли кто-то в этом мире додумался бы назвать меня доброй. И я не занимала трон, слава Благим. Просто сторожила его, как цепная псина. Льстить не умеешь, — вздохнула Эрме. — А пора бы и научиться. Большой мальчик. Пригодилось бы.

— Не умею, — покаянно согласился Варендаль. — Оттого всегда говорю правду. Так я прощен?

— Я подумаю над этим вопросом, пока мы будем добираться до крепости. Идем. Крамер заждался. Заодно расскажешь про свои приключения.

Лицо Варендаля посерьезнело — словно облако набежало на солнце.

— Простите, монерленги, но я не могу сопровождать вашу светлость. Я должен в ближайшие дни попасть в Реджио, а путь еще долог. Я и так задержался.

— В Реджио⁈ — удивилась Эрме. — Ты что, пойдешь напрямик, через Ламейю⁈ Да, и что ты забыл в этой благонравной дыре⁈ Вот где тебя точно повесят!

— Я собирался пройти через земли обители, но эти засранцы в синем появились не к месту. Так что придется напрямик. Простите, монерленги, но дело не терпит.

— Что ж, если так, иди. Постарайся, чтобы тебя не сожрали черные медведи.

— Подавятся, монерленги. Смею я надеяться, что когда моя дорога приведет меня обратно в долину Ривары, меня не вздернут на ближайшей пинии?

— Надейся, — милостиво разрешила Эрме. — Веревки нынче в цене, жаль будет тратиться на твою грязную шею.

— Эта мысль будет греть мое сердце, — Йеспер поднялся на ноги. — Да, чуть не забыл. Я тут у вашего легионера игрушку подзанял, — сказал он, постучав по сверкающему лезвию чикветты. — Она парню все равно пару месяцев без надобности, а мне без оружия, что голышом посередь базарной площади встать… Позор один. Уж не взыщите. Жив буду — верну.

Эрме кивнула. Даже если бы она и была против, как бы она смогла помешать? Прости, Эйрик, но ты вряд ли получишь назад свою чикветту.

Однако она не удержалась от шпильки.

— Так же, как кредит банку?

— Придет время — верну и кредит, — с усмешкой ответил Йеспер. — С пенями и процентами. Доброго пути, монерленги.

Он поклонился и, вскинув чикветту на плечо, вразвалку пошел прочь вглубь чащи. Эрме смотрела на пятно пота, что расплывалось по его рубашке между лопатками.

— Йеспер! — негромко окликнула она.

Он резко остановился, словно уже заранее ожидая вопроса.

— Разве ты теперь путешествуешь в одиночку? — произнесла Эрме как можно небрежнее, уже презирая себя за то, что спрашивает.

Йеспер оглянулся. Лицо его приобрело серьезное, грустное выражение.

— Вы же знаете, монерленги, — проговорил он, — Говорят, что Маравади пьет жизни, словно вино. Уйдут двое — вернется один.

Он умолк с горестным вздохом.

Нет, до боли сжимая пальцы в кулак, подумала Эрме. Неправда! Я же не видела его на Лестнице. Не видела…

— Но мы же непутевые, — с виноватой улыбкой продолжил Йеспер. — Все не по-людски. Ушли двое — вернулось четверо.

Осколок второй. Люди Дороги. Глава первая. Мост Эрколэ Безумного

Солнце садилось в дым. По реке, темной, скованной грубыми булыжниками набережной, шла крупная рябь. Вода врезалась в опоры, прибивая к каменным столбам моста городской сор, и спешила дальше, к Малому порту, что располагался ниже по течению.

Сам мост (самый старый из тройки мостов города Реджио, столицы герцогства Реджийского), был назван в честь Эрколэ Первого, правителя жесткого и своенравного, который поступками своими вполне подтвердил данное молвой прозвище — Безумный. Но то были дела давнего времени. Герцог давно упокоился в замковом склепе, а каменное творение и по сию пору служило людям.

Мост был тяжел, груб, но довольно широк. По краям его громоздились узкие деревянные строения — лавки и мастерские, уныло взирающие своими подслеповатыми окошками на воды Ривары, а в центре, на проезжей части вполне могли разойтись две груженые повозки. Олицетворение голой пользы, напрочь лишенной красоты, он уступал своим собратьям во всем и считался уродливым пережитком прошлого даже в таком не склонном к изящным решениям городе, как Реджио.

Человек, что стоя на набережной Овражной стороны, разглядывал мост, был под стать и сумрачному вечеру, и неуютному месту. Высокий и плечистый, он кутался в длинный темный плащ, но такая одежда только подчеркивала основательность его фигуры. Человек напоминал каменную статую, которая внезапно обрела возможность двигаться, но не спешила этим даром воспользоваться.

Сумерки нависали над водой и городом. На другом берегу, там, где начинался Чистый Реджио, зажигались окна — почтенные горожане закончили дневные дела и вернулись к домашним очагам. Со стороны Малого порта доносились крики и взрывы хохота — там открывали двери таверны, встречая матросов и отребье с Низовий. Но здесь, у старого моста было спокойно и почти безлюдно. Прошлепал сандалиями запоздавший работяга с узелком, да погонщик провел в поводу грустного ушастого мула.

Раз, правда, из-за угла вынырнула парочка парней сомнительного вида. Но и они прогулялись туда-сюда, поглядывая на одиночку, наткнулись на спокойно-равнодушный взгляд из-под капюшона, прикинули вес кулаков да и пошли себе прочь отыскивать другую добычу.

Человек ждал — спокойно и невозмутимо, слегка опираясь локтем на парапет. И дождался.

В окошке на втором этаже унылого деревянного строения затеплился рыжий неяркий свет.

Статуя сдвинулась с места.

Человек взошел на мост. Путь был темен — единственный караульный фонарь мигал вдали, на той стороне, отмечая начало Чистого Реджио. Под ногами хрустела ореховая скорлупа. С неторопливой уверенностью человек прошагал под нависающими над головой балками, держащими верхние этажи, к нужной двери. Постучал — коротко, четко. Прислушался.

Дом молчал. Ставни, смотрящие на мостовую, были плотно прикрыты.

Человек постучал снова — громче и настойчивей.

Тишина. Не скрипели половицы, не звучали шаги. Дом словно затаился.

Человек взялся за ржавое чугунное кольцо и врезал по двери так, что она затряслась.

Ответ пришел без промедления.

— Эй ты! Громила! — послышался надтреснутый женский голос из окошка мансарды. — Еще раз тронешь дверь, и я окачу тебя кипятком!

Человек отступил на шаг, вскинув голову.

— Отворите, — проговорил он низким звучным голосом. — Я пришел по делу.

— Здесь не имеют дел с отребьем! Лавка закрыта! Проваливай!

— Я пришел поговорить с мастером Сансеверо, — настаивал человек.

— Тогда ступай на погост, что за оврагом. Антонио Сансеверо уже три года как обосновался там…

— Мне нужен мастер Сансеверо, — повторил человек. — Мастер Джованна Сансеверо.

Повисла тишина. Потом окошко со стуком закрылось. В глубине дома раздались нетвердые шаги, послышался скрип засова и наконец дверь приотворилась, выплеснув хиленький ручеек света.

— А ну-ка покажись, — потребовал все тот же надтреснутый голос. — И без шуток. Помни о кипятке!

Человек послушно откинул капюшон плаща. Внешность его оставляла довольно противоречивое впечатление. Открытое, с правильными чертами лицо казалось приятным и располагающим к себе, но в то же время словно бы излишне мягким. Круглые тщательно выскобленные щеки выдавали склонность к чревоугодию, как и намечающийся второй подбородок. Слабовольный ленивец — так, казалось, говорили эти округлые черты.

Однако с этой расслабленной мягкостью совершенно не вязался спокойный уверенный взгляд человека, знающего себе цену. Такой взгляд обычно бывает у людей, которые больше делают, чем разглагольствуют, и не боятся вызовов, которые бросает жизнь.

Но больше всего озадачивала прическа. Вопреки всем тормарским обычаям и правилам приличия человек был полностью обрит до колючей невнятного цвета щетины, что не просто изрядно уродовало его облик, демонстрируя оттопыренные уши, но и наводило на подозрения, поскольку делало заметной странного вида витую татуировку, спускающуюся от основания черепа по шее. Обычно таким дикарским делом баловались моряки, солдаты и всяческие отщепенцы, нечистые на руку. Почтенные же люди набиванием узоров на собственной коже брезговали.

Сбитая с толку, женщина пыталась увязать все эти противоречия, но, очевидно, не преуспела.

— Да уж, — проворчала она. — Рожа у тебя гладкая, сытая, а вот стрижка — в самый раз для большой дороги. Учти, если ты все же пришел грабить, то у меня не очень-то поживишься.

— С лица воды не пить, — спокойно отозвался человек. — И я не грабитель. Ну так что, впустите?

— Какое у тебя дело, неграбитель?

— Серьезное. Вдумчивое. Не для улицы.

— И с чего ты взял, что надо притащиться со своим делом сюда и тревожить старую немощную женщину?

— Один мой друг посоветовал обратиться сюда.

— И как имя этого друга?

— Бальтазаррэ Танкреди.

Женщина умолкла, словно раздумывая, и наконец резко толкнула дверь ногой, пропуская нежданного визитера в дом.

— Я Джованна Сансеверо. Кипяток наготове, — еще раз предупредила она, когда человек перешагнул порог. — Веди себя прилично, неграбитель.

— Как скажете, джиори, — все так же спокойно ответил гость.

Женщина и в самом деле держала в руке котелок, от которого подымался пар. Сальная свеча, стоявшая на табурете у двери, чадила, и гостю пришлось прищуриться, чтобы как следует рассмотреть собеседницу.

Джованна Сансеверо была немолода и казалась увядшей, как прихваченный осенними заморозками цветок. Она была высокой, пожалуй, слишком высокой для женщины и чрезвычайно костлявой, из-за чего поношенное темное платье выглядело снятым с чужого плеча. Серый платок, завязанный сзади узлом, покрывал волосы, но седые жесткие пряди торчали из-за ушей и свисали до плеч. Пергаментно-желтая кожа, резкие морщины у рта и тусклый взгляд покрасневших воспаленных глаз явно намекали на нелады со здоровьем. Рука, державшая котелок с кипятком, едва заметно подрагивала.

— Значит, Аррэ Танкреди? — проскрипела она, когда гость прикрыл за собой дверь. — Давненько не было от него вестей. Люди судачили, что он обретался при виорентийском дворе, пока Саламандра была регентом, а после исчез, как в воду канул. Я уж и сомневалась, жив ли он.

— Он жив. Не сказать, что в добром здравии, но определенно жив. И поскольку он высоко ценит ваше мастерство, то послал меня сюда.

Женщина прищурилась.

— Что, прямо так и сказал?

Гость улыбнулся.

— Он сказал: «Это старая змеища с языком, едким, как кислота, и лицом жестким, как напильник. Нрав у нее — толченое стекло, но руки — золото».

Женщина расхохоталась так громко и резко, что огонек свечи заколебался, а котелок задрожал.

— А сам-то ты кто?

— Рико, — представился человек. — Рико ду Гральта.

— Имя-то настоящее или сейчас придумал?

— Имя? Настоящее. Я не прячусь за кличками.

— И каким делом ты живешь, Рико ду Гральта?

— Я… купец.

Пауза была едва заметна: человек, словно сам был не до конца уверен в своем жизненном поприще.

— Вот как? И каков твой товар? Пенька, шерсть, вино?

— Кое-что позанятнее, — человек добродушно улыбнулся, отчего его лицо сделалось еще более круглым, а уши еще более оттопыренными. — Тайны.

— Что ж, купец, бери свечу и иди направо по коридору. И помни о кипятке, чтоб тебя!

Изнутри дом выглядел почти столь же заброшенным, как снаружи. Они прошли через лавку — тесную комнатушку с пыльным прилавком и пустыми полками вдоль стен. Свернули в узкий коридорчик. Потолки здесь были низковаты: и Рико, и Джованне пришлось наклонять голову. Гость шел впереди, держа свечу, и то и дело задевал плечом стену. На плаще уже виднелись следы желтой от времени известки.

Коридорчик заканчивался крепкой дверью. На облезлой синей краске был черным намалеван защитный знак.

— Иди-иди, — велела Джованна, и мужчина повернул ручку. В лицо ударили запахи затхлости, свечного сала и какой-то едкой щелочи. Рико поднял свечу чуть выше, пытаясь осмотреть пространство вокруг.

Это, без сомнения, было какое-то подсобное помещение. Вряд ли настоящая мастерская — работать с огнем и стеклом вблизи людского жилья запрещалось. Да и тесно здесь было до крайности. Комнатушка вмещала лишь два стола — один посредине и еще один, узкий и длинный, вдоль стены. Первый стол был чисто выскоблен и совершенно пуст за исключением огарка в подсвечнике, на втором в беспорядке громоздились книги, камни и какие-то непонятные приспособления. Все покрыто слоем пыли и оплетено паутиной.

Джованна отодвинула стул и села, откинувшись на высокую резную спинку. Мужчина последовал ее примеру, поставив подсвечник на стол.

— Ну, Рико ду Гральта, выкладывай, что у тебя за дело, — проговорила Джованна, поджигая огарок.

Мужчина кивнул и, откинув полу плаща, снял с пояса сумку. Неторопливо развязал и осторожно потряс над ладонью, поймав выскользнувшую вещицу. Перевернул и поставил на стол.

— Вот оно, мое дело.

Джованна Сансеверо наклонилась, прищурив левый глаз и склонив голову набок, как ворона, что присматривается к добыче.

Это был малый — не больше пяди — сосуд изящной формы. Он напоминал глиняные или оловянные стаканчики для воды или вина, но был чуть более вытянут и изготовлен из черного полупрозрачного материала. Этот-то материал в первую очередь и привлек внимание Джованны — она взяла сосуд в руки и поднесла ближе к огню, разглядывая с выражением озадаченного интереса.

Внутри прозрачного черного цвета таились темно-красные искры. Они словно выплывали из глубины, когда сосуд поворачивали перед огнем, складываясь в причудливый растительный узор. Но стоило отдалить бокал от источника света, как икры таяли, и единство узора исчезало. По кромке шла буквенная вязь, угловатая, тоже, казалось, сложенная из множества искр-черточек. Идеальную гладкость изделия нарушал единственный крошечный скол, прерывающий надпись.

Джованна долго наблюдала, как письмена то пропадают, то появляются вновь.

— Отменная работа, — наконец проговорила она с искренним восхищением. — Интересный стиль. Техника совершенно незнакомая. Наши местные так не делают. И рукастые шельмецы из Валладентэ, насколько, я знаю, тоже. Где ты это взял, неграбитель? Что это за школа?

— Далеко отсюда, — ответил Рико. — Это старая вещь.

— Насколько старая? Как я?

— Думаю, она принадлежит времени, когда в Реджио еще не было гильдии стекла и света. И я не уверен, существовал ли сам город…

— Даже так? — Джованна вновь уставилась на сосуд. — Я как-то видела древнее стеклянное ожерелье — ничего общего. Обычные бусины — любой толковый подмастерье справится.

— А это точно стекло?

Джованна задумалась.

— Не уверена полностью. Я держу его уже долго. И оно ничуть не нагрелось от тепла ладони. Но узор… Я слышала, на севере добывают разновидность агата, на которой проступают сотворенные природой очертания трав, деревьев и облаков, но вот это, — она постучала по кромке, — явно письмена, пусть и непривычные. И они внутри. Значит, материал рукотворный.

— Пожалуй, ты права. Для камня он слишком легок, — сказал Рико. — Чарки из того же нефрита — они куда весомее.

— И это тоже. Правда, в первый момент я решила, что это альмерон, — заметила она.

Вместо ответа Рико взял сосуд и резким движением швырнул его на каменный пол. Джованна вскрикнула, пытаясь остановить его руку и с возмущением уставилась вниз. Сосуд был цел.

Рико нагнулся, поднимая его, обтер полой плаща и снова водрузил на стол.

— Ни царапины, — проговорила Джованна. — Альмерон бы уже пошел трещинами. А стекло бы разлетелось в дым. Так что же это такое?

— Это и есть мой вопрос. Мой заказ. Я желаю, чтобы ты исследовала эту вещь. Определила состав и свойства. Все, что возможно понять с помощью вашей науки.

Джованна снова сощурила глаза и сожалением отодвинула сосуд.

— Боюсь, я не могу принять твой заказ, Рико ду Гральта.

— Ты опасаешься обмана? — проговорил тот. — Думаешь, я не смогу оплатить твои услуги? Вздор! Деньги есть, не сомневайся. Достойные деньги.

— Не в этом дело. Я знаю: Танкреди не пошлет сюда мошенника. Ну, разве что своего рыжего юного плута.

— Быть может, это слишком сложная задача? Бальтазаррэ уверил меня, что мастерская Сансеверо выполняет самые трудные заказы. Да, он говорил, что выдувом занимался твой муж, но…

Лицо Джованны омрачилось.

— Мастерской Сансеверо больше нет! — почти выкрикнула она со злостью в голосе. — После смерти Антонио старшины гильдии отобрали нашу лицензию. Я теперь не могу сделать самой завалящей бусины на продажу, чтобы не нарушить закон нашего благочестивого и добродетельного города! А если я возьму с тебя деньги за исследование, и кто-то прознает, то я окажусь в тюремном замке. А я еще не совсем спятила, чтобы туда стремиться…

Она откинулась на спинку стула, поджав губы и скрестив руки на груди. Глаза ее смотрели мимо собеседника во тьму мастерской.

— Вот, значит, как, — помолчав, отозвался Рико. — Что ж, но ведь возможны и другие пути. Допустим, я вернулся из долгого путешествия и решил проведать родственницу… троюродную тетушку по материнской линии, например. И меж делом показал сей почтенной особе диковинку из дальнего края? Что здесь такого? И если, прощаясь, заботливый племянник оставит родне некоторую сумму на житье, то кто посмеет осудить сей поступок?

Джованна дернула углом рта.

— Пожалуй, никто. Почтение к старшим родственникам благочестиво и угодно богам. Что ж, племянничек, я, пожалуй, взгляну одним глазком на эту вещичку: исключительно из любопытства и любви к искусству.

— Соблаговолите, тетушка, — со смешком отозвался Рико и придвинул сосуд к женщине. — С нетерпением буду ожидать вашего мнения.

Джованна постучала пальцем по столу.

— Только вот что, племянничек. Насчет… некоторой суммы на житье… не мог бы ты оставить что-то уже сейчас…

— О, конечно, — Рико полез за кошельком.

— Я не клянчу, — пояснила Джованна, глядя, как он высыпает на ладонь серебряные фортьезские декейты. — Но нужно будет прикупить кое-что для работы. Реактивы дороги и не по карману старой одинокой женщине, живущей на вдовье вспомоществование, которое платит гильдия.

— Здесь семь монет. Достаточно на первое время?

— Накинь еще парочку. Мне придется договариваться в темную. Никто не продаст порошки мастеру без лицензии просто так. Запрещено законами гильдейскими и герцогскими.

Рико без возражений добавил требуемое.

— Почему вы закрыли лавку? — спросил он, убирая кошелек. — Ведь вести торговлю никто бы не запретил.

Джованна поморщилась.

— Ну да, — скрипуче проговорила она. — Вдова мастера имеет право договориться с другими мастерами, войти в долю и продавать их изделия в своей лавке. Обычное дело. Вот только лавка Сансеверо никогда не продавала чужое. Не продавала и не будет. Так я решила.

Она вновь взяла сосуд в руки.

— У тебя есть женщина? — внезапно спросила она, устремляя на Рико острый взгляд.

Рико молча кивнул.

— Ты ею дорожишь?

Еще один кивок.

— Тогда дам тебе совет: не будь бессердечным безответственным остолопом и не загоняй себя работой до срока. И не вкладывай деньги в идиотские авантюры, чтобы после не остаться без штанов на старости лет.

— У каждого своя судьба, джиори, — негромко ответил Рико. — Кто скажет, что случится поутру. Но вы правы: за день сегодняшний мы в ответе.

— Возвращайся послезавтра. Да смотри — не ломись напролом, неграбитель. Стучись бережно, как почтительный родственник, а не как отпетый головорез. А сейчас будь добр — найти дверь сам. Свечу оставь на табурете, где она стояла.

Рико ду Гральта поднялся и с коротким поклоном пошел прочь. На пороге мастерской он оглянулся. Джованна Сансеверо сидела, откинувшись на спинку стула, и держала сосуд на ладони перед собой.

Глава вторая
Голодранец

Покинув жилище Сансеверо, Рико ду Гральта не вернулся на Овражную сторону, а неторопливо двинулся вперед по мосту, на огни Чистого Реджио.

За время, которое он провел, беседуя с Джованной, полностью стемнело. Небо было затянуто тонкой пеленой, сквозь которую лениво помаргивали звезды. Дым ощущался сильнее: ветер переменился и теперь нес болотную гарь прямо на город.

Рико ду Гральта шагал, отбросив капюшон плаща, и, как видно, наслаждался даже таким, жарким и горьким, ветром. Он шел, погруженный в свои мысли, и добрался почти до середины моста, когда внезапно замедлил шаг и прислушался.

Кто-то шел следом. Кто легкий и быстрый, так что шаги его почти сливались с тяжелой поступью Рико, не в такт хрустнул ореховой скорлупой и тем случайно выдал себя.

Рико не спеша продолжил путь. Выбрав участок моста, совершенно погруженный во мрак, он проворно нырнул в тень опорного столба, удерживавшего навес, и замер. Шаги позади смолкли, словно преследователь остановился в растерянности. Рико ждал, и наконец шаги возобновились, все такие же осторожные и мягкие, точно у кошки. Дождавшись, пока преследователь минует навес, Рико с удивительной для такого крупного человека быстротой бросился следом и вмиг сграбастал того за шиворот и за пояс.

Пойманный забился, точно мышь, попавшая в ловушку, но не тут-то было: хватка у круглолицего купца оказалась железной.

— А ну, стой смирно! — прорычал Рико, одной рукой прижимая незнакомца к стене дома, а другой затыкая ему рот. — Не дергайся, говорю!

Преследователь что-то невнятно замычал, суча босыми ногами по мостовой.

— Есть что сказать⁈ Сейчас получишь шанс, но если заорешь — будет очень больно! Понял⁈

Пойманный торопливо закивал. Рико убрал ладонь.

— Ты сдурел, что ли⁈ — полузадушенным шепотом простонал неизвестный. — Это же я…

— Йеспер⁈ — от удивления Рико разжал пальцы, и пленник, внезапно получив свободу, сполз по стене.

— Ну да, — обидчиво-язвительным тоном пробормотал он. — Это Йеспер. Твой друг Йеспер, которого ты, проклятый мордоворот, едва не отправил на тот свет своими грубыми ручищами… Вот, убедись!

Щелкнул горючий камень, и слабый огонек горящего трута высветил физиономию Йеспера Ярне Варендаля, физиономию небритую, с облупленным носом, иссиня-багровым синяком под левым глазом и растянутой во всю ширь рта улыбкой. Улыбка, правда, была несколько нервной. Трут погас.

— Я чуть заикой не сделался, — сообщил Зубоскал. — Кости аж затрещали. Как только Франческа тебя такого терпит?

— Не твое дело, — ответил Рико, вновь подцепляя страдальца за ворот рубашки и возвращая в стоячее положение. — Отчего ты шел за мной, скрываясь, точно наемный убийца? И что ты вообще делаешь в Реджио? Ты где должен быть?

— Где я должен быть, там меня, увы, пока нет. А шел я за тобой, поскольку решил проверить, насколько ты осторожен. Реджио, знаешь ли, город грубый, а ты человек мечтательный, задумчивый…

— Проверил⁈ Доволен⁈

— Ты сама бдительность, — торопливо признал Йеспер. — Ладно, забудем. Скажи-ка лучше…

В этот момент окно над головами отворилось, и разъяренный мужской голос гаркнул во всю глотку:

— А ну, прочь, ворье окаянное! Шушукаются тут! Сейчас волкодава выпущу!

— Не ори, дядя, — тут же отозвался Йеспер. — Не нарушай своим немузыкальным воплем покой спящего города. Мы не воры, мы оборотни!

И он, вскинув голову, негромко завыл на волчий манер. Где-то в глубине жилища с готовностью откликнулась псина. Опешивший домовладелец сначала умолк, а после разразился бранью.

Рико дернул товарища за рукав, и под ругань и собачий лай они убрались подальше.

— Так что я говорил? — продолжил Йеспер, когда шум остался позади, а сигнальный огонь приблизился почти вплотную. — Да. У тебя деньги с собой? Я знаю одно местечко здесь поблизости. Уютный кабачок. Темное пиво. Пиво, настоящее, хмель и солод, а не этот ваш непонятный виноградный сок!

— Я должен возвращаться, — ответил Рико. — Франческа одна в гостинице.

— В «Подкове»? Уютное место, правда? Ничего, мы недолго, она не обидится. Отчего ты не взял ее с собой, как всегда? Сейчас посидели бы втроем за милую душу.

— Я бы предпочел, чтобы она вообще не покидала гостиный двор до нашего отъезда из Реджио, — сдержанно ответил Рико.

— Да⁈ — изумился Зубоскал. — А что такое⁈ Ты же вроде не из той унылой породы мужей, что запирают благоверную в дальней комнате и выпускают только на рынок и в храм? Так почему, Рико?

Они уже миновали огонь, у которого дремал стражник с алебардой, и вступили в Чистый Реджио. С того места, где они остановились, виднелись другие городские мосты — изогнутые тени над Риварой. Ближний, мост Латников, тонул во тьме, однако под ним, точно спускаясь с перил к речным водам, горели сигнальные алые фонари. Три штуки.

Вместо ответа Рико молча указал туда.

Йеспер прищурился, вытягивая шею.

— Это что, висельники, что ли? — пробормотал он, дернув кадыком. — Вместо гирлянды к праздничку… Дай угадаю: Бравенте рассстарался?

Рико кивнул. Выражение лица его было непроницаемым.

— Ладно, — скривился Йеспер, сплюнув на мостовую. — Пошли отсюда.

Вышибала в пивном подвальчике на улице Третьей Сороки пребывал в сомнении: пропустить или нет? Странная заявилась парочка. С одной стороны, как не пустить, ежели впереди шел степенного вида осанистый круглолицый человек в добротном бежевом дублете, да еше и с серебряными пуговицами и серебряной же пряжкой на поясе. Не пустишь такого, а он на заведение в приорат настучит: мол, чистую публику обижают. С другой стороны, как пустить, ежели товарищ здоровяка был вида сомнительного: вроде и в приличном плаще, при чикветте, но ноги-то босые! Пятки-то грязные! Рожа-то босяцкая!

Клиентура в заведении была стабильная и приличная: купцы с севера, наемники-греардцы и горный мастеровой люд, знающий толк в правильном хмельном. Местные заглядывали изредка. Что им, виноградарям, в чужеземной выпивке? Но вот, принесло горьким ветром.

— Голодранцев не велено! — на всякий случай оповестил он.

Круглолицый обернулся. Чуть сдвинул брови. Смешно, домиком. Вышибала напрягся: не нажить бы беды на ровном месте. Что-то бы в этом парне непонятное, непростое. Опасное. Голова бритая. Татуировка еще… Выкинешь такого прочь — после проблем не оберешься.

— Он не голодранец, — мирным тоном пояснил круглолицый. — Паломник. В покаяние.

Это меняло дело. Паломники через Реджио шли, как по торной тропе: одни к священному источнику, другие дальше, стремясь к древнему тракту, что вел в Лунный город. Правда, в кабак на сем праведном пути заглядывали немногие.

— За прелюбодеяние, поди, — понимающе ухмыльнулся вышибала. — Они завсегда голопятые идут.

Босяк обернулся, подмигнув подбитым глазом.

— В корень зришь, братишка, — весело отозвался он. — Попутали бесы: соблазнил я Сестру-молчальницу. И что обидно: обет молчания нарушила она, а пятки по дорогам сбивать присудили мне. Где справедливость в жизни? Нет ее, братишка. Одна радость: пивка настоящего испить с другом. Так что уж пойми: не по своей воле я босяком шастаю…

— Ступай, грешник, — проникся сочувствием вышибала. — Промочи горло.

— Благодарствую, братишка. Да пребудет с тобой милость богов.

С этими словами босяк торопливо прошлепал вниз по ступенькам.

— Далеко пойдет-то? — поинтересовался вышибала у круглолицего. Тот задумчиво кивнул.

— Далеко, — подтвердил он и, уже спускаясь, добавил себе под нос. — Если ноги не сломают.

— Я же говорил: люди здесь милосердные, — бодро произнес Йеспер, обосновавшись за столиком у стены и блаженно потянувшись. — Не отказали страждущему в утешении… Эй, малый, темное пшеничное еще подают⁈ Тащи быстрей. И что-нибудь на закуску. Ой, как же ноги ноют, если б ты знал, Рико…

— Это пьют? — с сомнением спросил Рико, оглядывая огромную глиняную кружку с высокой шапкой темно-кремовой пены и втягивая носом густой солодовый аромат.

— Еще спрашиваешь⁈ Это не просто пьют, это пьют с удовольствием! — Йеспер поднял свою кружку. — Наше здоровье: твое, Фран, нашего одноглазого аристократа и меня, дурака грешного!

Он с жадностью припал к кружке. Рико неторопливо последовал его примеру.

— Имеет право быть, — одобрительно заметил он, сделав пару глотков. — Кстати, об одноглазом аристократе… Где он? Почему вы не вместе, Йеспер?

— Когда на меня вышли синие засранцы, я отпросился побегать. Думал, что оторвусь и догоню. И представляешь, перебираюсь я через перевал Монте Россо, забредаю в ближайший домишко попросить воды и что же я вижу…

— Да уж, Йеспер, если на дороге будет одна коровья лепешка на пять миль, ты обязательно вступишь в нее босой пяткой. Бродилец посреди белого дня… Как такое возможно?

Рико сделал еще один глоток из кружки. Йеспер — он приканчивал уже вторую — притянул ближе миску с закуской.

— А бесы его знают, — признался он, бросая в рот полоску вяленого мяса. — Сам изумляюсь. Припекло оно, конечно, сильно, до кровищи, но я уже оклемался. Одна радость — банковские борзые меня наконец потеряли. Не зря я водил эту свору от самой Фортьезы. Веришь: даже во сне мерещились синие куртки…

— Но тогда отчего ты не отправился дальше с графиней ди Таоро?

— Ты что⁈ — Йеспер выпучил глаза в непритворном изумлении. — Она бы устроила мне допрос с пристрастием! А уж поверь мне, Рико, Эрмелинда Гвардари не та женщина, которой можно врать безнаказанно. Я, например, не рискну, и тебе на будущее не советую. Чревато.

— Иногда можно и правду сказать…

— Нет уж. Пусть это варево распробует тот, кто его поставил на огонь. И вот что я скажу, друг Рико, когда эти двое встретятся — а они рано или поздно встретятся! — я желаю оказаться как можно дальше от этого места!

— Отчего же? Ты всего лишь наемный клинок. Делаешь, что велят…

— Оттого, друг Рико, — со странной усмешкой отозвался Йеспер, — что я пусть и дурак, но себе не враг. Там такие искры полетят…

Он постучал пальцами по столешнице.

— Так, значит, вы обосновались в «Подкове»? Как там, повар пасту не не пересаливает? Н-да, меня, пожалуй, в таком рубище туда и не впустят…

— Не вздумай, — резко ответил Рико. — И близко к гостиному двору не приближайся. Даже в квартал нос не суй.

— А что? — с насмешливой улыбкой спросил Зубоскал. — Рылом для приличного места не вышел? Тамошняя публика не одобрит? Репутация твоя подкосится?

— Не дури, Йеспер. Знакомцы твои синекурточные туда вчера вселились. Всей сворой…

Йеспер откинулся на стуле, скривившись словно от зубной боли.

— Пренеприятное известие, — пробормотал он. — А что ж они на свое подворье не убрались?

— Там ремонт. Полы перестилают. Так что, Йеспер, будь другом, не создавай проблем.

— Я⁈ Я в жизни ничего не создавал! Я сама лень и бездеятельность…

— Вот и полежи лениво, как морской котик, где-нибудь на безлюдном пляже. Потерпи. А послезавтра к вечеру являйся в Старый порт. Найдешь барку «Болотная тварь». Я условился с капитаном. Переговорю с Джованной Сансеверо и сразу отчалим из этого унылого места.

— Да ладно тебе, приятель. Город, конечно, так себе, без изюминки, но ежели постараться, то развлечься вполне удастся. Если знаешь места. Неужели не знаешь⁈ А все, помню-помню: ты женатый человек…

Рико поморщился.

— Это тяжелый город, Йеспер. Я здесь бывал раньше. Здесь что-то словно давит на грудь. Стены, крыши, сама земля…

— Это везде сейчас так, — легко отозвался Йеспер. — Жарища, пылища, скучища. Еще и болотца во впадине тлеют… Тормара, чтоб ее.

— И Франческа сама не своя. Устала она. Сколько времени по миру таскаемся.

Йеспер задумчиво цыкнул зубом.

— Фибулу-то носит? — осведомился он.

— А ты как думаешь?

— Ладно, брат, — сказал Зубоскал. — Не бери в башку. Все рассеется. Вот провернет наш аристократ свое дельце, тогда все и обмозгуем. Остепенимся. Давай, что ли, выпьем еще раз — за нашего патрона и покровителя Бальтазаррэ Танкреди, чтоб голова была его была светлой, глаз смотрел в оба и главное, — Йеспер поднял указательный палец, — чтоб Саламандра его не прикончила в первые пять минут! За нашу общую удачу!

Рико молча стукнул кружкой о его кружку, допил и собрался было встать, но Варендаль остановил его.

— Слушай, — с некоторым смущением пробормотал он. — Будь другом, одолжи мне чуток монет. Поиздержался я.

— Йеспер, — вздохнул Рико. — снова? Ты что, свою долю от черепов в реку выбросил?

— Снова, — горестно подтвердил Йеспер. — Были… разные… обстоятельства.

Рико достал кошелек.

— Знаю, я твои обстоятельства. Брюнетки, блондинки и рыженькие — вот они твои обстоятельства… Держи декейт и вот мелочь за выпивку. На день довольно. Больше не дам — ты все равно спустишь.

— Да я больше и не прошу. Но я тебе обещаю, — торжественно поднял ладонь Йеспер, — я буду расчетлив и благоразумен. Видишь, я сапоги в Ламейе оставил? Справлю себе обувку и заночую в надежном месте.

— Надеюсь на то. Но особо не верую.

Они оставили мелочь рядом с пустыми кружками и направились к выходу.

— Ну что, грешник? — добродушно окликнул Йеспера вышибала. — Полегчало?

— И не говори, братишка. Даже ноги быстрее побежали.

И в подтверждение Йеспер бодро запрыгал по ступеням.

— Эй, грешник, — крикнул вышибала вслед. — Любопытственно мне: а как молчальница обет-то нарушила?

Йеспер, уже выбежавший на улицу, просунул всклокоченную голову в дверь.

— Громко, братишка! — подмигнул он. — Весьма громко!

Вернув Рико плащ и еще раз выслушав наставление, как отыскать в порту нужную барку, Йеспер Ярне Варендаль распрощался с приятелем и двинулся по улице Третьей Сороки направо. Вскоре дорога привела его к площади, посреди которой возвышалась угрюмая громада новостного столба, с приколоченными к тесовым щитам листами пергамента, содержавшим в себе последние герцогские указы, решения приората и судебные приговоры. В дневное время под навесом неподалеку обретался писарь — мелкий чиновник, за плату сочинявший неграмотным прошения и растолковывавший людям новости. Но сейчас место под навесом пустовало, и лишь фонарь на вершине столба освещал листки — где совсем новые, а где истрепанные от времени и измусоленные от постоянного вождения по строкам не слишком чистыми пальцами.

Йеспер неторопливо обошел вокруг, вчитываясь в написанные четким писарским почерком слова. Особое внимание он уделил списку преступников, что числились в розыске. Варендаль тщательно изучил пространный перечень от первого до последнего имени и, судя по всему, остался доволен прочитанным.

— Так минует мирская слава, — заметил он, покидая площадь. — Прекрасно!

После этого он бодрым шагом спустился обратно к набережной, по которой добрел до третьего городского моста и без колебаний вернулся на Овражную сторону. Там, слегка сбавив шаг и держась в тени домов, он добрался до улицы Носильщиков и осторожно, не привлекая к себе лишнего внимания, заглянул в первое по левой стороне питейное заведение. Таверна была полна гуляками, преимущественно солдатами-наемниками. Кое-где резались в кости. Йеспер постоял у стены, наблюдая, как бородатый здоровяк в бригантине трясет стаканчик, покусал губы, облизнулся…

— Нет уж, — пробормотал он сам себе под нос и тут же поправился. — Пока нет. Рановато. Потерпи, Зубоскал. Успеется.

Обследовав таким образом три или четыре таверны, Йеспер наконец наткнулся на что-то, привлекшее его внимание. Случилось это в заведении «У рыжего кота».

За столиком у дальней стены шла игра в «полночницу». Игроки уже слегка порозовели щеками от выпивки и азарта, но еще не разгорячились окончательно. Все они по виду были приличными молодыми горожанами, собравшимися приятно провести вечерок. Йеспер заказал у стойки кружку дешевого вина и некоторое время цедил его, исподтишка наблюдая за компанией. Особенно его занимал опрятный юноша в куртке красной оленьей кожи. Юнец выигрывал, подливал собутыльникам, смеялся и казался очень довольным жизнью.

Наконец, улучив момент, когда очередная партия завершилась, и кучка серебра и меди перекочевала в сторону победителя, Йеспер покинул свой наблюдательный пункт и направился к столику.

— Вечер добрый, парни! — поприветствовал Зубоскал компанию. — Примете в игру?

И он высоко подкинул на ладони монету.

Глава третья
Темная вода

Гостиный двор «Последняя подкова» располагался в Чистом Реджио, в квартале Факельщиков.

Это было заведение, что называется, средней руки. А лучше сказать — золотой середины. Не обитель роскоши, где любят останавливаться проезжие аристократы, где покои просторны, стены обиты шелком, а кушетки — алым бархатом. Но и не то дешевое место, где путешественников волей-неволей заставляют делить длинную общую постель с незнакомцами и кормят бурдой, от которой случается несварение желудка.

Нет, «Последняя подкова» была честным гостиным двором, не претендующим на богатое убранство, но опрятным и приличным. Белье здесь меняли, ароматической смолы для жаровен не жалели, повар не забывал посыпать пасту орешками пинии и тертым сыром, и постоялец, оставив свой сундук в номере, имел все шансы, возвратившись, застать его на месте и даже с неперепиленным замком.

Такие заведения весьма ценят деловые люди, не слишком знатные дворяне и зажиточные почтенные матроны, совершающие паломничества по обету вместе с выводком детишек и когортой служанок.

Когда Рико ду Гральта поднялся по ступеням и решительно отворил дубовую дверь, мальчишка для услуг безмятежно дремавший на скамье у порога, встрепенулся и несколько ошалело уставился на гостя. Потребовалось некоторое время, чтобы он наконец признал запоздавшего постояльца и пожелал ему доброй ночи.

Обменявшись с пареньком несколькими словами, Рико поднялся по лестнице на второй этаж, прошел по узкому коридору и без стука отворил последнюю дверь слева.

— Наконец-то! Явился!

Молодая женщина, сидевшая на кушетке у окна, развернулась к двери и с укором поглядела на вошедшего. Огонь свечи играл на ее смуглой коже и зажег опасные искорки в глубине глаз.

— Это так почтительная и добродетельная жена встречает своего супруга и повелителя⁈ — грозно вопросил Рико, останавливаясь у порога и бросая плащ на стул.

— Так встречают загулявшего муженька, который неизвестно где шлялся весь вечер и вернулся навеселе! — отрезала женщина. — Какое почтение⁈ Радуйся, что не запустила в тебя совком для угля!

Она спрыгнула с кушетки и легким, танцующим шагом направилась навстречу, упрямо задрав подбородок. Несколько мгновений они в упор рассматривали друг друга: он — насупленный, с напряженными скулами и упрямо выпяченной нижней челюстью, она — грациозная, тонкая, с капризно-ироничной улыбкой на загорелом лице. Длинные светло-русые волосы, рассыпавшись по спине, вились пушистыми прядями

Внезапно Рико расхохотался и без церемоний сгреб женщину в объятия, оторвав от пола.

— Привет, солнышко!

В ответ она безжалостно прошлась пальцами по щетине на его голове.

— Привет, Ри!

Последовал долгий поцелуй, который обе стороны не торопились прерывать. Наконец женщина легонько шлепнула Рико по плечу.

— Ну, все, все, поставь меня обратно, Ри! Поставь уже!

Тот послушался и с расслабленной улыбкой усталого человека, наконец-то обретшего приют, упал в кресло. Женщина уселась на подлокотник.

— Скучала? — спросил Рико, окидывая взглядом не слишком просторную комнату

— Конечно, скучала. Настолько скучала, что решила наконец заняться нашими делами, — она небрежно кивнула в сторону кушетки, на которой лежала растрепанная записная книжка, стояла шкатулка с бумагами и валялся карандаш.

— И думается, преуспела.

— По крайней мере, отчетливо поняла, что мы бодро катимся к финансовой яме. Нужно что-то срочно предпринимать. Деньги тают, Ри. Почти все, что мы выручили в Фортьезе, уже разошлось.

— И скоро растают последние. Я отдал задаток Джованне Сансеверо.

— То есть вы договорились? И что? Рассказывай!

— Чуть позже, солнышко. Надеюсь, ты ужинала?

— Ты же знаешь, я не люблю ужинать в одиночестве. А вот ты, судя по всему, уже где-то угостился пивом. Вы, что, решили обмыть сделку?

Рико вздохнул.

— Если бы. Пиво я пил с нашим дорогим и неизбежным краснозубым злом.

— Что⁈ Йеспер здесь⁈ — изумилась женщина — Но почему⁈ Что случилось?

— Он поведал дивную историю о своем бегстве от банкирской стражи. Последние дни он шлялся по пограничью, чтобы оторваться от преследования. После чего вдруг решил, что должен идти сюда. Сдается мне, он просто собрался как следует погулять напоследок.

— Он бросил джиора Танкреди одного! Пусть только появится здесь — я ему голову оторву.

— Не поможет. Да он и не появится. Я предупредил, что в гостинице фоддеровские стражники. Надеюсь, он осознал опасность.

— То есть он сейчас бродит по Реджио…

— Оборванный, поддатый, с фонарем под глазом и твердым желанием развлечься? Да, именно так, солнышко.

— И ты позволил?

— А что, я должен ловить его за шкирку каждый раз, когда он устремится в бордель? Да он и слушать не станет. Танкреди — единственный человек в мире, способный его на время угомонить. Я же могу разве что треснуть его кулаком по макушке, когда он станет слишком опасен для мироздания и себя самого.

— Все равно, я ему уши надеру, — решила Франческа и тут же продемонстрировала, как именно она это проделает.

— Ай! Меня-то за что⁈

— На всякий случай. Чтобы не велся на дурные примеры.

— Вот так всегда. Где справедливость? Разгульничает и пакостит Йеспер, а кнута получаю я.

Франческа наклонилась ниже, так что ее волосы упали Рико на лицо.

— Но уж зато и пряники все твои, — игриво прошептала она.

— Да что ты говоришь…

Снаружи раздался пьяный вопль.

Они вздрогнули и повернулись к открытому окну. Занавеси легонько трепал жаркий ветер.

— Что еще такое? — недовольно проворчал Рико. Он поднялся из кресла и, в два шага оказавшись у окна, отдернул занавеску. Франческа встала за его плечом.

— Иди сюда, старьевщик!

Сцена, представшая перед ними, была обыденна и безобразна одновременно.

Окно смотрело на внутренний двор — просторный, пыльный прямоугольник вытоптанной травы с колодцем посредине. По двору размашистым шагом двигался здоровенный детина, явно пьяный до безобразия, без куртки, в сорочке, выпущенной из штанов и залитой на груди вином. В руке детина держал широкий ремень, то и дело щелкая им, точно погонщик волов — бичом. От детины пятился щуплый парнишка, взъерошенный и потный. Он довольно бойко уворачивался от ремня, прижимая к себе кожаную торбу, порванные лямки которой волочились по земле.

Убежать парню было некуда — детина перегораживал путь к двери внутрь гостиницы, а ворота по ночному времени были уже прочно заперты. Разве что перемахнуть через забор, но тогда пришлось бы выпустить ношу из рук.

— Мусорная крыса, а не солдат! Ничего, сейчас вразумлю!

Детина примерился и быстрым ударом хлестанул парня по кулаку. Тот взвыл и разжал пальцы. Сумка шлепнулась в пыль. Парнишка рванулся поднять, но новый укус бича, ужалив под колено, сшиб его с ног. Детина сцапал сумку за лямки и, размахнувшись, швырнул в колодец.

Парнишка взревел и бросился за торбой, но детина пнул его в живот — легко, как отшвыривают надоедливого щенка. Не удержавшись, парень покатился по траве, и детина немедленно приступил к вразумлению — ремень щелкал и щелкал, опускаясь на спину, плечи, ноги.

Парень крутился, точно уж на сковородке, закрывая лицо руками. Выл сквозь зубы, но пощады не просил.

— Ты у меня запомнишь, бес греардский!

Вокруг стучали ставни — разбуженные постояльцы пытались понять, что случилось.

— Эй, горлопан! — крикнул Рико, упираясь руками в подоконник. — Унялся бы ты!

— Пасть закрой! — огрызнулся тот, не прерывая трудов. — А то и ты огребешь!

— Я сейчас выйду и поглядим, кто огребет! Оставь пацана!

— О, Благие, только не это! — почти простонала Франческа.

— Лукас, прекратите! — новый голос перекрыл крики, ругань и щелканье ремня. В двор, шлепая домашними туфлями, выбежал очень полный мужчина. Он придерживал у горла плащ с оторочкой из черной лисы, накинутый на шелковый беррирский халат.

— Он мой человек! — рявкнул детина, вновь щелкая ремнем. — Я вправе его учить!

— А вы мой человек! И прежде всего вы человек Иеремии Фоддера и вы сейчас позорите его имя! И если вы сейчас же не прекратите, то я прикажу связать вас и бросить в погреб! Идите проспитесь! Вы нужны завтра поутру! У нас дела и они не терпят!

Детина встал, качаясь на дымном ветру, как некий исполинский вид тростника.

— Дела, — пробормотал он. — Ваша правда, дела, джиор… Окончен урок. Завтра продолжим… А ну, что вылупились, дармоеды⁈

Последнее относилось то ли к приникшей к окнам публике, то ли к группке солдат в синем, что столпились у задней двери. Позади, у косяка, жался долговязый белокурый отрок с тонкими, словно у девушки, чертами лица и едва пробивающимися усиками.

— Томмазо, — окликнул его толстяк. — Помоги Вейтцу!

Но парень уже поднялся с земли. Он стоял, тяжело дыша и отирая кровь с щеки. Когда отрок приблизился — медленно и без всякого желания — парень оттолкнул протянутую ладонь и, скривив разбитые губы в усмешке, что-то пробормотал. Подросток дернул плечом и отступил назад, заложив руки за спину.

Толстяк меж тем вышел на середину двора, шлепая туфлями.

— Джиоры. И джиори, — добавил он, углядев в окне Франческу. — Простите за беспокойство. Мой человек вас более не потревожит.

И не сказав более ни слова, он направился к дверям. Детина уже успел убраться. Солдаты потянулись следом. Белокурый подросток помялся немного и поспешил за ними. Ставни закрывались.

Избитый парень еще некоторое время стоял во дворе, запрокинув голову и запустив пальцы в волосы. То ли пялился на звезды, мигавшие сквозь дымную пелену, то ли пытался унять кровь из расквашенного носа. Но наконец и он побрел куда-то в темноту, и на гостиный двор «Последняя подкова» снова легла вязкая ночная тишина.

— Омерзительная сцена, — пробормотала Франческа, отворачиваясь от окна.

Она поежилась, Пальцы беспокойно теребили фибулу платка, накинутого на плечи. Этот платок — плотный, насыщенного багрового оттенка был, пожалуй, самой яркой и дорогой деталью ее довольно скромного одеяния.

— Я уж думал и в самом деле придется вмешиваться, — заметил Рико.

— Пусть решают свои дела сами, — раздраженно поморщилась Франческа. — Мы и так постоянно влезаем в чужие истории. Довольно… пора бы заняться своей.

В дверь постучали, и она в недоумении подняла брови.

— Что такое, Ри? Мы кого-то ждем?

— Ничего, — с улыбкой отозвался Рико. — Это просто наш ужин.

— И она сказала, чтобы я пришел послезавтра…

Они устроились на кушетке под окном, по очереди потягивая вино из стакана и наблюдая, как над крышами поднимается едва различимый за облаками серп новой луны.

На подоконнике горела, чуть потрескивая, свеча. Еще одна угасала на столе, где остались неубранные после ужина тарелки. Казалось, все звуки снаружи умолкли.

— Не слишком ли малый срок? — заметила Франческа. — Что можно успеть за пару дней?

— Думаю, она знает, что делает. Танкреди говорил, что Сансеверо — лучшие в своем ремесле.

— Как мы с тобой?

Рико улыбнулся.

— Сказать по чести, солнышко, есть здесь люди, которые преуспели в нашем занятии куда больше, — заметил он.

— Эти твои люди бывали на Ксеоссе? — быстро спросила Франческа. — Видели Мраморные острова? Или может, они добирались до Маравади? До самой Тарконы?

— Насколько я знаю, нет.

— Тогда они мало что знают о мире. Мы видели то, о чем другие и не подозревают, Ри. Пусть иногда и не по своей воле.

Она сердито выгнула спину, словно раздраженная кошка. Рико вновь рассмеялся, закинув руку ей на плечо.

— Даже если и так, солнышко, это не поможет.

— Танкреди говорил, что Виоренца — словно жемчужина в раковине времени. Нужно просто нырнуть поглубже…

— Глубины обманчивы. И зачастую скрывают пустое дно. Что тогда? Шататься по городам и браться за мелочевку, чтобы заработать на жизнь и новую погоню за болотным огоньком?

— Мы Люди Дороги. Такова наша сущность, ты сам говорил. — Франческа протянула руку и провела по его голове. — Ты стал как ежик, право слово. Мой теплый ежик. Никак не привыкну.

— Скоро отрастут. Кстати, солнышко, — заметил он, отставляя стакан прочь, — тебе не кажется, что корсаж у тебя затянут слишком туго?

— Очень даже кажется, Ри, — со смешком подтвердила она. — Прямо жду — не дождусь, когда ты меня спасешь…

Она по-кошачьи потянулась и мельком бросила взгляд за окно.

— Ой, Ри, — прошептала она. — Погляди на улицу!

— Что я там забыл? Все самое интересное здесь, — проговорил он, уже приступив к спасению.

— Да смотри же! Быстро! — она повелительно дернула мужа за ухо.

— Ай! Ну что еще такое? — Рико поднялся на локте.

Выражение лица его моментально изменилось.

— Он что, кретин⁈ Лезет в колодец посреди ночи⁈

— Смотри, спрыгнул…

Рико и Франческа встревоженно переглянулись.

— А как же темная вода? — проговорил Рико.

И они, вскочив с кушетки, бросились к двери.

Если бы не фонарь, оставленный на колодце, во дворе стояла бы сплошная чернота. Горький дым окончательно затянул звезды. Гостиный двор спал. Свечка на подоконнике их комнаты была единственным огоньком во всем здании.

— Видишь его? — спросил Рико, берясь за колодезный ворот.

Франческа перегнулась через кладку колодца, опустив фонарь на вытянутой руке. Свет запрыгал по камням, по туго натянутой веревке, которой юный дурень обвязался по пути в бездну, но оказался бессилен проникнуть глубже. Где-то в отдалении слышался плеск воды.

— Нет.

— Тише, сама не свались!

Рико крутил ворот, преодолевая сопротивление веревки. Дело шло медленно и туго, ибо пусть парень был и щуплого вида, но человек — не ведро.

— Вот он, — Франческа различила безвольно обвисшую фигуру, словно всплывавшую из колодезного мрака. Конечности мотались, словно у тряпичной куклы, из которой кукловод вынул ладонь.

— В себе⁈ — Рико налег на ворот, напрягая мышцы.

— Кажется, уже нет!

— Да чтоб его, кретина! — Рико рванул ручку так, что веревка опасно затрещала. Бесчувственное мокрое тело показалось над колодцем, и Франческа тут же вцепилась в него, переваливая через камни. Нащупала веревку, затянутую вокруг пояса, дернула узел, но тот размок и не поддавался.

— Пусти-ка, — Рико нагнулся и, поддев веревку лезвием кинжала, перерезал скользкие пеньковые волокна.

Парень был бледен и недвижен. Мокрые патлы прилипли ко лбу. Губы побелели, и лишь там, куда парой часов ранее угодил ремень, темнели ссадины.

— Как есть утопленник, — пробормотала Франческа. — Быстрее, Ри!

Ду Гральта перевернул выловленного лицом вниз и, облапив ручищами, с силой надавил на грудь.

— Ребра сломаешь, Ри!

— Лучше живой со сломанным ребром, чем целенький покойник, — проворчал тот, вновь проделывая ту же процедуру. — Давай, пацан, верни назад водицу! Не жадничай!

С третьего раза получилось. Из носа и рта полилась вода, парень начал кашлять и судорожно дергать руками, но глаза так и не открыл.

— Наглотался, — проговорил Рико, глядя, как несостоявшийся утопленник елозит по траве. — Никак не опомнится.

Франческа беспокойно подняла взгляд на окна.

— Мы так весь квартал перебудим, — заметила она. — И тогда этот Лукас сделает из него отбивную.

— Туда, — решил Рико, кивая на строение, примостившее у стены. Он нагнулся и без особого труда вскинул мокрое, судорожно дергающееся тело на плечо. Подцепил фонарь и зашагал прочь от колодца.

Франческа еще раз взглянула на окна, коснулась пальцами фибулы у горла и поспешила к задней двери гостиного двора.

Строение на поверку оказалось сараем для угля и дров. Рико быстро осмотрелся, подыскивая местечко поукромнее, и в конце концов сгрузил парня за ближайшую поленницу на посыпанный песком пол.

Парень открыл глаза и ошалело уставился на огонь фонаря, на дрова и наконец на своего спасителя, который стоял, выпрямившись во весь рост и сложив руки на груди.

— Живой, — с усмешкой сказал Рико. — Дуракам везет.

— Сам ты дурак, — выдавил парень. Разбитые губы его едва шевелились. Он попытался сесть, но не осилил. Тогда он заерзал, точно раненый уж, пытаясь отползти как можно дальше от возможной угрозы.

— Я-то⁈ — переспросил Рико, наблюдая за этими попытками. — Это уж точно. Умный бы сидел себе в уюте, обнимая красивую женщину и потягивая вино, а я вот здесь, вожусь с сопляком, сдуру сиганувшим в темную воду.

Парень наморщил лоб, точно пытаясь осознать, что произошло.

— Ну и сидел бы себе, — пробормотал он. — Я тебя просил, что ли?

Рико поднял брови. Добродушное выражение внезапно покинуло его лицо.

— Да не вопрос, — опасно сощурив глаза, проговорил он. — Давай назад брошу⁈ Тут недалеко…

Парень отшатнулся, словно ошпаренный. Рука его дернулась к ножнам. В этот момент вернулась Франческа.

— Ну что? — спросила она, выглядывая из-за спины мужа.

— Ничего особенного, — проворчал Рико. — Мокрый щенок скалит зубы, воображая себя волком.

— Да он просто перебрал темной воды, — сказала Франческа. — А вот это от нее самое простое средство.

И она протянула парню глиняную кружку.

— Это чего? — с подозрением воззрился на нее спасенный. — Отрава?

— Она самая. Ночь не спала, все мечтала тебя, важную птицу, на тот свет спровадить. Да, видать, темная вода вконец заморочила тебе голову. Это горячее вино с перцем. Выпей, ты же весь трясешься.

Парень, казалось, слегка смутился. Он протянул руку и, приняв кружку, поднес к губам.

— Что такое эта ваша темная вода, — пробормотал он, отпивая, — что вы ее все время поминаете?

— Ты что, и впрямь не знаешь? — изумился Рико. — Ты откуда такой взялся? Да любое дитя в Реджио скажет, что такое темная вода.

— Я греардец, — пробормотал парень. — Здесь недавно. И я ваши детские сказочки в гробу видал…

— Туда ты быстро попадешь, если и дальше будешь пренебрегать «сказочками». Слушай и запоминай, пока я добрый, парень: где-то глубоко-глубоко под землей текут подземные реки со странной водой. Иногда ночами эта вода подымается и смешивается с обычными грунтовыми водами, попадает в источники и колодцы. Ты не замечал, что люди не берут воду из колодцев после заката?

— Ну, видел, — буркнул парень. — думал, дурацкая примета. Вы же здесь суеверные, словно древние бабки. Может, у меня просто башка закружилась? Вот и не удержался…

— Не веришь⁈ Что ж, покажу, пожалуй…

Рико развернулся и вышел из сарая.

— Куда это он? — насторожился парень.

Франческа не ответила. Вместо это она улыбнулась, чуть склонив голову набок и пристально вглядываясь в юношу.

— Ты и впрямь греардец? — внезапно спросила она.

— Ну да, — вскинул голову парень. — С чего мне врать-то?

— Я и не говорю, что ты лжец. Просто какой-то ты смуглый для горца…

— Уж какой уродился, — оскалился парень. — Не нравлюсь — не смотри. Или наоборот, приглянулся? Но ты для меня старовата, так и знай.

— На что мне щенок, когда у меня есть тигр?

— Ишь ты. А я думал — буйвол.

— Женщине виднее, мальчик.

Парень насупился и молча допил вино. Франческа едва заметно улыбнулась и коснулась застежки платка — видимо, этот жест был для нее привычкой.

Рико вернулся, таща полное ведро.

— Вода как вода, — пробурчал парень. — Чистая, прозрачная и даже не воняет ни капельки.

— Смотри, балбес.

Рико вытянул из-за ворота рубашки серебряную цепочку, на которой висела серебряная же просверленная монетка. Он покрутил цепочку у парня перед носом и опустил в воду. Ничего не случилось.

— И где? — хмыкнул парень.

— Подожди.

— Она закипит или льдом покроется?

— Подожди.

— Ой, да лад…

Парень оборвал себя на полуслове. Вода меняла цвет. Медленно она наливалась чернотой, и через минуту в ведре словно плескалась глянцевая ночная тьма.

— Запомни раз и навсегда: пить это нельзя. Отравишься. Тебе еще повезло, что мы вовремя вытрясли ее из твоей утробы. Не удивляйся, если тебя вывернет на ровном месте еще пару раз.

— Откуда только берется эта дрянь? — пробормотал парень, отодвигаясь от ведра.

— Из Язвы, — пояснил Рико. — Ты, может, и о Язве не слышал?

— Знаю я про этот ваш бесовский заповедничек. Дрянная земля ваша Тормара. Куда ни плюнь — пакость лезет.

— Как будто Греарды лучше, — фыркнул Рико. — Одни линдвормы чего стоят… А еще бледноглазки.

— Зато вода ледниковая. Без этого дерьма.

Парень почесал в затылке.

— Э, а реки как же? Купаться, что, тоже нельзя?

— Реки достаточно полноводны, чтобы разбавлять эту дрянь. Да и солнце…

— Что солнце?

— Оно очищает. Солнце и огонь. Колодцы особенно уязвимы.

— А если бы я полез днем…

— А вот про это забудь, дурень, — резко оборвал его Рико. — Даже не вздумай. Бесполезно.

— Это почему еще?

— Колодцы в этой части города пробивают до подземного ручья, текущего к реке. Есть такая штука — течение. Твоя сумка уже где-нибудь в риварском иле…

Греардец помрачнел.

— Там было что-нибудь ценное? — участливо спросила Франческа. — Что-то важное?

Парень стиснул зубы.

— А вот это, — зло прошипел он. — не ваше дело!

Он вскочил и заковылял прочь, со всей силы врезав ногой по ведру. Темная вода расплескалась вокруг, щедро залив Франческе подол платья и обдав Рико сапоги. Дверь сарая ударила о стену.

Рико и Франческа переглянулись.

— Да уж, — заметил Рико, наблюдая, как черная лужа медленно всасывается в песок. — Дивное завершение разговора. Пойдем, солнышко. Уже поздно.

Они потушили фонарь и выбрались во двор. Свеча в окне помаргивала, готовясь погаснуть.

— Вот тебе и знак, муж мой, — заметила Франческа. — Не стоит встревать в чужие истории и пытаться менять события на свой вкус. Устами младенчика… Не наше дело, Ри. Не наше дело.

— Да где бы мы сейчас были, не влезай мы в чужие истории, — негромко ответил тот.

Франческа улыбнулась.

— И правда, — прошептала она.

Глава четвертая
Знамение

Утро упало на Реджио плотным серым платком. Густой дымный ветер плыл над черепичными крышами, и само солнце казалось сонным и ленивым, когда, медленно поднявшись над воротной аркой, поползло по небу к громаде Серого Замка. Город пробуждался под гулкий колокольный звон, чтобы, в поту и пыли, приняться за будничные дела.

Уличные псы зевали и недовольно фыркали, втягивая носами гарь.

Йеспер Ярне Варендаль очнулся ото сна ближе к полудню, в пятом доме по Загульному заулку, где в комнате на втором этаже обитала некая Лючия Прелестница, особа широко известная на Овражной стороне своим веселым нравом, внушительным бюстом и усердием на ниве продажной страсти.

Прелестница сладко почивала на своей стороне постели. Зубоскал не стал ее будить. Он выпутался из простыней, спустил ноги на каменный пол и, кое-как растерев уши и лоб ладонями, огляделся, не отыщется ли где живительная влага.

Лекарство обнаружилось в кувшинчике на окне. Йеспер утолил жажду, потянулся, разминая мускулы, и принялся собирать одежду, что внезапно оказалось занятием увлекательным. Штаны он нашел на полу: вполне знакомые, обтрепанные, с латкой на колене, они валялись под кучей цветных шуршащих юбок. Зубоскал неторопливо облачился, затянул пояс и тут его внимание привлекла брошенная на спинку стула новешенькая куртка мягкой оленьей кожи, окрашенной в дивный ярко-красный цвет, с черным тиснением по вороту-стойке и обшлагам.

— А! — словно что-то припомнив, заулыбался Йеспер. — Я и забыл… Огонь не куртка! А рубашка-то где?

Он еще раз перебрал женские одежки, но камичи так не нашлась. Зато внезапно отыскалась пара башмаков, тоже дорогой кожи, но отчего-то без шнурков. Так и не восстановив в памяти обстоятельства утраты рубашки, Йеспер в конце концов сдался и, покорившись неизбежности, напялил огненную куртку на голое тело и вбил ноги в башмаки (правый несколько жал, левый был чуть просторнее нужного). В кармане зазвенело. Зубоскал вытащил горсть серебра и щедро сыпанул деньги на стол, оставив себе несколько монет.

После чего перекинул через плечо перевязь с чикветтой и, бесшумно прикрыв за собой дверь, покинул пристанище разврата.

Он шел по узким переулкам Овражной стороны, старательно огибая кучи гниющего сора и перепрыгивая через трещины в камне. Вокруг вовсю шла будничная жизнь: над головой Йеспера служанка развешивала белье на протянутую через улицу веревку, нещадно тряся перед белым светом простынями и штопанным исподним, а поблизости другая выколачивала изъеденный молью ковер, на котором едва угадывался беррирский орнамент. На крыльце одного из домов старик чистил плотву, и пара котов нетерпеливо дожидалась, когда же нож перестанет сдирать чешую и доберется до рыбьего нутра. Орали дети и разносчики.

Йеспер шел, явно наслаждаясь движением, гамом и толкотней переулков. Лишь одно обстоятельство вызвало легкую тень неудовольствия на его лице.

— Да, запашок бодрит, — проворчал он, поднимая взгляд к серому небу. Но тут же опустил глаза на грешную землю и подмигнул девушке-торговке, что тащила корзину с куриными яйцами.

Первой остановкой на пути Зубоскала оказалась крошечная лавчонка с вывеской, на которой были намалеваны ножницы и таз. Йеспер без колебаний направился туда, чтобы через полчаса выйти обратно чисто выбритым и причесанным. Синяк под глазом был обильно припорошен лечебной присыпкой, и даже зубы, казалось, блестели ярче прежнего. Видимо, сознавая свою возросшую презентабельность, Варендаль глядел орлом и щедро одарял сияющей улыбкой весь мир. Иногда мир даже отвечал взаимностью.

Второй раз Йеспер задержался у лотка с выпечкой, где прикупил большую круглую лепешку с сыром, красным луком и базиликом. Откусив от ее чуть подгорелого бока, он двинулся дальше, пока не выбрел наконец на набережную где-то посередине между мостом Эрколе Безумного и мостом Латников. Отсюда открывался обширный вид на Чистый город с его скучными бледно-серыми стенами особняков и палаццо, с тяжелой приземистой громадой Замка и, словно поставленной в противовес, высокой звонницей храма, посвященного Непреклонным. Вся картина казалась туманной, из-за висевшей над горизонтом дымки, однако именно эта расплывчатость придавала Реджио некое живописное очарование, которого в ясные дни город был лишен напрочь.

Висельники на мосту Латников тоже были вполне различимы. Йеспер пришурился, разглядывая плоды местного правосудия. Неподалеку расположился горожанин с удочкой, по всей видимости, поленившийся нанять лодку, чтобы порыбачить на середине реки.

— Эй, добрый человек! — окликнул его Йеспер. — За что грешники висят?

— Парень — убивец, — просветил его рыбак. — Девки… одна воровка, третий раз попалась… а вторая — запрещенным ведовством промышляла. И, говорят, одержимая была…

— Одержимая? Это как?

— А так. Бесы, говорят, через нее шастали да непотребства творили.

— А так бывает? Человек ведь не калитка, чтоб через него шастать…

— Раз судьи приговорили, значит, бывает! — отрезал горожанин. — Отойди-ка подале! Рыбу распугаешь!

Йеспер не стал спорить. Он двинулся дальше по набережной, уселся на парапет спиной к виселице и принялся с аппетитом уминать лепешку. Когда кусок теста упал наземь, с ближайшей крыши слетел голубь, затем другой. Зубоскал отломил еще кусок, терзая меж пальцами, и вскоре не менее десятка птиц собрались к внезапной кормушке.

— Жизнь прекрасна! — заявил Йеспер голубям, и те, с вожделением воркуя над крошками, вполне согласились с этим фактом.

Земля чуть заметно вздрогнула. Ривара на миг покрылась мелкой рябью, словно от порыва ветра. Голуби сорвались с места и бестолково закружились над набережной, словно осенние листья.

Удивленный Йеспер вскинул голову и оторопел от изумления.

— Мать моя женщина! — только и пробормотал он.

Над мостом Эрколэ Безумного занималось зарево. Это не было зарево пожара, когда жадное пламя грозится подпалить облака и кровавит клубы черного дыма. Это не была и яркая резкая вспышка, какая случается при взрыве пушечного зелья.

Нет, над мостом словно второй раз за день нежно зарумянилась заря, налилась алым, плавно перетекая в рубиновый оттенок вина, порождая краски, каким позавидовал бы любой живописец. Вокруг слышались испуганные возгласы.

— Знамение! — завопил кто-то во всю глотку. — Люди, знамение!

Небывалое свечение сгустилось до глубокого пурпура и исчезло. Не поблекло, не выцвело, нет, просто сгинуло, как наваждение. Снова плыли в серой вышине сизые облачка, снова пекло белое полуденное солнце, снова жизнь была проста и обыденна, как медная монетка.

Йеспер вскочил с парапета.

Растревоженная толпа на набережной у моста Эрколэ Безумного гудела на десятки голосов. Варендаль решительно проталкивался сквозь нее, то и дело наступая на ноги, нарываясь на недовольные возгласы и получая тычки в бока. Внезапно люди резко подались назад и в стороны, словно вода во время отлива. Зубоскала, почти пробившегося в первые ряды, потащило обратно к домам по ту сторону улицы. Йеспер встал на цыпочки, но ничего не углядел. Подпрыгнул — без толку. Попытался прорваться вперед — не вышло.

— Что там? — спросил Йеспер у соседа сбоку, вислоусого серьезного малого, как видно, выскочившего прямо из сапожной мастерской: в фартуке и с молоточком в руке. Тот спросил кого-то впереди, тот — еще кого-то… Вопрос пошел расплываться по толпе и вскоре таким же образом вернулся ответ.

— Синицы прилетели, — сообщил сапожник. — Оцепляют.

Зубоскал понимающе кивнул. Таким птичьим прозвищем в Реджио простонародье наградило солдат городской стражи за пестрые желто-черные форменные туники.

— А вообще чего стряслось-то?

— Да кто ж знает-то, — ответил он. — Я у себя сидел, набойку на каблук ставил. Мальчишка-ученик тут же с заказчицы мерку снимал. Тишь да гладь. И вдруг как оно… врежет…

— Чего врежет-то?

— Сияние, — ответил сапожник. — Ровно солнце прямо здесь взошло. А после как ветер ураганный. Двери затряслись. Стекло в окне вынесло напрочь, горшки с гвоздями — вдребезги, инструмент повсюду, мы все трое на полу, заказчица визжит, как ошпаренная. Я уж подумал: пропадаю. Зажмурился — да чую: живой вроде. А глаза открыл — а оно исчезло, как не было.

— Знамение, не иначе! — проскрипел старушечий голос где-то за спиной Йеспера. — Непреклонные бдят! Кайтесь, грешники, ибо сердца ваши разъела ржавчина! Пойдете по огненным мостам без опор под дождем из пепла…

— Непреклонные над зарей не властны, бабка! — заметил насмешливый юный басок. — К покаянию призываешь, а сама ересь несешь! Небесные воды да светила Истинные утвердили, они и повелевают и днем, и ночью…

— Ты кого еретичкой назвал⁈ Да я, когда ты еще в пеленки гадил, уже все Девять Свитков назубок знала!

— Видать, слова-то заучила, а смысл так и не осилила…

Назревала базарная свара. Йеспер подался вперед, стараясь не прислушиваться к богословскому спору, но в этот миг раздался еще один голос.

— Да заткнитесь вы! — рявкнул он. — Боги здесь и не ночевали! Скорее наоборот! Ведьма старая все учинила!

— Это какая такая ведьма⁈ — тут же заинтересовались вокруг.

— Да Джованна Сансеверо, больше некому! За старое взялась, сучка!

С полминуты толпа переваривала свежую мысль.

— А ведь правда, — задумчиво сказал кто-то. И понеслось.

— Точно она! Больше некому!

— Муженек-то у нее вечно выкрутасничал! В дурь пер!

— Да перестаньте вы! Сансеверо — мастера честные!

— Много ты понимаешь, умник!

— Да уж поболе тебя…

— И сама-то какова! Вечно с гонором! С норовом!

— Ведьма, точно ведьма!

— На себя посмотри, дурища недалекая…

— А крышу-то, крышу у ее дома снесло! Не с чьего иного!

Йеспер не выдержал. Он начал с силой проталкиваться вперед, ввинчиваясь в малейшие щелки, возникавшие между людьми. Пинки сыпались на его плечи и спину, но Варендаль не отступал и в конце концов, потный и растрепанный, выбрался-таки в первые ряды. Отсюда уже можно было рассмотреть общую картину.

Спуск с моста стерегли. «Синицы» стояли цепью, достаточно плотной, чтобы при нужде отогнать народ, но так как никто особо на мост не рвался, стражники просто опирались на алебарды, иногда беспокойно оглядываясь.

Крайний дом почти не пострадал: разве что лишился стекол. А вот следующее здание — дом Джованны Сансеверо — имело вид плачевный.

Крыши не было. Совсем. Над стенами одиноко торчал обломок стропила. Дом накренился и просел, наклонившись, словно желая сползти с моста в воды Ривары. Ни одно стекло и ни один ставень не уцелели. Дом стоял, насквозь продуваемый дымным весенним ветром, и облака заглядывали в комнаты, проплывая мимо.

По улице процокали копыта. Толпа вновь подалась назад, пропуская всадников. Йеспер поспешно поднял воротник куртки и спрятался за чью-то широкую спину.

— Бравенте, — зашушукалась толпа. — Сам Бравенте пожаловал.

Пожилой господин, тяжело сползший с лошадиной спины, подобрал полы черной мантии и шагнул на мост. «Синицы» поспешно расступились. Начальник стражи поспешил навстречу прибывшему.

Йеспер насторожил уши. Толпа примолкла, ловя каждое слово.

— Что здесь? — отчетливо спросил пожилой господин, поводя длинным острым носом.

— Возможно, взрыв при проведении недозволенной работы, — отрапортовал начальник стражи. — Дом внутри разнесло преизрядно. Как смерч по комнатам прошелся.

— И от какого же взрыва будет такая дивная иллюминация? — усомнился господин. — Трупы есть?

— Непреклонные пощадили. Вроде обошлось.

— Где домовладелец? Кто? Что говорит?

— Не найдена она, джиор Бравенте. Джованна Сансеверо, вдова мастера стекла и света. Как сквозь землю провалилась.

Пожилой господин задумчиво повернул голову, глядя на стальные воды Ривары. Начальник стражи невольно последовал его примеру.

— Или туда, — пробормотал он.

Йеспер поежился.

— Разгоните зевак. Пусть стражники опросят соседей. Идемте: я желаю осмотреть дом.

И господин мерной поступью двинулся вперед, шурша мантией. Начальник стражи торопливо отдал приказания, и «синицы» шагнули вперед, вскинув алебарды.

— Разойдись! А ну, разойдись! — зычно понеслось над улицей. — Нечего пялиться!

Воззвания стражи были услышаны. Толпа мало-помалу начала редеть, разбредаться. Кое-кто отошел на безопасное расстояние, кто-то и вовсе вспомнил про оставленные дела.

Варендаль однако не спешил повиноваться приказу. Он бочком-бочком подобрался ближе к парапету и взглянул вниз, на речную воду. Там, у подножия моста среди пены кружились обломки кровли. Длинная доска застряла, зацепившись одним концом за каменный столб, а другим за что-то в воде, чего Зубоскал никак не мог толком рассмотреть со своей позиции. Он собрался перегнуться через парапет, но внезапно передумал и выпрямился, словно река не представляла собой ничего примечательного.

Неподалеку стражник допрашивал парочку: угрюмого мужчину-ремесленника и женщину, по виду, служанку.

— А он и рычит в ответ: мол, мы не люди, мы оборотни… И как завоет, аж кровь застыла. А пес мой после весь вечер рычал и шерсть на загривке дыбил.

— И я, и я слышала! — с готовностью подтвердила женщина. — Как есть волки выли! Под присягой поклянусь.

— А еще вчера какой-то мордоворот ломился. Чуть дверь не вынес…

— Грязные здесь дела творились. Колдовские, не иначе.

Стражник слушал со всем вниманием. Йеспер же замер, словно пораженный молнией с ясного неба.

— А ты чего встал столбом? — окликнул его другой солдат. — Тоже здесь живешь? Где-то я тебя видел…

— Я⁈ Я ничего, — пробормотал Йеспер. — Я просто так… Я уже ушел.

И он торопливо покинул набережную, вмиг затерявшись в людском потоке.

Овраг — одна из множества впадин, что разделяла Овражную сторону на части — спускался к Риваре узкой промоиной, по которой в дождливый сезон, бурля, неслась вода, таща в реку всю ту дрянь, что оставляют после себя люди. Сейчас ручей почти иссяк, и дно покрывала вязкая жижа, из которой то тут, то там торчали тряпки, разбитые горшки, гниющие очистки. Парило. Жужжали слепни.

Йеспер сползал по крутому склону, одной рукой придерживая чикветту, и а другой то и дело цепляясь за ветки какого-то стелющегося кустарника с мелкими листочками. Башмаки скользили, комья глины срывались из-под ног и прыгали вниз, рассыпаясь коричневой пылью. Горловина оврага терялась вдали, над его истоком высилась черная зубчатая стена городского кладбища.

Держаться на обрыве сделалось невозможным. Йеспер поморщился, бросив тоскливый взгляд вниз, закусил губу и спрыгнул. Ноги почти по колено ушли в глину. Зубоскал с трудом шагнул: жижа с омерзительным чавканьем выпустила добычу, едва не содрав башмак. Йеспер едва слышно зарычал и начал рывками продвигаться вперед. От усилия и злости лицо его покрылось потом, на который тут же слетелись все местные оводы.

— Чтоб тебя, чтоб тебя, чтоб тебя! — бормотал он сквозь зубы, топча жижу, словно заклятого врага и отбиваясь от жужжащего воинства.

Пройдя шагов сто, он сделал передышку и осмотрелся. Склоны оврага высились почти отвесно, кустарник исчез, уступив место настырному вьюнку. Впереди виднелась каменная кладка: остатки древнего стока, которым когда-то отводили воды в этой части Реджио. От стока столь ядрено тянуло смрадом, что Йеспер без промедления зажал бы себе рот и нос, не будь его руки по локоть в жиже.

Прямо перед аркой, наполовину уйдя в грязь, валялся труп здоровенного болотного крысюка, уже изрядно обглоданный. Йеспер сплюнул, чувствуя, как лепешка шевельнулась в нутре.

— Монерленги на вас нет! — пробормотал он. — Куда ни плюнь, помойка!

Он кое-как обогнул падаль, прижимаясь спиной к обрыву, и, в последний раз взглянув на тусклый свет солнца, нырнул в дыру водостока.

Нырнул? Громко сказано. Воды в трубе не было. Каменное дно покрывала все та же глинистая жижа, но теперь с заметной примесью речного ила. Йеспер шел, пригибаясь и для верности касаясь стены рукой. Он старался ступать как можно мягче, но все равно шаги отдавались гулом в глубине стока.

Раз ему почудилось шевеленье где-то поблизости. Йеспер достал из кармана верный горючий камень и зажег огрызок свечи, купленный по пути к оврагу у нищего. Крошечный огонек заметался, разбрызгивая свет по стенам, испещренным дорожками слизней.

— Джиори Джованна, — прошептал Зубоскал. — Не бойтесь. Это Йеспер.

Из трещины в кладке показалась черная лоснящаяся морда.

— Пшел, гадина! — шикнул Йеспер и ткнул в сторону существа чикветтой. Крысюк рассерженно зафырчал, показывая клыки, но напасть в одиночку на столь крупного противника, как человек, не рискнул и убрался обратно в пролом. Йеспер пошел дальше, то и дело оглядываясь: мало радости, если обитатели водостока цапнут тебя за ногу.

Впереди на полу образовался нанос: что-то вроде вала из веток и глины. Как видно, во время осеннего разлива воды Ривары встречались здесь с потоком, текущим по оврагу. Здесь уже брезжил слабый дневной свет, и тянуло сыростью. И здесь Зубоскал нашел ту, которую искал.

Джованна Сансеверо полусидела-полулежала, привалившись к стене. Казалось, женщина была без сознания, но когда Варендаль приблизился, она зашевелилась.

— Джиори Джованна! — вновь позвал Йеспер. — Это Йеспер! Помните меня? Рыжий плут с драной спиной? Помните?

— Плут? — Джованна шептала почти беззвучно. — Да…плут…

Она повернула голову, щурясь на свет. Лицо ее покраснело, словно от сильного солнечного ожога, глаза слезились. Волосы и одежда были насквозь мокрыми. Йеспер заметил, что одежда рабочая: суконная блуза и широкие штаны с кожаными заплатами. Видимо, они когда-то принадлежали Антонио Сансеверо.

— Ты вырос, мальчик, — проговорила она. — Совсем взрослый…

Йеспер неловко кивнул.

— Что снаружи? — спросила женщина. — Дом цел?

— Да не то чтобы совсем… А вы-то сами целы? — в свою очередь спросил Варендаль. — Как оно так вышло?

Джованна подняла руку, разглядывая пальцы, точно впервые видела.

— Я⁈ — словно не веря сама себе произнесла она. — Цела, что мне сделается, старой карге… А как так вышло… даже не знаю, как и сказать…

— А ничего не говорите! — решил Йеспер. — Надобно убираться отсюда да поживее. Бравенте — умный гад. Как только он узнает про водосток, он пошлет его проверить.

Джованна дернулась, словно от удара. Плечи ее поникли.

— Бравенте, — пробормотала она с отчаяньем в голосе. — Если Бравенте, то это конец… если я попаду в Замок, то уже не выйду на волю…

— Ничего не конец, — решительно возразил Йеспер. Он перебрался через занос и мягко, но настойчиво взял Джованну под локоть. — И никуда вы не попадете, если не будете сидеть тут и пророчить себе беды. Это я обещаю — я, Йеспер Ярне Варендаль. А я, чтоб вы знали, всегда держу слово! Ну-ка, вставайте!

Глава пятая
Бычок

Ворота «Последней подковы» были широко раскрыты. Туда как раз въезжала груженая бочками подвода, и возчик понукал неповоротливого буйвола щелчками бича. Тут же околачивался мальчишка — в теории, возможно, предполагалось, что он придерживает створки ворот, но на деле постреленок пялился по сторонам, зевал и завистью поглядывал на сверстников, что устроили игру в бабки прямо посреди мостовой.

— Эй, малый! — окликнул его Йеспер, высовываясь из своего укрытия: он устроился в подворотне на другой стороне улицы. — Топай сюда.

Тот сначала недоверчиво покосился, но все же подошел: какое-никакое развлечение.

— Ты здешний слуга?

— Ну да, — парень окинул Йеспера подозрительным взглядом. — А че надо?

— Скажи-ка, ты знаешь Рико ду Гральту? Он здесь недавно остановился.

— А⁈ Кого⁈ — озадаченно пробормотал мальчишка.

Йеспер кратко выругался, как видно, сообразив, что малый мог толком и не знать имен постояльцев.

— Такой щекастый тип с бритой башкой. С ним еще женщина — загорелая, гибкая, словно танцовщица. Глазищи — во!

Описание дополнялось красноречивыми жестами.

— А-а, — понимающе кивнул мальчишка.

И умолк.

— Ну? — нетерпеливо продолжил Йеспер. — Знаешь? Можешь его позвать сюда?

Мальчишка замялся, переступая с ноги на ногу. Зубоскал засмеялся и выудил из кармана монетку.

— Вот, держи. Давай, беги быстрее.

Слуга сцапал добычу.

— Не, — сказал он. — Не могу.

— Это еще отчего⁈ — возмутился Йеспер.

— А они ушли, — пояснил мальчишка, покрепче сжимая монетку в кулаке и готовясь дать деру, если Йеспер попытается ее отобрать. Но Зубоскал был слишком озадачен таким нежданным поворотом дела.

— Как ушли? Давно? Знаешь, куда?

— Да ближе к полудню. Я слышал, говорили про Гусиный рынок.

Йеспер скорчил разочарованную рожицу.

— Ну да, конечно, — проворчал он себе под нос. — Гусиный рынок. Она все же его вытащила…

— Я пошел? — спросил мальчишка.

Йеспер встрепенулся.

— Нет, постой-ка! А живут они в какой комнате? — быстро спросил он.

Мальчишка снова затоптался, закусив губу.

— На, вымогатель! — Йеспер расстался еще с одной монеткой.

— В пятом номере по левому крылу, — наконец сообщил парнишка.

— Слушай, приятель, — доверительно проговорил Йеспер. — Рико и его женушка — мои добрые друзья. Может, я подожду пока они вернутся, прямо в комнате?

— Никак нельзя, — сообщил мальчишка. — Управляющий не дозволяет. Внизу обождите, где столы.

— А если прямо терпежу нету, как надо? — подмигнул Зубоскал. — Не бойся, я не вор какой. Подсвечники и полотенца не сопру.

Он побренчал монетками в кармане, стараясь, чтобы звук вышел позвонче.

Мальчишка прикусил губу. Жажда быстрого обогащения столь явно боролась с опаской, что Йеспер заржал бы в голос, если бы не важность дела.

— Не, — пробормотал наконец он. — Не могу я в дом пустить незнамо кого…

— Ну, приятель, — разочарованно протянул Йеспер. — Разве это деловой разговор?

— А вот дверь, которая со двора, она не запирается, — сказал мальчишка. — И все посейчас по делам разбрелись…

Он выжидательно уставился на Варендаля.

— Да что ты такое странное говоришь? Очень мне нужно знать про ваши задние двери! Что я разносчик овощей, что ли? — Йеспер сопроводил эти слова двумя серебряными северо и легонько шлепнул парня по плечу. — Беги, приятель. Трудись честно.

Мальчишка зажал деньги в кулак и потрусил обратно к воротам. Йеспер бросил быстрый взгляд вокруг, убедившись, что никто не наблюдал за «деловым разговором» и поглубже укрылся в тени. Оставалось лишь выждать удобный момент.

— Танкреди прав, — пробормотал он. — Треть бед этого мира порождена людской корыстью. Но, — тут же утешился он, — по крайней мере, от этого порока я полностью свободен.

Все прошло, как по маслу. Возчик разгрузил подводу и убрался прочь, понукая буйвола. Мальчишка потоптался еще немного и тоже сгинул, оставив ворота прикрытыми. Йеспер пересек улицу и скользнул во двор.

Никто его не окликнул. Варендаль без труда добрался до задней двери и прокрался в темный узкий коридор, миновал кладовые и поварню, из глубины которой доносились какое-то шевеленье, плеск и позвякивание — единственные признаки человеческого присутствия в спокойном в этот ленивый час доме.

Найти черную лестницу на второй этаж особого труда не составило: Йеспер знал, где она расположена по былым своим визитам в «Подкову». Он бесшумно взбежал по ступенькам, свернул в левое крыло и прокрался к двери пятого номера. Разумеется, она была заперта.

Здесь следует признать тот прискорбный факт, что Йеспер Ярне Варендаль извлек из поясной сумки некую вещицу, напоминающую изогнутый гвоздь, и произвел определенные манипуляции с врезным замком, отчего тот издал скрип, потом щелчок, а после и вовсе открылся.

Йеспер проник в номер, осторожно прикрыл за собой дверь и огляделся.

— А ничего так устроились, — заметил он. — Уютненько.

Он осторожно, стараясь не скрипеть половицами, прошелся по комнате, взял лежавшую на кровати книгу и с удобством развалился в кресле, закинув ногу на ногу.

Первую страницу он прочел со всем вниманием, морща лоб и старательно шевеля губами, точно повторяя слова про себя. Но постепенно голова его отяжелела, откинулась на спинку кресла, плечи расслабились, и книга, выскользнув из пальцев, легла на колени.

Йеспер задремал. Несомненно, грезы его были сладки, ибо улыбка скользила по губам безмятежно и кротко, словно у ребенка.

Раздался короткий стук, и дверь отворилась от тычка. Зубоскал вздрогнул, вскочил, ошалело озираясь, и развернулся ко входу, вообразив со сна, что вернулись хозяева. Напрасно.

На пороге стоял смуглый растрепанный парнишка в короткой синей куртке.

Йеспер удивленно уставился на парня и от растерянности широко, во весь рот улыбнулся, явив свои приметные зубы. Он тут же сообразил, что делать этого не стоило, закрыл рот и насупился в тревожном ожидании.

Парень взирал на него исподлобья. Вид у незваного гостя был неважнецкий: глаза красные и узкие, словно щелки, бровь рассечена, на щеке багровый кровоподтек. Да и стоял он как-то скособочившись.

— А жильцы где? — хрипло спросил он, вперив в Йеспера угрюмый взор.

— Ушли, — выдавил Варендаль, едва разжимая губы. — Скоро вернутся. А что?

Парень вновь окинул Йеспера тяжелым взглядом, словно измерив от башмаков до рыжей макушки.

— Эй, Вейтц! — крикнул кто-то снизу, от лестницы. — Чего застрял?

— Иду, — отозвался парень и внезапно протянул Йесперу глиняную кружку, которую держал в руке. — На, держи. Они… забыли.

Йеспер взял пустую кружку так, словно она была наполнена змеиным ядом.

— Может, передать чего? — с неожиданной отчаянной наглостью спросил он.

Парень наморщил лоб.

— Ничего, — с кривой усмешкой сказал он. — Обойдутся.

И без прощания побрел, прихрамывая, прочь по коридору.

Йеспер захлопнул дверь, торопливо дернул засов и заметался по комнате, соображая, что делать: немедля удирать или затаиться и выждать. Он прокрался к окошку и осторожно выглянул во двор, где к тому моменту сделалось и людно, и шумно.

Банкирские борзые изволили отбывать. Лошади были уже оседланы, и высокий детина весьма похмельного вида призывал пошевеливаться, пересыпая свою речь сиплой бранью.

Йеспер видел, как из дверей вышел дородный мужчина, как беловолосый малый почтительно придержал стремя, помогая господину утвердиться в седле. Наконец во двор выбрался и недавний визитер. Йеспер настороженно следил, как сопровождаемый окриками и понуканиями командира, парень доплелся до своего коня и медленно, точно пьяный, вскарабкался на его спину, не обращая внимания на смешки товарищей. Кавалькада тронулась.

В этот момент у ворот показались Рико и Франческа. Они посторонились, пропуская всадников, дородный господин плавно качнул головой, изображая поклон, похмельный детина подозрительно покосился, а вот лохматый парень просто проехал мимо с пустым, точно каменным, лицом, не повернувшись и не взглянув.

Йеспер посмотрел на кружку в руке и озадаченно вопросил:

— И как это понимать?

Как и прошлым вечером, сумерки над городом казались унылыми. Дым чуть рассеялся, но все равно переулки пропитались дневным жаром и смрадом.

Трое шли Овражной стороной, направляясь к городской окраине. Они держались близко друг к другу: Йеспер чуть впереди, указывая дорогу, Франческа и Рико следом. Люди навстречу попадались лишь изредка: здесь уже начиналась полоса свалок, развалин и пустырей. Селиться поблизости от оврагов и погоста желали немногие, даже из бедноты.

— Ты, что, лучше места не придумал? — угрюмо спросил Рико, когда они остановились у глубокой рытвины, пересекавшей путь: несомненного следа давнего землетрясения, который никто не удосужился засыпать.

— А лучше и не придумаешь, — отозвался Йеспер, перепрыгивая через препятствие с грацией горного козла. — Там и днем народ особо не трется, а уж ночью тишина, покой…

— А нищие и бродяги? — Рико перескочил через рытвину и протянул Франческе руку.

— Да они все на Гранитное поле перебрались. Там склепы богатые, можно и долю от тризны получить, и пограбить вдоволь при случае… А здесь что? Сплошное уныние…

— Тебе бы только повеселиться, — проворчал Рико.

— Конечно. Человек — создание, предназначенное для радости и веселья. Чего гневить богов унылой рожей? И ты почаще улыбайся, а то Фран заскучает. Правда, Фран?

— Не думаю, — спокойно отозвалась Франческа, с задумчивым видом созерцая окрестности. Она вглядывалась в темные жерла переулков без особой боязни, но с каким-то напряжением, словно выискивая что-то среди заброшенного жилья и груд мусора. Это напряжение не ускользнуло от внимания Рико, и он то и дело искоса поглядывал на жену, уделяя болтовне Зубоскала довольно скромную толику своего времени.

— Да ладно, — продолжал беспардонный треп Йеспер. — Он же жуткий зануда!

— Варендаль, я тебе сейчас голову оторву! — рыкнул жуткий зануда довольно таки добродушным тоном.

— Я не боюсь ежиков, — невинным тоном заметил Йеспер. — Особенно, если они ушастые.

— Что⁈

— Еще одно слово, Йеспер Варендаль, и твои уши тебя точно покинут, — заметила Франческа, поправляя правый рукав платья. Этот жест, сам по себе вполне мирный, отчего-то заставил Зубоскала картинно попятиться.

— Ладно-ладно, понял, осознал, испугался. — Йеспер примирительно вытянул руки вперед. — Язык без костей. Не берите к сердцу — я просто изрядно перетрусил сегодня.

— Ты и вдруг перетрусил? — улыбнулась Франческа.

— Ну да, — признался Йеспер. — Когда открылась дверь, и показался этот банкирский выкормыш. В жизни бы не подумал, что вы заведете такое знакомство…

— Да мы как-то и не знакомились, — Франческа лукаво взглянула на мужа. — Не до того было.

Рико поморщился.

— Ты уверен, что в твоем приключении с тварями участвовал именно он?

— Да он самый! — подтвердил Йеспер. — Мелкий, зараза, юркий, но меток, не отнимешь.

— А он тебя признал?

— Да кто ж скажет? — Йеспер одернул куртку. — Я, конечно, сразу деру дал, как только бродильцы завопили. Побоялся, что колдовство монерленги и меня заодно прищучит… я, сам знаешь, тоже яблочко с червоточинкой…

— Все мы с червоточинкой, — философски заметила Франческа. — Так что твой меткий стрелок? Он понял, что ты и есть вожделенная добыча? И ничего не сказал своим?

— То-то и оно. Узнал? Не узнал? Я лоб сломал, пока думал. Странный он какой-то… этот Вейтц.

— Странный, — согласилась Франческа и резко остановилась. — Мы, что, пришли? — спросила она изменившимся тоном.

— Ну да, — весело объявил Варендаль. — Пришли. Ой! Мать моя женщина!

Они стояли у старой каменной стены, сплошь затянутой наполовину увядшими плетьми вьюнка. Этот покров не мог скрыть узкого пролома, по ту сторону которого подымалась страж-трава. Высоченная, с огромными темно-зелеными листьями, испещренными кроваво-ржавыми пятнами и прожилками, она слегка покачивалась от ветерка. Шипики, на вид обманчиво мягкие, розоватой опушкой вытягивались по стеблю, словно чуя присутствие живого существа.

— Я не полезу, — чуть дрогнувшим голосом заявила Франческа.

— Йеспер, ты совсем сдурел⁈ — рявкнул Рико и по его тону стало ясно, что на сей раз он рассержен всерьез.

— Да я не думал, что она так разрослась, — растерянно пробормотал Йеспер. — Здесь безопаснее всего, правда. Ворота ведь уже закрыты. А ближние проломы на виду. Если люди Бравенте…

— Вот и лезь туда сам, — оборвал его Рико. — Ступай, приведи ее. И поспеши: Бенито через час отплывает. Мы должны быть на месте.

— Ладно-ладно, я мигом. — Йеспер поморщился, отвернул закатанные рукава куртки и, сунув в пролом ногу, принялся утаптывать страж-траву. Порой стебель задевал его по голой щиколотке, и тогда изо рта его вырывалось злое шипение и бранные слова.

Франческа наблюдала за его боевыми действиями с почтительного расстояния и морщилась каждый раз, когда Йеспер начинал ругаться. Рико отошел чуть в сторону, оглядывая окрестные развалины.

Наконец Варендаль отвоевал у страж-травы пятачок пространства. Он шумно вздохнул и ринулся в пролом, точно в бурную реку. С полминуты из-за стены доносилось шипение, ойканье и шелест, но вскоре все смолкло. Наступила почти полная тишина.

Сумерки густели. Снова наплывал дым. Чистый Реджио на том берегу зажигал огни. Мост Эрколэ Безумного обозначал себя лишь несколькими тусклыми пятнами света из окон.

Неподалеку от стены погоста склон снова становился обрывистым, земля крутыми ступенями убегала вниз, в темноту, где еда различимыми силуэтами бугрились какие-то развалины.

Рико подошел к краю оврага. Франческа последовала за мужем, встала рядом. Легкая, точно тень.

— Что там, внизу? — спросила она.

— Вероятно, термы. Или остатки канализации. Или просто свалка. Здесь все истерзано, заброшено, забыто. Тяжелый город. И одновременно пустой. Как башка нашего приятеля…

Рико нагнулся, подобрал камешек, подкинул на ладони. Швырнул в овраг.

— Не злись, — мягко попросила Франческа, дотрагиваясь до его руки. — Он не нарочно, ты же знаешь.

— Я знаю. И я не злюсь, солнышко. Я просто не понимаю, как можно жить вообще не думая.

— Ну, он частенько бывает весьма сообразителен, — заметила Франческа.

— Бывает. Он умеет действовать быстро. Но он не в состоянии оценить последствия дальше собственного носа. Творит, что на ум взбредет, а после удивляется, когда получается неприятное варево.

— Такова его природа. Отчасти он не виноват.

— По-моему, он просто привык, что за него все время думает другой человек.

Рико поднял еще один камень и отправил вслед за первым.

— Скорее бы отплыть, Ри, — прошептала Франческа. — Мне здесь не нравится.

— Потерпи немного. Где заблудилось наше бестолковое сокровище?

Словно в ответ на его вопрос из-за стены раздался шум и крики. Послышался треск, и из пролома почти вывалился Йеспер, с окровавленным лицом, голый по пояс и без чикветты.

— Рико! Фран! Опасность! — дико заорал он, падая животом наземь. — Здесь…

Варендаль подавился криком, когда сапожный каблук впечатался в поясницу. Крепкий длинноволосый малый, выскочивший из-за стены, упер тесак в его затылок.

— А ну, вставай, а то башку откромсаю, — пригрозил он, и Йеспер покорно поднялся на ноги. Нападающий приставил острие тесака к его горлу. Йеспер тяжело дышал. По груди и рукам его бугрились красные ожоги.

Рико подался назад, загораживая жену.

— Уноси-ка ты ноги, солнышко, — едва слышно сказал он.

— Ну да, разбежалась, — сквозь зубы ответила Франческа.

Взявший Йеспера в плен оглядел парочку.

— Ага, — довольным тоном произнес он. — Эй, Джанни, тут еще есть! А ну, стойте на месте, а то я вашего дружка порежу!

— Да что ты говоришь, Ланцо, — послышалось со стороны погоста, и из-за стены, шелестя страж-травой, вылезло еще трое. Двое (как и Ланцо) выглядели типичными головорезами с городского дна: неряшливая потрепанная одежда, заросшие физиономии, давно не встречавшиеся с мылом и бритвой, и жадные наглые взгляды. Один тащил под локоть Джованну Сансеверо, угрожая ей ножом, второй держал дубинку, усаженную железными шипами. Зато третий весьма отличался от остальной компании и явно был ее предводителем.

— Ай, какой у нас улов! — произнес он, перешагивая через каменную кладку. Это был румяный курносый юноша в опрятной одежде почтенного горожанина: рубашка прямо светилась белизной в вечерней мгле. В одной руке он нес зажженный фонарь, в другой — красную куртку и чикветту, еще недавно бывшую собственностью Варендаля. Впрочем, и своя у него имелась.

Словом, это был тот самый юнец, к чьей без сомнения приличной компании, Йеспер подсел в трактире «У рыжего кота».

— Так, и что же именно мы поймали? — с улыбкой осведомился он, поднимая фонарь повыше.

— Джанни, гля — девка! — осклабился тот, что держал Джованну.

— Вижу, Угорь, не слепой, — ответил Джанни, внимательно рассматривая сначала Рико, потом Франческу, следом Джованну и на краткий миг возвращая свое внимание Йесперу. На румяном лице молодого человека читалась явная работа мысли. Казалось, он пытается уловить связь между столь различными жизненными явлениями, оценить важность увиденного и сделать правильные выводы.

Приятели его, однако, склонностью к размышлениям не отличались.

— Джанни, — снова начал Угорь. — девка…

— Заткнись, — пренебрежительно оборвал тот. — Отвлекаешь. Пепе, отбери оружие у этого джиора, — наконец решил он. — Только без особой грубости. Сдается, мы выловили что-то крупное, и я даже знаю, кто это купит. А он человек серьезный, покоцанные вещички не любит. Предпочитает сам коцать…

Джованна Сансеверо застонала. Головорез сжал ее руку.

— Замолкни, старая карга!

Пепе поигрывая шипастой дубинкой, направился к Рико.

— Эй, тюфяк, сдавай железо!

Тот не спеша вынул из ножен кинжал и протянул его костяной рукоятью вперед. Пепе тут же сграбастал его и осмотрел, цыкнув зубом.

— Годная штучка! Еще что есть?

— Я человек мирный, — ответил Рико. — Драки не люблю, так что мне и кинжал-то, пожалуй, без надобности…

— А раз так… давай-ка сюда кошелек, приятель! Они теперь тоже лишний!

Пепе вмиг срезал кошелек с пояса Рико его же кинжалом и повернулся к Франческе.

— Эй, девица, а что это у тебя? — загоготал он и резким движением рванул фибулу, сцеплявшую концы платка.

Шелк упал наземь. Франческа не шевелилась. То ли так действовала темнота, то ли еще что, но возникло впечатление, что она оцепенела, и только глаза, словно иглы, впились в головореза.

— Ишь ты, — пробормотал Пепе, отодвигаясь. — Чего уставилась, дура⁈

— Эй, Пепе! Не увлекайся! Давай сюда цацки да свяжи им всем руки! — приказал предводитель.

— Могу я узнать имя того, кому предназначается сие добровольное пожертвование? — внезапно поинтересовался Рико, пока Пепе исполнял первую часть приказа.

Против всякого ожидания молодой человек снизошел до ответа.

— Мое имя Джанни Торо, — представился тот, явно ожидая реакции на свои слова.

Однако Рико лишь одарил его недоуменным взглядом. Зато неожиданно откликнулся Йеспер.

— Да какой ты Джанни Торо! — громко возмутился он. — Что я, Джанни Торо по прозвищу Бычара не знаю…

— Он — младший Джанни Торо! — назидательно проговорил Ланцо, сопровождая свои слова нажатием тесака на горло.

— Ой, не ври, — проскрипел Варендаль, скосив глаза на заточенное лезвие. — Что я, младшего Быка не знаю…

— Он самый младший… Джанни Бычок.

— Как так⁈ Какой младший⁈

— А вот так! Заткни пасть!

Йеспер зашипел сквозь зубы.

— А скажите-ка, младший Бычок, — мирно поинтересовался Рико, — что так привлекло ваше внимание к нашей маленькой компании? Кроме возможности пограбить?

— Да вы вообще без надобности! — заржал Пепе. — Сами в силок залезли!

— Были без надобности, — любезно пояснил молодой человек. — Скажите спасибо вашему дружку. Грязный шулер! Обобрал меня в карты, снял последнюю куртку и был таков!

— Я выиграл честно!

— Заткни пасть!

— Йеспер, ты, что, снова играл⁈ — поморщился Рико. — Аррэ же запретил!

— Он запретил в кости!

— Замолкни, зараза!

— Заткнитесь все! Пепе, вяжи!

В этот критический момент Джованна Сансеверо громко вскрикнула, закатила глаза и потеряла сознание.

— Джанни, гля — бабка спеклась, — растерянно вякнул Угорь, разжимая руки, и все невольно уставились на обмякшее тело, сползшее на траву.

Зря уставились. И нет, не все.

Йеспер рывком отбросил руку Ланцо, державшую тесак, и, резко нагнувшись, швырнул грабителя через свою спину. Тот полетел наземь, и стоило ему приземлиться, как Зубоскал упал на него, выбив оружие, и принялся одарять тумаками.

— Я тебе покажу, козлина, как со спины нападать! — приговаривал он. Ланцо отбивался, одновременно пытаясь дотянуться до тесака.

Пепе и Джанни с воплями рванулись на помощь приятелю, но прорваться через Рико оказалось непростой задачей. Пепе он просто-напросто отправил лбом в стену, после чего быстро поднял с земли тесак и внезапно оказался вооружен и весьма рассержен. Теперь они с младшим Торо кружили друг против друга. Джанни держал чикветту Йеспера наготове, но нападать не спешил: внезапная перемена в, казалось бы, легкой добыче настораживала.

— А говорил: не любишь драться, — с досадой произнес Бычок и сделал быстрый выпад. Сталь заскрежетала о сталь. Рико отбил без особого труда, ударив так, что Джанни Торо поморщился от боли в запястье.

— Не люблю, но умею, — ответил он.

— Угорь! — крикнул Джанни Торо. — Ты где⁈ Угорь⁈

Но четвертый член компании не отозвался. Ибо не мог: внезапно воскресшая Джованна Сансеверо вероломно напала на него сзади и без церемоний долбанула камнем по башке.

Йеспер и Ланцо выли, катаясь в пыли. Пепе, опомнившись от встречи со стеной, поднимался на ноги, подобрав дубинку и готовясь ввязаться в бой.

Франческа, словно очнувшись, шагнула вперед. Длинный тонкий кинжал без гарды словно сам скользнул в ее ладонь из рукава. Рико краем глаза заметил этот маневр.

— Фран, не надо! — крикнул он. — Не вздумай!

Бычок, приметив, что противник отвлекся, ринулся в атаку. Чикветта снова лязгнула о тесак. Еще раз и еще раз…

Пепе распрямился. Франческа ударила его в затылок, в последний момент развернув кинжал рукоятью вперед. Но такой тычок оказался слишком слаб, чтобы уложить мужчину: он лишь пошатнулся и вцепился своей ручищей в запястье Франчески. Та попыталась вырваться, угрожая кинжалом, Пепе отпрянул и внезапно почуял, как твердь под ногами исчезла.

Не удержавшись, он покатился по склону, увлекая Франческу за собой. Рико, завидев такое, зарычал, как разъяренный зверь, и, бросившись на Бычка, просто-напросто вышиб из его рук чикветту и ударом кулака отправил юношу спать, после чего бегом вломился в темноту оврага.

Джованна Сансеверо тут же принялась вязать младшего Торо его собственным поясом.

Йеспер, наконец одолев своего противника и с победой усевшись на его грудь, огляделся и заметил, что вокруг стало как-то пустовато.

— Эй, — окликнул он Джованну, которая управившись со своими трудами, уже направлялась на помощь. — А где… все?

Джованна указала на овраг, и в этот момент оттуда, из душной ночной тьмы, донесся вскрик. Короткий, полный удивления, возмущения и боли, он словно кольнул душу и тут же замер.

Джованна вздрогнула, Йеспер закусил губу и уперся ладонями в землю, пытаясь отдышаться. Избитый Ланцо беспокойно завозился под его весом, словно почуяв, что дурной вечер стал еще омерзительнее.

— Что это? — прохрипел он. Йеспер не ответил. Он молча помог Джованне обездвижить неприятеля и, встав на ноги, побрел к оврагу, подобрав по пути свою чикветту.

— Рико! Фран! — крикнул он, остановившись на краю. Овраг молчал, только ручейки земли еще с шуршанием струились по осыпи. Йеспер принялся спускаться. Примерно на полпути он остановился, разглядев наконец то, что не смог рассмотреть сразу.

— Мать моя женщина, — с горечью проговорил он.

Впереди сплошной стеной вставала страж-трава.

Йеспер помедлил и уже собрался было спускаться дальше, как вдруг заросли зашелестели, раздвигаясь, и выпустили две тени. Та, что поменьше, почти висела на большой. Они принялись медленно взбираться по склону.

Варендаль выпрямился, опершись на чикветту.

— Йеспер? — окликнул его Рико.

— Да, дружище, — отозвался тот.

— Отбились? Джованна цела?

— Да. Спускаюсь?

— Нет. Мы сами.

Вскоре Рико и Франческа поравнялись с Зубоскалом. Франческа была полностью закутана в свой плащ, а капюшон надвинут так низко, что Варендаль не мог разглядеть ее лица. Щеки и лоб Рико были испещрены свежими ожогами страж-травы.

— А этот… где? — осторожно спросил Йеспер.

— Там, — коротко ответил Рико, кивая на дно оврага.

— А он… живой? — прошептал Йеспер.

Франческа поежилась. Рико взглянул на него так, что Зубоскал плотно сжал губы.

— А ты как думаешь?

— О, мать моя женщина! — простонал Йеспер. — Рико, а… остальные?

— Тебе мало крови? — угрюмо рыкнул ду Гральта.

— Нет, — торопливо забормотал Йеспер. — Нет.

— Подымайся, — велел Рико. — Найди наши вещи. Нужно торопиться. Как отыщешь, погаси фонарь. Нельзя чтобы…

Он не договорил, да Йеспер и не нуждался в объяснении. В два счета преодолев подъем, он торопливо поднял и намотал на руку платок, а после подступил к Джанни Торо, вытащив у того из карманов кошелек и фибулу.

Младший Бычок уже пришел в себя и следил за ним напряженным взглядом, как видно, сообразив, что сейчас решается его судьба. Йеспер взял его за ворот рубашки.

— Я выиграл честно, — процедил он, глядя в светлые глаза. — Ты это знаешь. Еще раз перейдешь мою дорогу — пеняй на себя.

Джанни Торо промолчал, шмыгая расквашенным носом. Варендаль поднялся и вновь напялил на себя изрядно замаранную красную куртку. Осмотрелся. Джованна Сансеверо, на вид совершенно измученная, сидела, скорчившись у фонаря. У ног ее лежала кучка оружия.

— Вы времени не теряете, джиори, — пробормотал Йеспер, выуживая оттуда кинжал с костяной рукояткой.

— Я люблю жизнь, плут, — невесело улыбнулась она. — Как ни странно, все еще люблю. Пусть это и безответная любовь. И пусть вещи, которые жизнь отбирают, будут под присмотром.

— Золотые слова, джиори.

Йеспер погасил фонарь. Тьма упала на пустырь у кладбищенской ограды, и на сей раз казалось, что она несет успокоение. Даже дымный ветер сейчас словно ласкал потные щеки, овевал покрытое синяками тело. Смягчал жжение ожогов.

Вдали в дымке горели огни Чистого Реджио. Город готовился вкусить ночного сна. Где-то лаяли собаки. По реке двигался одинокий белый огонь — это шла вниз по течению барка.

— Прощай, унылый городишко, — пробормотал Йеспер. — Ты не взял меня в прошлый раз. Не возьмешь и сейчас. Не судьба. Эй, ублюдки! — громко сказал он. — Я оставлю ваш нож за стеной. Доползете — ваше счастье!

Никто не отозвался. Йеспер и в самом деле взял нож и швырнул его за пролом, в гущу страж-травы. Остальное оружие он явно намеревался взять с собой.

— И пока будете ползти, подумайте как быстротечна, бездарна и бесконечно глупа ваша жизнь… Задумайтесь о вечности, паскудники! Ибо грядет…

— Уймись уже, Йеспер, — устало оборвал его Рико. — Время не ждет. Пойдемте, джиори.

Джованна Сансеверо поднялась на ноги. Белый огонь плыл над темной водой. За оградой погоста шелестела страж-трава.

Четверо покинули пустырь и сгинули в душной весенней ночи.

Осколок третий. Розмарин и сиринга. Глава первая. Ночь разбуженной памяти

На башне бил полночный колокол. Он отсчитывал время голосом, ровным, точно удары здорового сердца, и размеренные звуки, плывущие над спящим замком Фортецца Чикконна и городком того же имени, словно внушали спокойствие. Спите, добрые жители, ибо дозорные на стене не дремлют, и звонарь бодрствует. Спите, ибо грядет новый день, полный трудов и забот.

Эрмелинда Гвардари, графиня ди Таоро, монерленги Виорентийского герцогства, известная всей Тормаре, как Саламандра, слушала этот колокол, оторвавшись от сочинения длинного обстоятельного письма ректору магистериума Фортьезы Бастиано Мендозе.

Она сидела в Расписном кабинете — неширокой комнате с низкими сводчатыми потолками. Фрески, украшавшие стены, изображали Ветра Творения. Откинувшись на резную спинку кресла, Эрме смотрела, как свечной дымок уплывает к потолку, прямо к испещренному мелкими трещинками бледному облаку, из-за которого робко взирали друг на друга новорожденные солнце и месяц. Рисовка была угловата и резка — живописцы прошлого столетия лишь только начинали осмысливать творения древности и учиться перспективе.

По правде сказать, фрески давно требовали подновления, но барон Форлис, владелец замка, был приверженцем старой живописной школы, да и сам редко навещал свою собственность, поскольку не первый год подвизался герцогским послом в Тангарне, столице Девяти Вольных Греардских кантонов.

Звонарь выполнил свою работу, и замок снова погрузился в тишину, словно в теплую воду. Эрме обмакнула перо в чернильницу и пробежала глазами последние строчки, возвращаясь к прерванной фразе.

«…принимая во внимание все перечисленные резоны, следует быть уверенными, мессир Мендоза, что здравое решение вашей милости послужит к вящей пользе в распространении просвещения…»

Она не жалела слов на увещевания, но саму цель могла при желании выразить коротко и четко. Мендозу следовало убедить не жадничать и отпустить в Виоренцу Джордано Лабатту, доктора природной философии, дабы тот занял должность воспитателя наследника — «благородного отрока Манфредо». Переговоры велись уже с полгода, и сам маэстро Лабатта был в принципе согласен, но его связывал пятилетний контракт с Фортьезой, разрывать который по собственной воле ученый не желал, справедливо полагая, что это повредит его репутации.

Медлить дольше было нельзя — Фредо давно нужно учить всерьез. Восемь лет, как-никак.

— Никто не жаждет учить нашего оболтуса, кузина, — весело заявил Джез, когда она пожаловалась ему на то, что не может отыскать достойного кандидата в наставники. — Придется тебе самой читать лекции и пороть розгами тощую задницу моего братца. То-то будет зрелище…

— Грубияном изволили вырасти, ваша светлость, — с грустью сказала Эрме.

— Вашими стараниями, монерленги, — ласково ответствовал герцог.

На сем беседа и закончилась. Его светлость отбыл на оленью травлю. Эрме же продолжала попытки выманить толкового человека на приманку, но то ли наживка была так себе, то ли рыбка в Риваре повывелась. Лабатта оставался последней надеждой, и скорее всего ректор это прекрасно понимал.

«… к вящей пользе в распространении просвещения…»

Эрме покрутила перо между пальцами. Слова не шли, словно колокольный звон спугнул мысль, как птицу с ветки. Взгляд сам собой остановился на перстне, и Эрме в сотый раз эти дни всмотрелась в насыщенно-зеленый, словно июньская трава, камень.

Искра мирно мерцала в глубине, спокойная и едва различимая. Изумруд никак не проявлял себя, и Эрме, как ни старалась, не могла уловить ничего нового, необычного, странного. Просто украшение. да, старинное, наследственное, несомненно дорогое, но в каждой знатной семье Тормары найдутся такие вот вещи-символы, иногда действительно ценные, а иногда сущие побрякушки.

То, что перстень оказался не только фамильной драгоценностью, не только символом власти Саламандры, но чем-то действительно большим, чем-то пугающе сильным, не давало Эрме покоя. Древняя магия редка, и любое ее проявление привлечет пристальное и ненужное внимание. Она уже отдала четкие указания Крамеру и была уверена: легионеры будут держать языки за зубами. Варендаль тоже вряд ли станет трепаться направо и налево, даже спьяну: он помнит за собой грешок, который заставляет уклоняться от беседы о любой бесовщинке. Крестьяне появились позже и ничего толком не знают. Оставался наглый фоддеровский мальчишка… Сейчас Эрме жалела, что так просто отпустила не в меру прыткого греардца, но что сделано, то сделано. Возможно, стоит дать задание надежным людям… А возможно, это лишняя трата сил.

На время выбросив беспутного сопляка из головы, Эрме сосредоточилась на перстне.

«Что ты чувствуешь?» — внезапно всплыл из глубин памяти властный голос. Ничего. Ничего тогда и ничего сейчас. Ничего все эти годы. Но между прошлым и настоящим «ничего» лежат краткие мгновения, которые нельзя просто выбросить из памяти.

Что ж, если она желает понять, какой именно подарочек ей достался, то нужно начать с начала. Допустим, с того осеннего дня, когда дети играли в прятки…

Дети играли в прятки. Из окна, с высоты верхнего этажа башни Эрме видела, как Джез -маленький, ткнувшись лбом в шершавую кору дуба, торопливо и громко считает до ста, от нетерпения пиная дерево мыском башмака. Остальные уже разбежались кто куда, выискивая убежище.

Прятаться было где. В распоряжении сорванцов была почти вся старая часть парка от ворот, что вели к личной герцогской пристани, и древней башни Старой Тетки — единоличной и неприкосновенной территории Эрме, до обсаженной колючей живой изгородью лужайки, за которой виднелись руины старого дворца. Там бродил часовой. Единственной его обязанностью было не давать детворе сунуть любопытные носы в развалины. Этот пост выставили по требованию Эрме, которая еще слишком живо помнила собственные юные забавы.

Старый парк был идеальным местом для игр. Садовники занимались им меньше, чем новым, недавно обустроенным, где устраивались летние приемы, били фонтаны и статуи Дев Зари, изваянные Джентиле из розового мрамора, тянули к облакам тонкие изящные руки. Здесь, между башней и развалинами природа выигрывала у искусства. Железные дубы и дымные кедры, те исполины, что пережили Второе землетрясение, широко простирали ветви над полянами с душистой травой, кусты жасмина, жимолости и барбариса почти не стригли, и они переплетались, как вздумается, на радость щеглам и крапивникам. Тропинки, которые никто и не думал выложить цветным камнем, то и дело подергивались мягкой зеленой шерстью. Здесь не было ни одного фонтана, но слышалось журчание воды в естественном источнике, укрытом в глубине парка.

И тишина. Наверное, здесь стояла самая мирная тишина во всем городе. Но, конечно, не сейчас, когда девятилетний мальчишка звонко частит, надеясь побыстрее избавиться от докучной обязанности и перейти к делу.

— Сорок один-сорок два-сорок три…

Эрме надеялась, что строители не скоро доберутся до окрестностей башни, и дети успеют подрасти настолько, чтобы выбраться за пределы парка. Но возможно, она этого уже не застанет…

Она сидела на скамье у окна, положив на колени травник Броциана, который безуспешно пыталась листать все утро. Мысли то и дело возвращались к вчерашнему громкому спору с дедом. Разговор вновь шел о свадьбе с Гаэтано Лоретто,

Спорить с Лукавым Джезом было занятием изматывающим и по сути безнадежным, но Эрме не могла себе позволить сдаться без боя. Не тот случай. В принципе она была не против нового брака, который принес бы определенные выгоды семье, но сама кандидатура… Гаэтано был явно не тем человеком, рядом с которым она могла бы в здравом уме провести не то что полжизни (упасите, Благие!), а всего лишь неделю… Даже, пожалуй, и дня-то будет чересчур.

Самым обидным в ситуации было то, что ее отец вздумал держаться нейтралитета. Такого за Оттавиано Гвардари раньше не водилось — он всегда защищал дочь, не боясь герцогского гнева. Видимо, сыграло свою роль то, что Гаэтано был его давним боевым товарищем.

«Он честный человек и отважный воин» — говорил Оттавиано, и Эрме улавливала нотки самооправдания в отцовском голосе. А еще редкий идиот, с которого дед собирается что-то поиметь, мысленно добавляла она детали к портрету будущего мужа. Нет, ваша светлость, не в этот раз и не за мой счет. Имейте уже совесть!

Семейная свара вчера дошла до той точки, когда участники, отчаявшись докричаться друг до друга, бросаются словами, за которые потом бывает стыдно. Противники кружили по комнате, как разъяренные коты, не поделившие крышу. Алессандро и Оттавиано решили, что лучше не вмешиваться, сидели молча. Переглядывались исподтишка.

— В обитель к сестрам-молчальницам желаешь⁈ Вслед за матерью⁈ Так и пойдешь! — рявкнул в конце концов герцог, отбрасывая свое привычное насмешливое спокойствие.

— Да лучше в обитель! — сгоряча выкрикнула Эрме и вылетела прочь из кабинета, рванув дверь так, что часовые легионеры снаружи подались в стороны.

— А ну вернись! — запоздало крикнул ей вслед отец, но она и не подумала. Промчалась по дворцовым коридорам, по парковым дорожкам к двери башни, преодолела, бешено стуча каблуками все девяносто семь ступеней до верхнего этажа, ворвалась в свои покои, громыхнув дверью о стену и упала в кресло. Поискала глазами вино — не нашла, зато откупорила склянку с настоем игольницы, на глаз плеснула в стакан и залпом выпила. Язык и горло словно обожгло, сотни игл вонзились в вены изнутри. Сердце бешено заколотилось и… внезапно успокоилось, унялось, забилось ровно. Туман ярости рассеялся.

Эрме откинулась в кресле и начала думать. Мысли сделались здравыми и оттого невеселыми. Такими они остались и наутро. Выбор был несладкий. Если она продолжит настаивать, разъяренный дед может и выполнить угрозы. Потом, конечно, пожалеет о таком поступке, но сколько до того момента ей придется проторчать за унылыми монастырскими стенами?… Жизнь там, конечно, спокойная и размеренная, но по сути — тоска смертная. Эрме не чувствовала ни малейшего желания затворяться где-нибудь, кроме собственного кабинета, и отмаливать несовершенные прегрешения в вечном безмолвии. Нет, следовало искать другие варианты.

Сбежать? В Греарды, например. Или даже за Греарды. Подговорить Крамера, он найдет проводников через перевалы, пока не началась зима. Вот только как же Лаура? Взять ее с собой в неизвестность или оставить здесь, в безопасности, но без материнского присмотра?

…Она поискала глазами дочь. С высоты обнаружить игроков оказалось легче легкого. Лаура была маленькой для шести лет, а сложением и мастью пошла в отца — тоненькая, светловолосая, с мягкими, почти кукольными чертами лица. В ее внешности не было ничего насыщенно-осеннего, так свойственного Гвардари, и потому Эрме выбирала для ее одежды светлые тона. Так что заметив за ржаво-красным кустом барбариса нежно-голубой шелк, Эрме уже не сомневалась, кто там устроился. Не слишком надежное убежище, но Лаура сжалась в комок, как зайчонок — вдруг да не найдут?

Неподалеку обнаружился еще один игрок — один из братьев Дамиани, Сильвио. Пригнись, дурачок, с улыбкой подумала Эрме, глядя, как кудрявая, словно шерсть барашка, голова торчит над живой изгородью. Пригнись, или будешь водить до скончания времен, ибо Джез прячется, как барсук в нору — не выкуришь.

Она так увлеклась наблюдением, что не заметила, как время на раздумье истекло, и судьба ее приблизилась вплотную. Посланец судьбы имел вид невысокого мужчины с очень смуглой кожей, совершенно голым черепом и алой рубиновой серьгой в мочке правого уха. Он носил белую беррирскую тунику и черные узкие штаны по колено, отзывался на имя Рамаль-ид-Беора и был в далеком прошлом взятым с бою аддирским невольником, а ныне мажордомом герцога, грозой дворцовой прислуги и, как неспроста подозревали некоторые, весьма опасным человеком.

— Джиори, его светлость требует вас к себе, — воззвал он, останавливаясь под самым окном. Эрме видела, как солнечные зайчики пляшут на гладкой макушке.

Началось, с усталой злостью подумала Эрме. Передышка была краткой, и сейчас предстоит новый бой, а она так и не сумела решить, что выбрать. Что ж, придется действовать по ситуации.

— Передай герцогу, я скоро буду, — ответила она как можно ровным тоном. Не стоит обрушивать громы и молнии на слугу — зря истратишь заряд.

— Он также требует детей, — добавил мажордом. — Немедленно.

Даже так. Неужели старик решил, что она не станет давать волю гневу в присутствии дочери? Отчасти расчет правильный. Отчасти.

— Мы скоро будем, — повторила она и затворила окно, давая понять, что разговор окончен. Рамаль невозмутимо поклонился и пошел прочь, легко ступая по желтеющей траве своими алыми узконосыми сапогами. Говорят, берриры — отменные танцоры и лучшие наемные убийцы. Пожалуй, глядя, как Рамаль плавно и быстро скользит по лабиринту кустарников, Эрме могла поверить в оба факта. Как там было у Ильфари-ид-Адары, мудреца, поэта и искуснейшего врача Востока и Запада?

Прежде чем отцветет шиповник,

Я достигну ворот Драведи,

Чтоб кинжалу найти добычу,

И вернуться домой к закату,

Когда кровь злого бога Солнца

Обагряет пески пустыни…

Она положила травник на стол. Набросила на плечи кружевное покрывало — отчего-то теплый осенний день вдруг показался зябким. Девяносто семь ступеней вниз, к дверям.

— Лаура! Джез! Дедушка зовет!

— Мама, а правда мы скоро уедем?

Они уже пересекли Новый парк и сейчас поднимались по лестнице к боковым дверям палаццо. Джез по своей всегдашней привычке забежал вперед, прыгая со ступеньки на ступеньку. Внезапный визит к своему правящему тезке его только радовал: герцог души не чаял в единственном внуке, и привязанность эта была взаимной.

Лаура держалась за руку Эрме. На ее шелковом платье виднелись пятна травяной зелени, Белокурые волосы растрепались. Серые глаза — светлые, почти прозрачные, точь-в-точь как у ее отца, Энцо Маррано — смотрели с напряженным выражением, странным для ребенка. Это выражение всегда настораживало Эрме.

— Мы уедем? — повторила Лаура каким-то потерянным голосом.

Кто-то проговорился, раздраженно подумала Эрме. Сплетни расползлись настолько, что дошли до детской. Что еще она успела услышать?

— Возможно, Лорри. Ничего еще не решено, — мягко ответила она.

Джез обернулся, сердито уперев руки в бока.

— Она не поедет, да, кузина⁈ Она не должна уезжать! Здесь ее дом! Мне будет без нее скучно!

Это и мой дом тоже, малыш, подумала Эрме, и по доброй воле я бы его ни за что не покинула…

— Ничего не решено, — повторила она и, развернув кузена лицом ко входу, подбодрила его легким шлепком пониже спины. Вовремя: двери палаццо отворились, выпуская на крыльцо Оттавиано графа ди Таоро. Рукава его камичи были закатаны по локоть, в руке — чикветта. Судя по всему, призыв застал его во время тренировочного боя.

— Наконец-то, — проворчал он, угрюмо глядя на дочь и внучку. — Поторопитесь: ни к чему его бесить. И так уже…

Легионер, стоявший на страже, придержал тяжелую дверь, пропуская детей. Джез тотчас проскакал внутрь. Эрме отпустила руку дочери:

— Иди за Джезом, Лорри. Мы сейчас догоним.

Девочка повиновалась без особого желания. Эрме подождала, пока дверь закроется, и обернулась к отцу.

Оттавиано ди Таоро молча взирал на дочь, чуть задрав подбородок. Роста граф был, прямо сказать, совсем невеликого, и Эрме, даже в обуви без каблуков все равно была выше на голову. Обычно этот факт слегка смущал собеседников графа, но отнюдь не самого Таорца. Самому известному кондотьеру Тормары, ценнейшему активу Виорентийского герцогства и младшему сыну Лукавого Джеза было глубоко плевать, какое впечатление он производит. Он жил по своим правилам и те, кто ему мешал, сворачивали с дороги. Либо по доброй воле, либо…

Эрме чуть отступила назад, на ступень ниже. Теперь они смотрели друг другу в глаза. Особого облегчения это не принесло: взгляд у отца был жесткий. Таорца многие считали тяжелым и неприятным в общении человеком.

— Так он не в настроении? — спросила Эрме.

— Только не делай вид, что не ты тому причина, — дернул углом рта Оттавиано. — Не передумала?

— С чего бы, — пожала плечами Эрме. — Я не пересмешник, чтобы поутру запеть с чужого голоса.

— До чего ж ты упрямая, — с явной досадой проворчал Оттавиано.

— В кого мне быть податливой глиной? — ответила Эрме. — Напомни, я что-то подзабыла.

— Не дерзи, — Оттавиано дернул дверные ручки. — И так голова звенит…

Они прошли под своды палаццо во внутренний дворик-кортиле. Здесь журчал малый фонтан питьевой воды. Посреди на постаменте возвышалась статуя подростка — ловца жемчуга с раскрытой раковиной на ладони.

По лестнице с третьего этажа, громко стуча сапогами, спускался дядя Алессандро. Вид у него был довольно растрепанный, словно его только что силком подняли с постели. Одной рукой он застегивал крючки дублета, в другой держал кубок, из которого по пути пытался пить. Следом торопилась Маддалена, его жена и мать маленького Джеза. Судя по лицу женщины, встревоженному и озабоченному одновременно, весь неблагодарный труд по пробуждению мужа лег на ее плечи.

— Тавиньо! Где вы там? — крикнул Алессандро. Хриплый бас отразился от стен. Дядя не умел разговаривать вполголоса. Широкоплечий и краснолицый, словно вышибала в кабаке, он все делал громко, сильно и сплеча — веселился, ругался, дрался и мирился. Как Маддалена выдерживает столь буйный нрав, Эрме не представляла, но подозревала, что той бывает несладко.

Два у меня сына, клинок и таранное бревно, как любил говаривать дед. Изящество приходит с опытом.

— Дай-ка, — Оттавиано дождался, пока старший брат спустится по лестнице, без промедления отобрал кубок, сделал глоток и вернул обратно. — Что такое кислое?

— Чтоб наверняка пробрало, — ответил Алессандро. — А то все мысли слиплись.

Эрме встретилась глазами с Маддаленой и сочувственно кивнула. Братья, несмотря на разницу во внешности и характерах, были весьма дружны и частенько проводили свободные вечера за бутылкой-другой и обстоятельными беседами. Вот и вчера наверняка успокаивали нервы, сетуя на ослиное женское упрямство и провожая в себя бокал за бокалом. По отцу в общем-то не заметно, а вот дядюшке явно с утра тяжеловато.

Ничего, с легким злорадством подумала Эрме. Попросите вы у меня секретной настоечки от похмелья…

— Ты почему без меня фехтуешь, злыдень? — недовольно пробасил дядя, когда Оттавиано оставил клинок на каменной скамье.

— Да сколько можно ждать…

Джез-маленький бочком-бочком подобрался к беспризорной чикветте, но Маддалена тут же пресекла попытку завладеть оружием: притянула сына к себе и принялась расчесывать его всклокоченные волосы.

Эрме ждала, уже не размышляя, лишь наслаждаясь последними мгновениями покоя.

…Легионеров у летнего кабинета герцога отчего-то не оказалось, но у двери стоял Рамаль. Он раскрыл створки, и дядя Алессандро, разом опустошив кубок, перебросил его слуге и первым, как и подобает наследнику, шагнул через порог. Остальные чинно проследовали за ним, точно утиный выводок.

Эрме зашла последней. Лаура крепко сжимала ее пальцы своей ладошкой. Прадедушку она то ли побаивалась, то ли просто дичилась. Эрме часто выслушивала семейные сетования на излишнюю застенчивость своей дочери.

Возможно, здесь была и ее вина. Эрме отбросила лишние мысли. Каяться поздно.

Предстоял бой.

Летний кабинет герцога Джезарио располагался в конце длинной галереи. Окна глядели на кипарисовую аллею Нового парка и практически всегда были нараспашку — герцог не выносил духоты.

Здесь, в отличие от зимнего обиталища герцога, обстановка была предельно простой — ни гобеленов, ни лепнины, ни скульптур. Камина тоже не имелось — в дождливые дни кабинет обогревался углями жаровни и только. Стены были расписаны в серо-зеленоватой гамме. Ничего особенного, просто привычный пейзаж северо-восточной Тормары: горы, долины и пиниевые рощицы, тонущие в мягкой туманной дымке, которая расслабляла, но исподволь, почти против воли притягивала к себе взгляд.

Дед сидел в кресле у стола, в пол-оборота к дверям и вошедшим родственникам. На скатерти перед ним стоял бронзовый канделябр с одинокой зажженной свечой. Пламя при свете дня казалось едва различимым. Огонь сейчас — для чего?

Словно на троне, подумала Эрме, глядя на четкий профиль. Всегда на троне.

В отличие от большинства людей его возраста (а герцогу не так давно исполнилось семьдесят пять), Джез Гвардари не расплылся и не сгорбился. Он почти не изменился за все те годы, которые Эрме его помнила. Разве что морщин на не слишком красивом, но выразительном лице прибавилось, да зачесанные назад волосы сделались не седыми, но словно бы выцветшими, выгоревшими на солнце до желтизны. После смерти бабушки дед отпустил бороду — старинный обычай траура, но когда положенные дни скорби миновали, сбривать ее не стал, и теперь выцветшая щетина густо покрывала его щеки. А вот глаза точно остались прежними, и с этим взглядом Эрме предпочитала не встречаться.

Пятьдесят шесть лет из своего почтенного возраста Джезарио Первый правил Виорентийским герцогством, снискав себе на политическом небосклоне репутацию государя, с которым лучше лишний раз не конфликтовать, ибо себе дороже. Положение это еще больше упрочилось с того момента, когда младший сын его, Оттавиано, заявил о себе как о способном кондотьере, внезапно выиграв битву с аддирами при Лодорике. А потом еще одно сражение, и еще, и еще…

Сдавать полководческие таланты младшенького в аренду соседям, желающим защититься от аддиров, пиратов или поцапаться друг с другом, оказалось не менее прибыльно, чем развивать торговлю, и оттого дела в герцогстве шли в гору. Но, разумеется, у каждого, даже самого прозорливого и удачливого человека случаются провалы. Увы, главным провалом Лукавого Джеза, как ни странно, считалась именно его внучка Эрмелинда, а точнее ее замужества.

Первый ее неудачный брак едва не привел к войне с Арантой, и лишь чудо спасло от большой крови. Второе замужество оказалось трагифарсом, над которым потешалась вся Тормара. Третья попытка сорвалась еще на этапе помолвки. Бродила даже шутка, что Эрме Гвардари как кошка, которая, куда ни увези, все равно найдет дорогу в родное палаццо.

Все эти истории изрядно портили отношения между Эрме и родней, но Джез не оставлял попыток пристроить внучку в надежные руки (за которые, при желании, удобно будет дергать кукловоду). И когда появился джиор Экваллы Гаэтано Лоретто — влюбленный, туповатый и очень, очень предсказуемый, это показалось удачным вариантом всем, кроме невесты.

— А что не сразу за его кучера? — это, помнится, была первая реплика Эрме, первое полешко в костер грядущего скандала. — Разницы на вид никакой.

Остальное течение беседы лучше было не вспоминать.

Щелкнула, закрываясь, дверь. Эрме оглянулась: Рамаль-ид-Беора не покинул кабинет. Он плотно сомкнул створки и стал к ним спиной, загораживая путь наружу. Учли вчерашнюю промашку, поняла Эрме. Теперь просто так с поля битвы не отступить. Однако загнанный зверь кусается отчаянно — деду ли, заядлому охотнику, этого не знать?

Герцог повернулся. Эрме опустила глаза — неторопливо, чтобы не подумал, что она боится. Лаура сильнее вцепилась в ее пальцы.

— И вот они здесь, — внезапно произнес властный, чуть насмешливый голос. — Все они здесь. Наверно, их могло бы быть побольше, не так ли?

Он вроде бы не обращался ни к кому конкретно, но каждый взрослый член семьи по-своему воспринял его слова.

Дядя Алессандро помрачнел и что-то проворчал себе под нос. Отец лишь улыбнулся своей равнодушно-ленивой улыбкой и поудобнее оперся на мраморную колонну, словно готовясь слушать длинную скучную проповедь.

Эрме заметила, как вздрогнула Маддалена. Тетушка весьма остро переживала, что подарила мужу лишь одного ребенка. Насмешливый тон тестя явно пришелся по больному.

Эрме же чувствовала лишь, как вновь поднимается раздражение. Не за себя, но за Маддалену, за дядю и отца и на весь этот дурацкий монолог. Как можно винить людей в том, что решает лишь судьба?

Бледный жар, от которого умерли первая жена и два сына дяди Алессандро — чья здесь вина? И разве Оттавиано виноват, что ее мать настолько благочестива, что решила затвориться от грешного мира и собственной семьи?

В конце концов, если герцога удручает столь малое количество наследников, может сам попытаться увеличить число бастардов. Зря он, что ли выглядит куда моложе своего возраста и по сию пору считается видным мужчиной. Эрме не сомневалась, что при дворе легко найдется дюжина дурочек, которые вцепятся друг другу в волосы, оспаривая возможность погреть герцогу постель. Только позови, слетятся, как бабочки-поденки на свет…

Она откинула глупые и злые мысли, радуясь, что герцог на нее не смотрит.

— Могло бы быть и больше, — повторил Джез Гвардари. — Но они здесь, Рамаль. Такие, как есть. А значит, будет, как будет.

Рамаль-ид-Беора стоял с непроницаемым лицом, лишь чуть склонив голову в знак того, что слышит. Герцог неторопливо поднялся на ноги и пересек комнату, направляясь к родичам.

Теперь стоять, потупив взор, стало невозможно. Эрме выпрямила шею, постаравшись принять равнодушный вид. Гляди за окно, наблюдай, как ветер шелестит в кронах кипарисов. Молчи.

Герцог подошел вплотную к Алессандро и встал в шаге от него, пристально, но без всякого выражения всматриваясь в лицо старшего сына. Дядя Алессандро поначалу выдержал его взгляд, но ненадолго. Он, видимо, сразу вспомнил, как от него разит вином, и попытался слегка повернуть голову и дышать в сторону.

Герцог махнул рукой у лица, словно отгоняя муху, и двинулся к младшему сыну.

Оттавиано выпрямился почтительно, но в то же время спокойно, отвечая на взгляд герцога тем равнодушно-отрешенным выражением лица, которое Эрме так старательно копировала в любой сложной ситуации. Это отчасти напоминало детскую игру в гляделки, но Джез Первый, как видно, не был расположен к таким забавам. Он изогнул в ухмылке угол рта, оставляя Оттавиано в покое, резко развернулся и внезапно игриво подмигнул Маддалене. Та ошеломленно вспыхнула, но герцог уже не смотрел на невестку. Он обратил свое внимание к детям: взъерошил волосы Джезу-маленькому (тот улыбался, как веселый щенок, готовый играть по первому зову) и наклонился к правнучке.

Даже не наклонился, а встал рядом с девочкой на одно колено и, притянув ее к себе, прошептал что-то и сделал вопросительное выражение лица.

Эрме, как ни старалась, не уловила ни звука. Зато Лаура кивнула, торопливо и серьезно, как взрослая. Герцог кивнул в ответ, поднялся на ноги…

И вернулся к столу, словно внучки не существовало вовсе. Встал спиной к ним всем, подвинул поближе канделябр. Повисло плотное тяжелое молчание.

Эрме едва сдерживала себя. Лицо горело огнем, сердце колотилось, и шум его болезненно отдавался в голове. Никто и никогда еще так не унижал ее!

Вот значит, каково ее наказание! Он, что, решил сделать ее невидимкой в собственной семье⁈ Решил ее просто вычеркнуть⁈ Так легко⁈

Сколько длилась тишина, она не знала. Возможно, не более пары минут, возможно — вечность.

— Диаманте! — позвал герцог.

Это тоже было в стиле Джеза. Он никогда не называл внучку по первому, данному родителями, имени. Только Диаманте, старинное, редкое, выбранное бабкой Оливией Истиарской на ее экстравагантный вкус. Так звали древнюю морскую королеву, правившую Мраморными островами в незапамятные времена, еще до того, как они были помечены Печатью Огня.

Вспомнил, с яростью и горечью подумала Эрме. Дал понять, каково это: быть отверженной в молчании, а теперь вспомнил и милостиво дает шанс покаяться и подчиниться.

Она стояла на месте, еще не зная, как поступить, и боясь, что гнев и обида выплеснутся наружу. Ладонь Лауры разжалась.

— Диаманте! — с нажимом повторил герцог. — Подойди.

Пять шагов вперед, к столу, в отвратительной тишине. Герцог обернулся. Взгляды не встретились, нет. Столкнулись.

— Дай руку, — приказал он. — правую.

И когда она протянула ладонь, он вдруг сдернул со своего мизинца перстень с зеленым камнем и надел ей на безымянный палец.

Эрме опешила, растерянно уставившись на герцога. Кольцо Саламандры, или, как его порой называли, Зеленая Искра, было фамильной реликвией. Она ни разу не видела, чтобы дед даже просто снимал его. Все знали, что когда-нибудь он выберет нового владельца для перстня, когда-нибудь потом и уж точно самого достойного.

Никто особо не сомневался, кто именно это будет.

Герцог уже подносил ее ладонь к свече, так что пламя лизнуло кожу. Эрме вздрогнула. Он, что, всерьез⁈

— Если уберешь ладонь, — громко сказал дед, смотря на нее своими темными пронзительными глазами. — ты не Гвардари.

Если это не было вызовом, то что такое вызов?

Пламя кусалось. Вроде бы несильно, но по ладони начал распространяться неприятный жар. Или она опустила руку ниже под тяжестью перстня, или свеча разгорелась ярче? Наверно, кожа уже пошла пузырями…

Тишина за ее спиной взорвалась на два голоса.

— Отец, что ты делаешь⁈ — проревел Алессандро. — Это невозможно!

— Отец, прекрати! Что за блажь⁈ Она женщина! А как же замужество? Что мы скажем Гаэтано⁈

— Что скажут люди? Это смешно!

— Молчать! — рявкнул герцог так, что огонь свечи задергался, и жар, обжигая все сильнее, сковал запястье. — Вы все — молчать! Я делаю, то что делаю. Если ты, Сандро, считаешь, что это невозможно, иди в левую галерею и посмотри на фрески. Если ты, Тавиньо, думаешь, что я столько лет не знал, что у тебя дочь, а не сын, ты идиот! Гаэтано, если не окончательный кретин, все уразумеет сам, а нет, так ты объяснишь, идиоты друг друга поймут! И пока вы галдите, мешая мне произнести клятву, огонь сжигает ей ладонь! Твоей дочери больно, Тавиньо, так что заткнись и не мешай!

Он развернулся, словно в комнате теперь были они одни. Эрме внезапно почувствовала, как начинает отчетливо тянуть паленым.

Дед молча смотрел на нее, не произнося ни слова. То ли ждал, то ли…

Он не помнит, с ужасом поняла Эрме. Он забыл эту проклятую клятву и пока вспомнит, ее рука выгорит до кости.

И когда она уже была готова проклясть весь белый свет и убрать ладонь, герцог заговорил.

— Я саламандра…

Он произносил слова размеренно, негромко, без всякого выражения, и Эрме повторяла так же, почти не понимая, что говорит, ощущая лишь, как нарастает жар, поднимаясь от запястья к локтю и выше. Жар завладел всем, поглотив гнев, непонимание, обиду, даже усмирив боль…

Я саламандра. Я живу в огне, я иду в огне, я гашу огонь и даю ему возродиться. Все пройдет, огонь останется. Живое — живому.

— Живое — живому, — повторила она шепотом.

Жар исчез. Эрме вдруг поняла, что свеча погасла. Просто взяла и погасла.

— Все, можешь опустить, — сказал дед своим привычным насмешливым тоном. — Сдается мне, что тебе сейчас сильно пригодились бы твои снадобья.

На ладони багровел и пузырился жуткий, до мяса, ожог. Не слишком опасный, но достаточный, чтобы сжать зубы от боли и вдруг понять, что по щекам бегут слезы.

— Ступай, — велел герцог. — Вы все остаетесь. Все, я сказал, Тавиньо!

Раздался деловитый стук. Рамаль-ид-Беора, повинуясь знаку герцога, растворил дверь.

Эрме развернулась и пошла прочь, едва не задев плечом канцлера Дамиани. Тот заметил перстень и вперил в нее полный изумления взгляд. Казначей, шедший позади него, торопливо посторонился.

Эрме шла прочь, сжав кулак.

— Джиоры, — слышала она за спиной ровный голос деда. — Мы призвали вас, чтобы сообщить, что по древней и нерушимой традиции рода Гвардари и нашим решением, кольцо Саламандры обрело нового владыку! Отныне наша внучка, Диаманте, законная дочь Оттавиано Гвардари и Адельгейды Ожьерэ…

Становится монерленги — пожизненным главой Малого Совета герцогов Гвардари, оттолкнув с дороги собственного отца, Оттавиано.

Становится наследницей титула и земель своего отца, как если бы она была сыном.

Становится Саламандрой. Тем, кто стоит по правую руку от герцога Гвардари, как бы этого герцога не звали.

Женщина. Второй раз за восемьсот с лишним лет.

Эрме добрела назад во внутренний дворик и, почти упав на серый с розоватыми прожилками мрамор, по локоть опустила руку в фонтан.

Я еще пожалею о Гаэтано Лоретто, мелькнула пророческая мысль. Сотню раз пожалею.

Изумруд равнодушно мерцал сквозь водное зеркало. Ладонь словно рвали клещами. Боль и слезы туманили разум, и на краткий миг Эрме почудилось, что она во дворике не одна, что совсем близко есть кто-то…

Она вскинула голову.

Мальчишка, державший раковину-жемчужницу, сочувственно смотрел на нее мраморными глазами.

* * *

Эрмелинда Гвардари невесело усмехнулась и слегка потерла темный шрам посреди правой ладони.

Ожог не заживал очень долго. Она перепробовала все известные мази, попутно изобрела свою собственную, но ничего не помогало. Несколько месяцев пришлось бинтовать руку, и порой казалось, что дед с усмешкой взирает на ее попытки. Но даже когда рана наконец зажила — шрам остался. Спустя годы он все еще темнел на ее ладони, как напоминание, что все, чем ты живешь, может вмиг измениться.

Вторым напоминанием стали коралловые четки.

Эрме отодвинула письмо, напоследок посыпав лист песком. Завтра закончу, решила она, закрывая чернильницу. На миг задержала ладонь над колокольчиком, размышляя: не позвать ли Терезу, чтобы готовиться ко сну, но передумала — теплый ветер, шевеливший занавеси на окне, манил сильнее, чем постель.

Будь ее воля, она бы вообще не ложилась спать.

Свечи в нижнем зале давно потушили, но угли в камине все еще румянились и распространяли тепло и легкий смолистый привкус дыма. За низеньким игровым столиком Курт Крамер и комендант замка джиор Андреа Борелли азартно сражались в «столикую войну», с щелканьем передвигая костяные фишки по расчерченной глади доски. Поблизости дожидались бокалы, бутылка вина и напластанный изрядными ломтями козий сыр с базиликом — непременная составляющая любой трапезы в Армини.

Эрме спустилась по лестнице. Заслышав ее шаги, мужчины обернулись и поспешно поднялись на ноги. Крамер одернул дублет и привычным жестом проверил чикветту на поясе, готовясь следовать за графиней.

— Продолжайте, джиоры, — сказала Эрме, мельком взглянув на доску. Легионер был в тяжелой ситуации: почти все его «живые» фишки были надежно заперты в углу доски, что называется в «пустыне». — Я вижу, ваше войско попало в беду, Крамер?

— Я попробую выпутаться, монерленги, — пообещал греардец. — Но… возможно, мне следует сопровождать вас?

— Не стоит. Я прогуляюсь по стене, только и всего. Так что оставайтесь и продолжайте сражение. Бейтесь до последнего, Курт.

— Как прикажете, монерленги.

Внутренний двор Фортецца Чиккона был просторен и безлюден. Немудрено — в такой поздний час бодрствовали лишь часовые. Единственный фонарь, укрепленный над дверной аркой, лил рыжий домашний свет. Далее властвовала тьма.

Эрме прошла по галерее, соединявшей жилые покои с восточной частью стены и, поднявшись на один пролет, остановилась у раздвоенного ласточкиным хвостом мерлона, чувствуя на лице теплое настойчивое дыхание фасарро.

Ночь насквозь пропиталась сухой травой, пылью и неутомимым ветром. Казалось, на языке остается горечь вулканического песка, сметенного с лавовой пустоши южного побережья. Все повторяется, подумала Эрме, поглаживая нагретый камень.

Все повторяется, и все неповторимо. Много лет назад она вот так же стояла на крепостной стене чужого города, страшась надвигающейся судьбы и враждебного мира. И вот она снова лицом к ночи и жаркому ветру.

Саламандра ведь сродни ящерице, не так ли, Линда? Или больше змее? Отчего бы и тебе не оставить прошлое прошлому подобно тому, как ящерица отбрасывает хвост или змея — старую кожу…

Слова всплыли из памяти, оплетая разум горечью, словно щупальца глубоководного чудовища — жертву. Когда он сказал это? В ночь перед коронацией Джеза, когда они вдвоем стояли на украшенной розами площади, и луна безмятежно светила сквозь разбитые стекла витража… Эрме сжала губы. Доколе ты будешь смущать мою душу, предатель, своими пустыми речами⁈ Я отбросила все отжившее и в первую очередь — тебя…

Она собиралась вернуться назад в покои, но внезапно остановилась, привлеченная новыми звуками. Внизу, в глубине хозяйственного двора, там где виднелись двери в конюшни, слышалось приглушенное монотонное пение. Как ни странно, мотив и слова показались знакомыми и, пожалуй, слегка неожиданными здесь и сейчас.

Эрме направилась к лестнице и спустилась. Сначала почудилось, что здесь совсем темно: слуги давно погасили факелы. Двор словно стал колодцем, над которым выгнулось черное небо, испещренное сияющей пылью звездной Реки. Мало-помалу глаза привыкли, и Эрме довольно уверенно шла на звук, огибая сложенные бочки и мешки. Впереди возникла повозка — задранные оглобли упирались в небо. Рядом стоял смирный сонный мул.

Подорожник — лучший друг

Для коленок, лбов и рук.

Разотри, чтоб вышел сок:

Лишь тогда получишь прок.

Розмарин пахуч и прян,

Сгонит с памяти туман,

Уничтожит мрак сомненья

Пена моря, враг забвенья.

Лавр красив и духовит,

Благороден он на вид,

Ветви в пламени сжигаем,

Тем москитов изгоняем.

От укропа толк великий…

Да, так и есть. Куплеты Феофано. Рифмованные строфы, которые ученикам аптекарей полагалось зазубривать наизусть, запоминая таким образом основные свойства трав и камней. Классические куплеты, прошедшие сквозь столетия, включали сорок пять строф, но каждое поколение травников пополняло список в меру своего ума и фантазии. Стишки чаще были серьезными, порой шутливыми, а иногда и откровенно похабными. Эрме в свое время заучила около сотни и оставила это занятие, перейдя к более серьезным источникам знаний.

— Эй, кто здесь?

Речитатив смолк, и из-за колеса повозки медленно поднялась нескладная фигурка. В свете звезд лица было почти не разглядеть, но общий костлявый и нескладный силуэт в сочетании со шмыгающим носом и растрепанной копной волос были Эрме определенно знакомы.

Девчонка. Та самая бабкина внучка с Козьего пригорка. Как ее имя, Эрме не помнила.

— Что ты здесь делаешь?

— Я… с батюшкой… мы раненого привезли…

Эрме это и так знала. Прошло уже четыре дня, как Эйрик Штольц был благополучно доставлен в крепость и препоручен заботам местного доктора. Эрме вчера навещала раненого и заодно вручила лекарю набор инструментов — вышвырнуть в колодец рука все же не поднялась.

Она тогда велела Крамеру выдать возчику пару монет за расторопность и отпустить на все четыре стороны. Однако, как выяснилось, крестьянин еще обретался поблизости.

— Почему ты одна? Где твой отец?

Девчонка помялась.

— Он внизу, в городе. Друзей встретил…

Эрме поморщилась. Мужчины! Первое дело — пойти налакаться в кабаке с такими же раздолбаями.

— А ты?

— Я Крепыша сторожу и повозку.

Девочка погладила мула по шее. Да уж надежный сторож! От любой напасти отобьется.

— И давно ты здесь сидишь одна?

— Два дня как, — едва слышно сказала девчонка.

Людская безалаберность всегда бесила Эрме. Сейчас был как раз тот случай.

— Ты хотя бы ела?

— Мне судомойка с поварни лепешек давала и сыру чуток. И батюшка половину пирога с печенкой оставил. А вода здесь есть.

Вода в Фортецца Чиккона и впрямь была. Внутренний крепостной колодец оказался не столь чист, как родники Монте Россо, но замок обеспечивал исправно. По крайней мере, сносную ванну принять удалось.

— Откуда ты знаешь куплеты Феофано?

— Чего? — в детском голосе звучало недоумение. — Какие куплеты?

— Те, что ты сейчас пела.

— А, эти песенки? Меня сестра-целительница научила. Она травы позапрошлым летом собирала и у нас ночевала. Меня иногда с собой брала, чтоб не заблудиться. Смешная такая, разговорчивая. Мы однажды под дождик попали и полдня в сарае сидели, вот она и пела, чтоб время скоротать…

— И ты все запомнила? — слегка удивилась Эрме.

— Ну да, — сказала девчонка. — Я всегда быстро запоминаю. Бабушка говорит, это потому, что я в детстве ночную дудочку слышала.

— Дудочку? — переспросила Эрме, не уловив связь.

— Ну да. Которая по горам ночью играет. Бабушка говорит, кто ночную дудочку слышит, тот соображает быстро и помнит крепко. Только идти за ней никак нельзя — сгинешь.

Понятно. Еще одно простонародное поверье долины Монте Россо. Но память у девчонки и впрямь отменная — спела она много, не сбившись. Жаль, запомнить не значит понять.

На галерею вышел Курт Крамер.

— Монерленги? — негромко позвал он. — Все ли должным образом?

— Да, Курт, — откликнулась Эрме. — Ложись-ка ты спать, дитя. Завтра ты поедешь домой.

— Да разве ж батюшка так быстро опомнится? — усомнилась девчонка. — Это неделя, не меньше…

— Ты поедешь домой, — повторила Эрме. — Я так сказала.

Крамер наблюдал со стены, пока она пересекала двор и подымалась по лестнице. В руке он держал бокал, и, приблизившись, Эрме почувствовала явственный аромат спелой груши и жасмина — обычное сочетание для винограда сорта римердиньо. Пожалуй, капитан слегка увлекся, но почему бы и нет? Вечер располагал, прямо таки шептал…

— Занятное создание, — сказала она, останавливаясь у парапета и опираясь на теплый камень.

— Отца ее стоило бы взгреть, — заметил Крамер. — Не должно девочке оставаться без надзора. Это ведет к распущенности.

У Крамера было два сына и три дочери и, как у всякого настоящего греардца, весьма твердые взгляды на воспитание детей.

— У простонародья свои понятия о приличном. Вот что, Курт, пошли-ка ты кого-нибудь утром в город, пусть найдут этого… папашу и прикажут сей же час проваливать назад на свой виноградник. Здесь не постоялый двор, чтобы держать его скарб. Если не поймет с первого раза, можно придать скорость пинком под зад.

— С удовольствием, монерленги, — хмыкнул Крамер.

— И вот что. Моя сумка для пожертвований еще не опустела? Дай девчонке декейт. Не отцу, ей в руки. Скажи: я приказываю купить гребень и ленту для волос. Смотреть ведь страшно, даже в темноте.

Крамер едва слышно рассмеялся. Редкий случай.

— Ты выбрался из своей пустыни? Или вы отложили до завтра?

— Игра окончена, монерленги. Вино допито. Почти допито, — поправился он, делая глоток. — Джиор Андреа отправился проверить дозоры.

— Ну, и кто выиграл?

— А как вы думаете, монерленги? — улыбнулся греардец. — Есть случаи, когда победа просто невозможна. Ничего не поделаешь — он просто лучше играл. Бывает.

— Да, определенно бывает, — согласилась Эрме.

Они проверили эту истину на практике. Ведь Крамер был тогда с ней в Арантийской Клетке. Как же давно это было. Полжизни назад. И вот уж это не воспоминание для сегодняшней ночи.

— Завтра собираемся, Курт. Пора посмотреть в «злое зерцало небес».

— Значит, у меня есть еще один вечер на реванш, — снова улыбнулся греардец. — Редкая удача, монерленги. За это стоит выпить.

И он с самым серьезным видом поднял бокал к звездному небу.

Мир ответил новым порывом ветра.

Глава вторая
Блаженный рыболов

Поэты периода Угасающей Луны наперебой изощрялись, выбирая метафоры для описания Тиммерина. Эрме могла навскидку вспомнить с полдюжины. Тут тебе и «сердце лазурное гор», и «чаша нектара благого, что губы ласкает и душу», и даже внезапное «злое зерцало земли, что взирает в небесные воды».

Сама она предпочитала строфу Квинтиона Натта, сочинителя, творившего во времена Новолунья, поэта полузабытого и, пожалуй, чересчур мрачноватого. Когда живешь в сумеречные времена, не слишком тянет на веселье и легкость.

Были повержены здесь ржаволикие злые гиганты,

Плотью своей дав начало багровой Ламейе,

Кровью своей дав рожденье бесчисленным рекам

И родникам, и собрались в глазницу природы

Слезы земли, что скорбела под тяжестью камня.

Квинтион преувеличивал, разумеется, но чуть меньше, чем прочие поэты. Тиммеринское озеро и в самом деле издревле поражало воображение тормарцев своей первозданной дикой красотой и чистотой вод, особенно непостижимой, если учитывать опасно близкое соседство с Язвой.

Тиммерин отчасти и впрямь напоминал глаз — но вряд ли человеческий. Узкий, вытянутый, точно в опасном зверином прищуре. И лишь отчасти: слишком прихотливо изрезана была береговая линия, слишком высоки скалы, покрытые густым лесом. Дальний берег был неразличим из-за мыса, который врезался в воду острым когтем. Да и зрачка-острова в глазнице не имелось.

Сейчас, когда Эрме смотрела на Тиммерин с высоты прибрежного уступа, озеро казалось совершенно гладким: ни морщинки ряби на неподвижной воде, ни плавного извива прибрежного течения. Тиммерин прятал свои тайны в лазоревой прозрачной глубине.

По озеру скользила весельная лодка — плавное движение не нарушало ленивый покой. Колючий остролистый кустарник, обрамлявший склон, точно ресницы — веко, шелестел под ветром. Пестрые коричнево-желтые ящерицы грелись на солнце. Тишь, безлюдье и благодать весеннего вечера.

Вокруг горячей тяжелой тенью вставали Ламейские обрывы — здесь у Тиммерина нагорье достигало наибольшей высоты, словно поставив себе целью надежно отгородить мир людей от мира тварей.

Легионеры молчали, утомленные долгой дорогой.

— Дичь-то какая! — раздался позади хриплый женский голос. — Тут ведь и на ночлег по-людски устроиться негде. Снова будем в чистом поле костры жечь, ровно бродяги.

Эрме слегка поморщилась, возвращаясь от поэтического созерцания к делам насущным.

— Здесь есть замок, — возразил Курт Крамер. — Разве вы не видите его башни, Тереза?

— Замок⁈ Знаю я эти окраинные замки! По спальням клопы гроздьями… Помните, как в Квиламо, монерленги? Всю же ночь не спали!

— Предпочла бы забыть, — вновь поморщилась Эрме. Именно после давнего, самого первого визита в крепость Квиламо она и начала остерегаться ночлегов в непроверенных местах. Уж лучше шатер по луной, чем душная узкая комнатушка с нежеланными соседями под периной.

— Вот-вот. Помяните мое слово — снова будем на звезды пялиться! Да когда ж мы домой-то возвернемся⁈ Бродяги, одно слово…

— Тереза, — негромко произнесла Эрме, оборачиваясь. — Здесь все по-другому.

Тереза восседала на муле так, словно делала одолжение и мулу, и дамскому седлу, и всем присутствующим. Особенно мулу, что учитывая ее стати и вес, вызывало большие сомнения. В ответ на полувысказанный приказ, она тут же умолкла, но упрямо поджатые полные губы ясно выдавали протест.

Курт Крамер, чей конь переступал с ноги на ногу по соседству с мулом, старательно прятал улыбку. Поймав взгляд Эрме, он поднял очи горе, словно моля о спасении. Эрме его отчасти понимала.

Тереза уже лет десять как была ее камеристкой. И все эти годы она с неизменно недовольной физиономией высказывала свое важное критическое мнение относительно мест, куда заносила ее судьба и прихотливые желания хозяйки.

Легионеры, вынужденные частенько выслушивать ее пространные речи, поначалу пересмеивались, затем скучнели и маялись. Особо нестойкие скрипели зубами, примиряясь с неизбежностью, ибо расставаться со служанкой Эрме не собиралась: слишком ценны были ее способности.

Никто из прислуги не мог с такой расторопностью приготовить ванну, сделать сложную прическу, вычистить одежду и вообще провернуть десяток дел одновременно. Прочие слуги камеристку недолюбливали и опасались: при желании она могла задергать, зашугать и довести до белого каления кого угодно. Эрме забавлял нрав Терезы, безжалостный ко всему окружающему мирозданию, он порой служил своеобразным доведенным до абсурда отражением ее собственного скептицизма.

А когда нытье надоест, всегда можно приказать закрыть рот.

Человек стоял на обрывчике. Вода лизала подножие скалы, подбрасывая пену на красные камни. С высоты седла Эрме видела слегка седеющую курчавую шевелюру, взъерошенную ветерком, мощный загривок и обтянутую рубашкой широкую спину. Рукава рубашки были закатаны до локтей, штаны — до колен. Легкие кожаные сандалии и ступни покрылись красной пылью. В руке человек держал длинное удилище и казался полностью поглощенным наблюдением за озером и поплавком, мирно качающимся на волне. Плетеная из лозы корзина, стоявшая у камней, была пуста — рыбалка явно не задалась. Слишком жарко.

Эрме спешилась и, перебросив поводья Блудницы Крамеру, сделала знак легионерам оставаться на месте. Сама она осторожно пошла по берегу, стараясь ступать беззвучно и вовремя огибать колючие веточки ржаволиста. Не дойдя до рыбака пары шагов, Эрме нагнулась и, подняв с земли камешек, осторожно бросила его вперед. Снаряд слегка щелкнул человека по плечу. Рыболов обернулся, чуть близоруко сощурив глаза.

Эрме развела руки, безмолвно извиняясь. Выражение удивленной досады сменилось растерянностью, а секундой позже — радостью узнавания. Рыбак широко улыбнулся.

В этот момент поплавок задергался и резко ушел в глубину. Рыбак моментально стиснул удилище, вываживая рыбу, но та натянула лесу, словно струну, и рванула так, что удилище выгнулось, сухо треснуло и разломилось. Вершина вместе с лесой полетела в озеро и свободно закачалась на волне. Человек посмотрел на обломок палки в руке, с досадой швырнул ее подальше в воду и проводил взмахом ладони, тут же сосредоточившись на Эрме.

— Я смотрю, ты нацелился на крупную рыбу, Тадео, — с улыбкой проговорила Эрме, шагая навстречу приветственно раскинутым рукам. Мало кого она могла обнять вот так, запросто, но Тадео ди Марко, ее дальний родич и близкий друг, был приятным исключением.

— Да только она оказалась ловчее меня, — рассмеялся Тадео. — Зато я поймал Саламандру, — заметил он. — И весьма рад.

Эрме поцеловала его в щеку и немедленно укололась о щетину.

— Снова забываешь бриться, — укоризненно проговорила она. — Тадео, ты и в самом деле напоминаешь местного рыбака. Еще соломенную шляпу на голову — и точная копия.

— Я как замшелый камень, — ответил он. — А шляпу я уже завел. Просто сегодня, как назло, забыл. Ты же знаешь, какой я рассеянный.

О да, Эрме знала. Забывчивость и медлительность родича еще со времен юности была при виорентийском дворе притчей во языцех и предметом множества насмешек. Особой популярностью в те дни пользовалась история про то, как, отправившись на поединок, Тадео забыл и чикветту, и кинжал, и место дуэли. Шутка была с двойным дном: все прекрасно знали, что Тадео ди Марко никогда не дерется. Он даже псовую охоту не любил, предпочитая скучную для прочей молодежи рыбную ловлю.

Все это не имело никакого значения для Эрме. Есть люди, рядом с которыми просто уютно и тепло, которые не сделают тебе зла явного и не плюнут в спину исподтишка. Тадео был из такой породы.

— Это что, новая мода? — спросил Тадео, удивленно оглядывая ее сомнительный наряд. — Я совсем отстал от времени?

— Пока нет, но я надеюсь, скоро станет таковой, — Эрме прошлась туда-сюда. — На подобный манер одеваются знатные беррирки. Очень практично. В пустыне, знаешь ли, не имеют понятия о дамском седле, и Блудница под него не выезжена. Пришлось выкручиваться.

— Смело, — признался Тадео. — Но тебе к лицу. Тебе все к лицу.

— Перестань. — Эрме прижала палец к его губам. — Где твоя лошадь?

— Вообще-то я пришел пешком по берегу, — слегка смущенно сознался Тадео. — Лошади очень шумные, а рыба любит покой. А я люблю прогулки.

Пешком⁈ До замка ведь не одна миля. Ну что за сумасброд! Впрочем… Эрме поглядела на крыши, видневшиеся вдали. А почему бы и нет?

— Пешком так пешком, — решила она, подхватывая Тадео под локоть и увлекая к тропинке. — Показывай свои владения, ленивый домосед.

Городок Тиммори, расположившийся на крутом берегу, поднимался от причала, где ждали ялики, лодчонки и длинные остроносые кораблики-фару, по узким террасам. Плоские крыши нижнего яруса чуть ли не упирались в пороги домов следующей террасы, и наверняка какой-нибудь отчаянный мальчишка сумел бы пропрыгать с вершины обрыва до самой воды по черепице, так и разу и не ступив на землю. В Виоренце такие молодцы на спор носились по крышам от главной площади в любую часть города, с разбегу сигая через улицы. Кроме Алексароса, разумеется: реку не перепрыгнешь.

Дома упирались в подножие ржаво-красного утеса, на вершине которого стоял замок — тяжелый, грубый, выстроенный в те времена, когда о красоте укрепления у строителей и мысли не было — были бы стены толсты, балки крепки, а ворота надежны. Замок с самого возведения не перестраивали, только заделывали щели и трещины в кладке, да латали протекавшую крышу — так что Эрме прекрасно знала, что на особые удобства рассчитывать не приходится.

Городок, впрочем, казался вполне уютным, а местный люд — расслабленным, чуть диковатым и донельзя провинциальным. Такое мнение сложилось у Эрме в прошлые визиты, но подобные места не меняются со временем — они словно бы замирают в его течении.

Разумеется, на них двоих глазели. Легионеры и Тереза, посланные вперед, уже проскакали через весь город к замку, донельзя заинтриговав местный люд, и оттого вдоль главной улицы — узкой и крутой, у дверей домов и таверен столпились жители Тиммори, откровенно пялясь на наместника и его гостью.

Эрме могла представить, какое дивное зрелище они двое являют со стороны: Тадео, вразвалочку попирающий правила приличия голыми лодыжками и кожаными сандалиями (подметки весело и звонко шлепали по камням, а развернуть штанины родич не удосужился), и она, усталая, неумытая, обметающая местную пыль подолом беррирской недоюбки и шаркающая сапогами, как древняя бабка (после долгого пути в седле ноги с трудом привыкали к земле).

Позади шагом ехал неизбежный Курт Крамер с каменным выражением лица, и цокала копытами ведомая в поводу Блудница.

Большей пародии на торжественный въезд в город и представить себе было нельзя. Любой достойный и берегущий свою репутацию дворянин со стыда бы сгорел на месте. Но родовым девизом Гвардари издревле было «Не сгорая», а что до Тадео…

Эрме сильно подозревала, что местные давно привыкли видеть своего господина в таком вот обличии. Джез Первый пришел бы в ярость и без промедления отозвал бы подрывающего престиж власти чиновника, герцог Алессандро долго и со вкусом орал бы на «дурня блаженного», но при молодом правителе Тадео чувствовал себя вольготно, как рыба в глубине озера. За пять лет правления Джезарио Второй был на Тиммерине ровно один раз и сбежал в столицу через неделю, оставив наместника распоряжаться, как тот пожелает. У Эрме же не было ни сил, ни желания критиковать образ жизни Тадео. Его и так осуждали все, кому не лень.

Один виорентийский острослов сказал как-то, что смысл жизни Тадео ди Марко — бесить людей. Казалось, это получается само собой, без всякого осознанного намерения со стороны Тадео, человека кроткого и безобидного…

— Готовься, — неожиданно сказал Тадео, прерывая несвоевременные размышления. Они как раз прошествовали (прошлепали-прошаркали-процокали) мимо отличавшегося некоторым намеком на изящество домом, на балкончик которого высыпали стайкой дамы. — Ибо грядет.

— Что грядет?

— Банкет, — обреченно пробормотал родич, и дома-то старавшийся сбежать с любого мало-мальски официального торжества.

— Может, не надо? — усомнилась Эрме. — Жарко, душно, еда не влезет…

— Придется. Не каждый день этот городок посещает столь значительная персона. Сейчас они растерялись от неожиданности, но вот-вот побегут выкапывать из сундуков подобающие случаю наряды. К вечеру в замок начнется паломничество всей местной знати. На наше счастье ее не так много.

Разумеется, Эрме предполагала, что так и будет. Но все же всеми силами желала бы избежать такого поворота.

— Нет, — она требовательно дернула Тадео за руку. — Этот вечер только наш. Завтра, так и быть, я согласна на все официальные посиделки, но сегодня только я и ты.

Тадео улыбнулся столь знакомой Эрме задумчивой улыбкой.

— Как скажешь, Эрме. Как скажешь.

Когда-то давно, прибыв в Виоренцу на собственную свадьбу, бабка Эрме Оливия привезла в своей свите кузину и близкую подругу Роберту ду Суареш. Девица Роберта вполне освоилась на новом месте и без усилий сорвала крупный куш, заключив брачный союз с Фабрицио Медео, в ту пору канцлером. Рожденная в этом браке дочь, достигнув должного возраста, была выдана за Ипполито ди Марко, гонфалоньера герцогства и одного из самых богатых людей города.

Тадео был третьим сыном этого достойного человека. Он был всего на пару лет старше Эрмэ и вполне годился ей в товарищи по детским играм. Тадео, собственно, и воспитывался-то не в палаццо Кипарисов — родовом гнезде ди Марко, а в палаццо Гвардари, куда под надзор графа Оттавиано передал его родной отец, надеясь, что жизнь в герцогском дворце исправит явные, на его критический взгляд, недостатки младшего сына.

Старшие братья Тадео росли шумными, резкими и драчливыми, и младший — на диво смирный и тихий мальчик — немало претерпел в детстве, поскольку слабые попытки отбиться приводили лишь к бо́льшим проблемам. Сам Ипполито считал сына тюфяком и изрядной бестолочью, о чем честно и предупредил Таорца.

Надежды ди Марко не оправдались: пребывание под опекой Оттавиано Гвардари пообтесало Тадео, добавив знания манер, но ни на пядь не развило в нем воинственности нрава.

Эрме же весьма выиграла от такого расклада, поскольку у нее появился верный компаньон по играм среди развалин Старого дворца, рассматриванию картин и диковин, чтению легенд и сказок и даже обучению травничеству. Последнее, увы, быстро прервали: джиор ди Марко был категорически против того, чтобы сын упражнялся в этом мирном искусстве.

Семья ди Марко обладала в герцогстве значительным влиянием: ей принадлежали плодородные земли по правому берегу Ривары, пастбища и виноградники. Разумеется, все это получал старший сын Лео. Карьерой для младшего Ипполито ди Марко поначалу надеялся все же избрать воинскую службу, но Оттавиано Гвардари быстро отговорил его от столь непоправимого шага. Подросток периодически впадал в ступор на тренировках с оружием, так что его били даже младшие по возрасту щитоносцы.

Тогда из Тадео решили сделать служителя богов и отдали на попечение отца Фелипе, настоятеля Храма Истины Крылатой, дабы он определил, к служению кому из Девяти отрок имеет больше склонности.

Увы, и эта затея провалилась с треском. Отрок не смог осилить толкования Девяти Свитков, задремывал во время бдений, а однажды во время службы столкнул локтем сосуд для приношений на разожженный жертвенник-курительницу, едва не сорвав весь обряд. Отец Фелипе огласил, что «глава сия пуста, как тот сосуд» и отрекся от дальнейшей опеки.

— Понимаешь, я не нарочно, — так объяснял Эрме сам Тадео, когда они сидели в саду палаццо, созерцая закат. Точнее сидела Эрме, а Тадео стоял рядом: родитель накануне задал ему такую трепку, что сесть было затруднительно. — Я просто задумался.

— О ком задумался? — тут же с надеждой уточнила Эрме. — О какой-нибудь девушке?

— Да нет. Просто задумался, — и Тадео улыбнулся.

Эрме тогда только вздохнула. Боги не обидели Тадео ни ростом, ни благородством облика, однако смешливые юные фрейлины виорентийского двора воротили от младшего ди Марко носы, предпочитая более ярких и развязных кавалеров. Неприязнь была взаимной. Тадео, как всегда, вежливый, задумчивый и неуклюжий, откровенно тяготился шумным обществом сверстниц. Тяготился настолько, что Ипполито ди Марко в какой-то миг начал подозревать сына в противоположной наклонности. Однако и эти подозрения не оправдались. Тадео просто отгораживался от всего суетливого мира. Любым светским развлечениям он предпочитал рыбалку на Риваре и долгие прогулки в компании Эрме, либо в полном одиночестве.

— Живет — как в тумане блуждает, — припечатал как-то дядя Алессандро. — Блаженный рыболов, право слово.

Словом, за Тадео ди Марко закрепилась репутация откровенного недотепы и неудачника. Эрме как могла пыталась подбодрить его и со всем рвением следила, чтобы виорентийские задиры не грели свое самолюбие за его счет. Ее злой язык, а также покровительство герцогини Оливии (Оттавиано Таорец к тому времени утратил к бывшему воспитаннику всякий интерес) до поры уберегали юношу от неприятностей.

Но вскоре пути разошлись. Эрме была выдана замуж за Энцо да Маррано и отправилась в Аранту. Тадео тоже не уберегся: вконец раздосадованный его поведением Ипполито ди Марко решил-таки женить чудаковатого сыночка.

Это стало маленькой семейной катастрофой.

Створы ворот были уже раскрыты, а решетка поднята, так что Тадео и гостья без проволочек попали во двор. Челядь, как и полагается, выстроилась у крыльца, и Эрме по неистребимой привычке оценивать все вокруг, присмотрелась к слугам. Людей у Тадео было немного, одеты они были просто — большинство даже не носило цветов господина, однако выглядели сыто и не сонно.

Тереза, однако, придерживалась иного мнения. Сначала она все таки смиряла себя, гордо стоя чуть в отдалении от прочей прислуги, но стоило Тадео начать разговор с мажордомом, на минуту отвлекшись от гостьи, как Тереза выдвинулась вперед.

— Деревенщины! — презрительно прошипела она. — Говорю: дурачье, готовьте ванну, что ли, монерленги с дороги устала. А они ржут — мол, только слабаки в бадейке летом моются. В озере они, что ли, привыкли шкуры тереть?

— Ты что-то путаешь, Тереза, — поморщилась Эрме. Замок, конечно, был древний и запущенный, но чтобы здесь не было возможности смыть с себя дорожную пыль, не верилось. — Уймись и веди себя пристойно.

Тереза поджала губы, но смолкла, и вовремя. Тадео закончил отдавать распоряжения насчет ужина.

— Капитан Крамер, Анте покажет, где могут разместиться ваши люди, — сказал он, и Курт, повинуясь кивку Эрме, отправился вслед за слугой, поручив Блудницу и своего коня заботам конюшонка.

— Ну что, идем в дом, — позвал Тадео. — Как насчет бокала вина?

— Ведро, Тадео. Ведро горячей воды будет в самый раз. А лучше два. А уж три — настояшая роскошь. Посмотри, я же чумазая, словно из Бездны вылезла…

— А разве тебе не по вкусу чистейшие воды нашего Небесного Ока? — невинно поинтересовался Тадео. — Стоит ли разводить огонь по такой жаре…

Наверно, ее лицо вытянулось от изумления, потому что Тадео рассмеялся совершенно по-мальчишески.

— Пойдем, Эрме. Будет тебе водица.

— Благие, Тадео! И ты молчал! — Эрме потрясенно оглядывалась по сторонам, словно ребенок, попавший в волшебный дворец из книги сказок «Триста рубинов фантазии», которую они вдвоем читали в детстве.

Тадео благодушно улыбался, донельзя довольный произведенным впечатлением. Это было еще одной его мальчишеской чертой: он обожал безобидные сюрпризы.

Когда они поднялись в замок, Тадео не повел ее ни в зал, ни во внутренние покои. Вместо этого они направились к маленькой неприметной двери, которая, по мнению Эрме, должна была вести на поварню, либо в кладовые. Однако, когда дверь отворилась, внезапно оказалось, что они попали в узкий внутренний сад, по пояс заросший неизвестной Эрме высокой травой. Даже сейчас, знойным вечером, она источала приятный аромат, мягкий и медовый.

В дальнем краю сада, там, где замковая стена упиралась в красную скалу, по камню шла широченная трещина-пролом. Туда, следуя по едва заметной среди травы тропинке, Тадео и увлек свою гостью. При ближайшем рассмотрении оказалось, что трещина расчищена, а свод укреплен крепкими резными балками. По деревянным опорам вился вьюнок, усеянный крошечными алыми цветами.

Тадео слегка нагнулся, Эрме это не потребовалось. Они очутились в туннеле таком узком, что пришлось прижаться друг к другу. Эрме с интересом разглядывала гладкие стены, явно обработанные человеческой рукой, со следами угловатого орнамента, идущего на уровне глаз. Кое-где в камне были выбиты ниши — там стояли крошечные лампады красного стекла, горящие тонким невесомым пламенем.

— Ты что-то нашел, любитель прогулок? — она прикоснулась к орнаменту, чувствуя под пальцами шершавые резные символы. — Признавайся.

— Сейчас увидишь. Руку даю на отсечение — тебе понравится, — ответил Тадео.

— Левую или правую? — пошутила Эрме.

— На выбор. Смотри. Любуйся.

Туннель расширился, окончившись витой аркой. Тадео подтолкнул Эрме вперед, она шагнула под арку и на миг потеряла дар речи.

Она стояла на пороге просторного грота. Высокие своды поддерживали красные колонны, и по потолку то и дело пробегали светлые дрожащие блики от движущейся массы воды. Да, воды, ибо большую часть грота занимал бассейн — овальная чаша, обнесенная мраморным бортиком. Купальня явно была проточной — у дальней стены журчал, сбегая по камням, ручей — вода падала в бассейн, рождая легкие пенные волны.

Для человека, который за две жаркие недели мылся дважды — оба раза в деревянной бадье, для большего удобства затянутой холстиной, это была сущая милость божья. Но все же не бассейн привел Эрме в восторг. Здесь было нечто гораздо более притягательное.

Статуи. Они выступали из полумрака между колоннами, подсвеченного все теми же красными и золотыми лампадами, и мягкое сияние огоньков, казалось, придавало желтоватому мрамору особое, живое и теплое очарование.

Эрме замерла на пороге, не решаясь приблизиться. На миг вспомнились сны — жутковатые тени на Лестнице, которые мучили ее каждое неудачное полнолуние.

Но нет, здесь не было той опасности, которая наполняла ее видения. Только красота — непривычная, тревожная, но все же несомненная. Все изваяния были высотой в человеческий рост. Они опирались на невысокие постаменты, так чтобы зритель мог прямо заглянуть в мраморное лицо, не закидывая голову назад. Никакой надменной величавости, так свойственной скульптуре периода Полнолуния, никакого вычурного украшательства, что так ценилось при Угасающей Луне. Никакого любования.

Статуи не выглядели идеальными, не смотрелись воплощениями совершенства и изящества. Но они казались почти живыми. Словно обычные люди, остановившись, настолько ушли в свои дела, заботы и мысли, что замерли да так и остались здесь на века.

Эрме медленно шла вдоль стены, вглядываясь в мраморные лица и пытаясь мысленно дать названия увиденным образам.

Воин. Высокий, спокойный, надменный, в тунике и панцире, он опирается на копье, закинув щит за спину. Голова чуть повернута, губы слегка разомкнуты, словно воин обращается к кому-то на соседнем постаменте. Следующий — обнаженный юноша, на согнутой руке которого расправляет крылья рассерженная птица, раскрывая клюв в беззвучном крике. Дальше две женщины. Одна молоденькая, с волосами, словно тронутыми встречным ветром. Туника сползла с плеча, оставив открытой правую грудь. К груди прижат кувшин без ручки с узким вытянутым горлом, на щиколотке выпуклый тяжелый браслет. Вторая старше, со шрамом на щеке, пиниевой шишкой на раскрытой левой ладони и странным волнистым ножом в правой руке. Неподалеку тощий мальчишка, сидящий, скорчившись на земле, в совершенно немыслимой для классической статуи позе и явно вытаскивающий занозу из ступни. Рядом с ним — странное несоответствие! — на земле — шлем с высоким шипастым гребнем, явно не по размеру, и табличка, испещренная значками. Эрме присмотрелась, встав за плечом статуи.

— Это не квеарна, — с удивлением сказала она. Даже сама письменность не имела ничего общего с буквами ' блестящей лунной речи', из которой, точно росток из зерна, родились современные диалекты Тормары. — Что это за язык?

— Не знаю, — Тадео пожал плечами. — Возможно, древнеламейский. Я, сама знаешь, не мастак разбирать письмена.

Эрме рассеянно кивнула. Тадео и впрямь никогда не отличался усердием к учебе. Единственное, что его увлекало (кроме, разумеется, рыбалки) — страшные и таинственные истории, какие повадились издавать современные авторы. Эти, по мнению наставников, «низкие поделки», расплодившиеся с изобретением печатного стана, он читал с упоением.

— Я тебя оставлю, — сказал Тадео. — Там, в нише, — он указал налево, за колонны, туда, где часть грота была отгорожена пестрой занавесью, — найдется все, что нужно для настоящей ванны. Душистое мыло, губки, простыня и все такое прочее. Прислать твою служанку?

— Нет, не вздумай!

Не было ни малейшего желания выслушивать ворчание Терезы насчет срамоты и пакости, которой служанка считала любую обнаженную натуру, будь то фреска, статуя или книжная иллюстрация. Раздеться она сможет и сама…

— Пусть принесет чистую одежду и остается снаружи.

— Как скажешь. Наслаждайся, но не забывай — я и ужин — мы ждем.

Он ушел, и Эрме осталась в одиночестве. Вода манила, покачиваясь и дробя блики на потолке.

Вода призывала не медлить.

Мыло, губка и струи водопада сделали свое дело. Когда Эрме вышла на край бассейна, она чувствовала себе если не юной девой, то человеком, готовым к дальнейшему странствию по жизненному пути. Вода плескалась совсем близко у ног.

Все же спасибо бабке Оливии, в свое время настоявшей, чтобы плаванию учили не только внуков — сыновей дяди Сандро, но и внучку. Никакие материнские протесты не помогли.

— В нашей породе сухопутных крысенышей не бывало, — отрезала она на все возмущения о неприличности такого решения. — Все водицей причащались, и от твоей девчонки не убудет. Я в десять лет со скал Черного мыса сигала, и ничего, живая по сию пору.

Под «нашей породой» подразумевалась, естественно, династия Эскалата-ду-Истреш, издавна почитавшаяся среди правителей Гневного моря и Эклейды людьми отчаянными до умопомрачения.

— Здесь не Истиара. — возмутилась мать, и Эрме, пусть и не доставала тогда головой до столешницы, но ясно помнила, как потемнело от гнева морщинистое, смуглое лицо герцогини.

— А где она, как не здесь, — процедила сквозь зубы бабушка. — Я покуда здесь, сыновья мои здесь, внуки мои здесь. Колокола на Корабельной отмели полдень вызванивают. Здесь оно, Черное Сердце Эклейды. Здесь!

Мать не посмела возражать, и, быть может, с того дня трещина, разделявшая ее и остальное семейство сделалась заметнее и глубже, пока не превратилась в пропасть. Но тогда Эрме этого почти не замечала, а сейчас не желала вспоминать.

Она просто оттолкнулась ступнями от мрамора и с головой ушла под воду бассейна. Он оказался глубже, чем можно было предположить. Сквозь полумрак воды Эрме слабо различала яркие пятна — вероятно, дно было выложено цветным камнем.

Она вынырнула и преодолела водоем несколько раз подряд, чувствуя, как мышцы напрягаются, вспоминая подзабытый навык. Последние годы забавляться купанием было некогда. Да и мутная водица в черте города не располагает к такому занятию.

Наплававшись вдоволь, она выбралась на ступени у края бассейна и села там, погрузив ноги в воду.

В этот момент и пришло чувство, что на нее смотрят.

Эрме не меняя позы, быстро оглядела грот. Журчала вода, мерцали красноватым пламенем светильники, даже статуи, казалось, совершенно ушли в себя. Ни шевеления, ни постороннего звука. И все же ощущение чужого присутствия оставалось. Очень неприятное — до мурашек по коже, и смутно знакомое.

Неужели кто-то пробрался в грот, пока она смывала дорожную пыль под водопадом? Или кто-то уже прятался здесь, когда они с Тадео зашли? Кто бы это ни был, ему не поздоровится.

Кинжал остался в нише, вместе с грязной одеждой. Эрме не торопясь встала и закуталась в приготовленную заранее простыню, лежавшую на парапете. Она уже знала, где следует искать наглеца.

Пространство справа от тоннеля было единственной неосвещенной частью грота. Здесь пещера делала естественный изгиб, образуя еще один свод. Малый грот внутри большого. Наблюдатель таился там, во мраке за колоннами.

Эрме взяла один из светильников и решительно направилась в темноту.

Мягкий золотистый свет не рассеивал мрак без остатка. Нет, тьма просто отступила, затаилась по углам, ожидая, пока свет не уберется прочь. Малый грот был пуст — ни одного живого существа здесь не было. Но было кое-что другое.

Еще одна статуя.

В отличие от собратьев это изваяние располагалось в нише, вырубленной в скале, и чтобы добраться туда, Эрме пришлось подняться по грубо отесанным ступеням. Каменный человек сидел в расслабленной позе, откинувшись назад и вытянув ноги, словно путник после долгой дороги. Это был крупный мужчина атлетического сложения. Казалось, задумай он встать — подпер бы головой потолок грота. Левая рука лежит на колене, правая — небрежно опирается о подлокотник каменного кресла.

Из одежды — лишь набедренная повязка и воинский пояс. На левой ноге — сандалия с ремешками, плотно обхватившими голень почти до колена, но правая — босая.

Статуя была изваяна не из мрамора, а из того плотного тяжелого рыже-красного ламейского камня, что составлял стены, пол и потолок грота. Плоть от плоти скалы. Багрово-черные прожилки и пятна струились по камню, точно рисунок вен.

Со своего каменного трона сидящий мог бы без труда озирать весь грот. Мог бы, но неведомый скульптор решил иначе. Веки статуи были плотно сомкнуты, и Эрме могла явно различить странные угловатые значки, напоминающие те, что она уже видела на табличке. По одному на левом и правом веке.

Она заметила еще одну странность. Намеренно или по каким-то обстоятельствам, получилось так, что правая сторона статуи казалась не полностью завершенной.

Пальцы руки полностью погружались в камень. Тоже самое с правой ногой: ступня и щиколотка едва выступали из горной породы, словно скульптор отошел перекусить да так и не вернулся.

Эрме протянула руку и коснулась пальцами чуть шершавого подбородка статуи, провела по виску и волнистым прядям волос, достигающим плеч.

— Кто ты такой? — внезапно для самой себя произнесла она. — Кто вы все такие? Откуда вы пришли? Что забыли здесь, в глубине скалы?

Разумеется, она не ждала ответа. И сразу же порадовалась, что слуг поблизости нет, и никто не слышит, как графиня ди Таоро разговаривает с мертвым камнем. А то еще пойдут сплетни, что Саламандра перегрелась на жгучем весеннем солнышке.

Эрмэ осторожно поставила светильник рядом с правой рукой статуи. Кто бы ты ни был, нечего тебе сидеть в темноте и пугать почтенных почти пожилых дам, словно филин. Да и коротать вечность веселее со светом…

Она поплотнее завернулась в простыню и отправилась за одеждой.

Разумеется, на ужин была рыба. Дивная тиммеринская щука под острым соусом из трав, легкий суп из побегов водяного орешка, вареные с гвоздикой и тмином озерные раки.

Тадео, довольный, умытый и причесанный, в чистой рубашке с неизменно засученными рукавами, отослав слугу, сам наливал гостье вино из кувшина, и попутно объяснял подробности обнаружения грота.

— С год назад Тиммори немного потрясло, — с легкой добродушной усмешкой рассказывал он, словно о мало значащем пустяке. — Несильно. Мы даже не успели напугаться. Так, пара кубков свалилась с полки… Однако старая осыпь у скалы уж слишком раскатилась, и я велел ее расчистить. Камни и грунт разобрали и тут выяснилось, что по скале идет трещина.

— И ты туда забрался? — предположила Эрме.

— Вот еще, — улыбнулся Тадео. — Разве я способен один лезть в темное сырое подземелье? Да еще такое узкое. Нет, но туда просочилась Вероника, а раз так…

— Вероника? — насторожилась Эрме, заслышав женское имя. Неужели Тадео все же завел себе подружку. Пожалуй, это было бы радостной вестью. Но почему же он молчал? — Кто такая Вероника?

— Вероника — это моя ручная куница, — разбил ее надежды Тадео. — Милейший зверек. И ужасно пугливый. Она где-то спряталась.

Разочарование было столь жестоким, что Эрме не стала изображать сдержанность и протяжно вздохнула, приложив ладонь ко лбу.

— Ну-ну, — со смешком подбодрил ее Тадео. — Не впадай в отчаяние. Нельзя терять надежды — вдруг случится чудо, и мечты твои сбудутся?

Когда вот этот вареный рак на Ламейе свистнет, тогда они сбудутся, подумала Эрме.

— Тебе нужна семья, Тадео, — проворчала она. — А то ты совсем одичаешь.

— У меня она есть, — ответил Тадео. — С кем я сейчас ужинаю?

Он протянул бокал, и Эрме подняла свой навстречу.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Понимаю, — согласился Тадео. — Но то, что ты имеешь в виду, я уже с трудом, но пережил. Второй раз не желаю. Как и ты сама.

— Я другое дело, Тадео. Я Саламандра, и моя жизнь связана с герцогом. Иные пути для меня теперь закрыты.

— Ты сама закрыла эти пути, Эрме. И ты не всегда была Саламандрой. Думаешь, я не помню, какие фортели ты выкидывала, лишь бы не пойти под венец с Энцо Маррано? Лицедеи с площади Роз тебе в подметки не годились, дорогая моя. А Гаэтано? Так что не упрекай меня лишний раз.

Эрме кивнула.

— И не думаю, Тадео. Оставим этот разговор. Итак, эта твоя… Вероника залезла в трещину и…

— И не пожелала вылезать. А так как трещина для меня была узка, то пришлось поработать мастеровым. С помощью кувалды и ругани лаз расширили, и внезапно обнаружился тот тоннель. Тут уж я втянул живот и…

— Но почему ты молчал? — упрекнула его Эрме. — Скрывал такое чудо…

— Честно? — Тадео бросил на стол раковую клешню. — У меня было две причины молчать. Первая: я надеялся сделать тебе сюрприз, когда ты наконец приедешь.

— Ты преуспел. А вторая?

— Вторая, — Тадео поднялся и подошел к окну, за которым раскинулась закатная гладь озера. — Вторая. Понимаешь, Эрме, если я бы в открытую объявил, что найдены новые «подлунные сокровища», то о спокойной жизни в Тиммори можно было бы забыть. Здесь сразу бы объявились любопытные, живописцы, скульпторы, посредники и оценщики, всякая шушера, которая любить водить носом, выискивая, где поживиться. Я такого не вынесу, и городок тоже.

— Но согласись, знающие люди должны осмотреть грот. Эти статуи… Ты понимаешь, что нашел что-то необычное. Что-то особенное.

— Понимаю. Именно поэтому и молчу. Я не знаю, кому можно довериться. Возможно, если бы Бальтазаррэ был здесь…

Мирное настроение словно ветром сдуло при одном упоминании имени.

— Забудь, — резко сказала Эрме. — Этого никогда не будет. Он не вернется.

— Он так не подавал вестей?

— Ни разу за пять лет. Но он жив. Недавно я встретила Варендаля, его несносного помощника. Весь в господина: перед отъездом сдуру нагрел банк Фоддеров на круглую сумму и теперь бегает от кредиторов, словно ему пятки подпалили.

— Тогда возможно…

Тадео вернулся к столу.

— Исключено. Он-то знает, что его призовут к ответу за воровство. В прошлый раз мои люди его упустили, но сейчас доведут дело до конца: отыщут его наконец и вытрясут Лилию. Если конечно, она уже не распродана по камешку островным ювелирам.

— Он до такого не опустится, — с сомнением сказал Тадео.

— Он уже опустился. Лжец, предатель и просто вор.

— Если я не ошибаюсь, ты сама отдала Лилию, — мягко напомнил Тадео.

— Он не имел права ее увозить! — Эрме ударила ладонью по столу. — Она принадлежит Лауре и только Лауре. Это приданое моей дочери, Тадео!

— Чинто Маррано бы поспорил…

Это было уже слишком. Два имени — два источника ненависти.

— В Бездну этого гаденыша! Ты решил взбесить меня, Тадео!

— Я просто…

Тадео растерянно и почти с испугом посмотрел на нее. Эрме опомнилась. Поистине жара притупляет разум и разжигает глупые страсти.

— Прости, — быстро проговорила она. — У каждого из нас есть свои кровавые мозоли. Прости. Это все зной, усталость и долгая дорога.

Она обогнула стол и подойдя к Тадео, встала за его спиной, взъерошив волосы.

— Не переживай: я отыщу надежного человека, который исследует грот и не создаст тебе излишнего беспокойства. Обещаю.

Тадео откинул голову назад и улыбнулся ей обезоруживающей мальчишеской улыбкой. Эрме нагнулась и поцеловала его в щеку.

— Ну, а теперь я наконец попробую твой знаменитый тиммеринский суп.

— Нету клопов-то, монерленги, — ворчливо сообщила Тереза, взбивая подушки и перину. Прозвучало это с некоторым скрытым неудовольствием: камеристку раздражало, когда действительность не совпадала с ее ожиданиями.

— Это радует, — откликнулась Эрме, не поворачиваясь. — Можешь идти.

Тереза поклонилась и тяжелым размеренным шагом покинула комнату, погасив по пути свечи в канделябре, так что теперь спальня погрузилась в полумрак. Единственный крошечный светильник горел на подоконнике, и стены были надежно укрыты темнотой.

Эрме помнила эти покои по прошлым своим визитам. Не слишком просторные, с привычно низкими потолками, но светлые, чистые и приятно прохладные. Окна смотрели на озеро, и, устроившись у подоконника, Эрме наблюдала, как мрак накрывает берега, и тонкий серп месяца стоит низко над дальними утесами. Вода теперь напоминала неподвижное черное зеркало. Приятная свежесть текла внутрь комнаты, и Эрме с большим трудом заставила себя оторваться от созерцания озерного простора и, придерживая рукой широкую ночную рубашку, забраться в постель.

Тело, порядком утомленное долгой дорогой, обрадовалось покою. Поясница ныла, ясно намекая, что джиори монерленги давно не юна, чтобы носиться туда-сюда, как горная лань. Но ничего, скоро она вернется домой, засядет в башне, допишет наконец свой вечный трактат…

Надо бы выспаться, подумала Эрме, закрывая глаза. Завтра будет суетливый день. Тадео обещал свозить ее на Дикий мыс — переговорить с тамошним отшельником, наблюдающим за погодой. За этим собственно, она и явилась. А на послезавтра назначен банкет — слуги еще с вечера начали готовиться. Возможно, придется даже танцевать…

Сон не шел. Эрме ворочалась, честно пытаясь отбросить назойливые мысли, но напрасно. Смутная тяжесть давила на душу и в конце концов Эрме бросила притворяться, что все в порядке.

Она еще чувствовала неловкость за свою глупую вспышку за ужином. Тадео не заслуживал такого отношения. Разве он виноват, что та давняя история все еще сидит в ее сердце занозой? Да она и сама еще потыкала пальцем в его старые раны, напомнив о неудачной семейной жизни.

…Невесту для младшего сына Ипполито ди Марко нашел, не иначе как желая досадить строптивому юнцу. По крайней мере, такая мысль промелькнула в мозгу Эрме, когда она впервые услышала имя избранницы. Впрочем, Ипполито, разумеется, прежде всего думал о знатности рода и тугом семейном кошеле, да еще учитывал тот факт, что далеко не каждая благородная девица пойдет за странноватого младшенького. Но все-таки выбор поражал.

Изабелла Бьяджо, девица резвая, как юная кобылка, и легкомысленная, точно певчая птичка.

Тадео пришел в ужас и попытался протестовать, но родня насела на него вся разом, и такого давления он просто не выдержал. На церемонии у жениха был настолько потерянный вид, что у Эрме то и дело возникало желание просто взять его за руку и вытащить из храма. Да и сбежать на пару куда глаза глядят.

Порой она жалела, что так и не отважилась на этот шаг.

Семейная жизнь Тадео не задалась с самого начала. Прямо с вопроса, а где новобрачные обоснуются.

Изабелла жаждала развлекаться, как полагается молодой аристократке. Приемы при герцогском дворе, турниры, охоты, танцы и традиционные праздничные матчи по дикому мячу — все это было столь весело, ярко и заманчиво. Тадео желал спокойной размеренной жизни, желательно за городом, в семейном поместье, подальше от суеты, поближе к реке. Изабелла от такого предложения взвилась до небес. Молодые супруги перессорились вдрызг. Он ее раздражал до бешенства, она его утомляла до головной боли. Стена непонимания росла не по дням, а по часам и вскоре стала непробиваемой. Тадео настолько замкнулся в себе, что Эрме и слова не могла из него вытянуть о жене, ни в письмах, ни при редких встречах.

На второй год такой супружеской жизни по Виоренце поползли сплетни. Сначала неясные, словно легкие завитки тумана над Риварой, они расползались по городу, день ото дня густея и наливаясь подробностями, пока не сплелись в отчетливое имя — Альдо Тремео.

Был он залетной птицей — то ли фортьезцем, то ли подданным Лунного города, то ли вообще явился из Гордейшей. Представлялся путешествующим дворянином, и образ жизни вел веселый и разгульный: играл по-крупному, не скупился на богатые дары богам, а на скачки в День Радостного Солнца поставил целое состояние. И ведь выиграл, твареныш!

Собой Альдо Тремео был красив, ловок и в танцевальном искусстве, и в светском разговоре, и в фехтовальном зале. Дамы от него млели. Изабелла исключением не стала…

Все обстоятельства дела Эрме узнала позже, уже навсегда расплевавшись с Арантой и вернувшись в родной дом. Узнала не от Тадео (он никогда не касался этой истории), но от дяди Алессандро, а уж он в описаниях и оценках не скупился. Если отбросить лишние (и порой бранные) выражения картина получалось такая.

Где и когда именно Альдо впервые пересекся с Изабеллой — дело сотое. Но в какой-то миг люди стали частенько замечать, что они часто показываются вместе да и ведут себя подозрительно. Общество присмотрелось, сделало правильные выводы и принялось наблюдать.

Нашлись и доброжелатели, которые решили указать Тадео на развязное поведение его супруги. Ди Марко сии предупреждения проигнорировал. Так длилось некоторое время, пока однажды не повторилась ситуация, описанная в десятках пошлых баек о купце, пораньше вернувшемся из путешествия…

В данном случае муж не вовремя вернулся с рыбной ловли и, увы, застал любовников, в собственном доме и, так сказать, в разгаре процесса.

И тогда Тадео сделал вещь, бесповоротно угробившую его репутацию. Традиции Тормары в вопросе супружеской измены были категоричны: любовника жены, застуканного на месте преступления, полагалось убивать. Желательно без промедления. Расправу над неверной женушкой, на усмотрение рогоносца, можно было и отложить на время, но позволить сопернику уйти живым — двойное бесчестье!

Разумеется, законы этого не одобряли, равно как и служители Девяти. Вот только на практике никто бы не стал жестоко преследовать поборника нравственности: дело ограничилось бы штрафом в казну и покаянием (не самого тяжелого вида).

Тадео молча указал рукой на дверь.

Учитывая, что в руке была острога, парочка своему счастью не поверила. Но шанс не упустила. Любовники бочком-бочком протиснулись мимо безмолвного Тадео и, теряя скомканные предметы одежды, по лестнице выкатились на улицу, так что, по выражению раздосадованного дяди Алессандро, «портки этот ублюдок натягивал уже посреди мостовой».

Разумеется, мимо шедшие зеваки не пропустили такого зрелища и разнесли рассказы по всему городу. Общество возбудилось и жаждало развязки.

Объяснить свой странный поступок Тадео не соизволил, и оттого был почти единодушно и окончательно припечатан глупцом, трусом и слабаком. Родичи ди Марко отказались иметь с ним дело, пока он не смоет позор с родового имени кровью обидчика, а когда стало ясно, что Тадео не одумается, нажаловались правителю. Герцог Джез, придя в ярость от такого попрания древнего благочестия, вызвал Тадео к себе, выругал последними словами и отправил прочь с глаз — в ссылку на берега Тиммерина, в «клоповник».

Впрочем, Джез всегда был вспыльчив, но отходчив, и уже через три месяца сменил гнев на милость и изволил написать недотепе письмо с милостивым разрешением вернуться в столицу и зажить наконец как подобает родичу герцога и приличному человеку. Гонец метнулся на Тиммерин и вскоре вернулся с ответом.

Изгнанник умолял оставить его в изгнании как можно дольше, желательно — навсегда.

Эрме не изумлялась лишь потому, что ожидала чего-то подобного: ей, в отличие от остальной родни, Тадео писал часто и подробно и не скрывал, что покой и тишина Тиммерина впечатлили его до глубины души.

«Не жил по-людски и не будет», — скомкав письмо, вынес вердикт герцог и, подумав, добавил: «Ну и Язва с ним, с идиотом». После чего запретил беспокойной родне ди Марко дергать младшего дурня, и для Тадео наконец настали блаженные времена.

Что касается оскандалившейся парочки, то любовники, без промедления пустившись в бега, благополучно добрались до Гордейшей и жили там, по смутным сведениям, весело и вольно, однако недолго. Где-то через год виорентийский посланник меж делом отписал, что Тремео подрался в таверне с неизвестным и тем же вечером был найден в грязном переулке смертельно раненым. Эрме и по сей день гадала, была ли эта смерть случайностью, или родичи ди Марко настолько озлились, что не побрезговали нанять мастера кинжала и гаротты.

Куда после этого делась Изабелла, осталось неясным, но никто особо не интересовался, так как коллегия служителей Девяти в Лунном городе по личной просьбе герцога Гвардари «рассмотрела дело о разводе в отсутствие второй стороны и за наличием явных и неопровержимых доказательств прелюбодеяния брак расторгла». Родня Изабеллы против такого решения не протестовала, а когда люди Тадео привезли и свалили под дверь приданое, так и вовсе прикусила язык. Так и закончился этот грустный фарс.

И все же Тадео много умнее меня, подумала Эрме, закидывая руки за голову. Он сразу выбрал спокойную жизнь, а я все дергаюсь. Вот и додергалась до того, что, наобжигавшись, втрескалась по уши в авантюриста, подлеца и бесстыдника, который три года притворялся приличным и достойным доверия человеком. И ведь как притворялся!

Зря я отпустила Йеспера. Надо было добиться от него, где именно его господин, а не мяться, словно обиженная девица, не решаясь задать вопрос. Словно помрачение нашло, право слово. Но как она могла в одиночку остановить этого бездельника? Он бы просто дал деру в кусты. Привлекать же к делу Крамера было нежелательно: о том постыдном факте, что она сама выпустила наследство Лауры из рук, капитан был не в курсе. Да, и знал ли Варендаль о Лилии? Почему-то Эрме была убеждена, что нет. Иначе он не вел бы себя так свободно и естественно, как ведет человек, не знающий за собой подлости.

И что теперь? Действительно, привлекать к делу брави, как она посулила в разговоре с Тадео? Эрме думала на этим вопросом все последние дни и никак не могла решиться.

Она посмотрела в окно. Лунная галера продолжала свой вечный путь по небесному океану.

Проснулась она от странного ощущения тяжести в груди. С трудом открыла глаза и вскрикнула — прямо в лицо пялилась шерстистая звериная морда.

Заметив движение, морда выкатила горящие глазищи и сладко зевнула, показав острые зубы.

Эрме вздрогнула всем телом, инстинктивно подаваясь назад, и ударилась затылком о резное изголовье кровати. Существо — гибкое, серое — отпрянуло к краю постели, яростно зашипев. Блестящие, словно бусины из черного янтаря, глаза с раздражением уставились на Эрме. Длинный хвост воинственно распушился.

Сквозь не задернутые занавеси пробивалось бледное предрассветное свечение.

Вероника, запоздало сообразила Эрме, потирая ладонью ушиб. Ручная куница и, судя по всему, та еще тварь. Тадео, Тадео, лучше бы ты завел себе любовницу.

— Пошла прочь, — проворчала она. Зверек зафыркал, словно насмешничая, быстрыми скачками пересек комнату и по занавескам словно взлетел на подоконник.

Послышались шаги. Кто-то спускался по внутренней лестнице, отчетливо и тяжело шлепая босыми ногами по каменному полу.

Куница метнулась наружу. Крылья, что ли, отрастила?

Эрме поднялась с постели и, путаясь в ночной рубашке, побрела к окну. Еще жутко рано, с досадой поняла она, глядя на бледную, еще не окрасившуюся в нежные рассветные тона, полоску над горами. Склоны Ламейи были темны, озеро — пустынно и укрыто тенями. Шелестели волны. Спать бы да спать…

Поблизости раздалось раздраженное фырканье. Тварь, разрушившая ее сон, пристроилась на узком карнизе под окном, и высматривала что-то внизу.

На каменной скамье во дворе сидел человек в темной долгополой одежде, перетянутой широким поясом. Лицо его скрывал надвинутый капюшон, у ног примостился громадный черный пес в шипастом ошейнике.

Дверь открылась, и во двор спустился Тадео — босиком, в широких рыбацких штанах и без рубашки, волосы его были жутко всклокочены со сна. Он зевал во весь рот и зябко поводил плечами.

Вероника тут же сиганула с карниза наземь и, выгнув спину, в несколько прыжков догнала Тадео, вскарабкавшись по его штанам. Тот отцепил зверька от ткани и посадил на голое плечо. Эрме представила, как коготки впиваются в кожу, и поморщилась. Вся эта модная мелкая живность, которую разводили для забавы: ручные кролики, ласки и сфарнийские суслики — ее раздражала. Скоро додумаются держать дома крысюков из клоак.

Честная гончая или ловчий сокол — другое дело. И, пожалуй, коты — те пусть и наглые, но зато приносят явную пользу.

Человек поднялся со скамьи, откинув капюшон и поклонился, одновременно поймав пса за ошейник и взяв на ременный повод. Тот заворчал, не иначе как почуяв Веронику, и Эрме тут же одобрила такое собачье поведение.

Человек заговорил. Ни слов, ни лица его Эрме не могла разобрать толком, но, как видно, разговор был неприятным. Тадео слушал, иногда перебивая и задавая вопросы. Эрме видела, как напряглась его спина.

Наконец они умолкли. Человек, повинуясь кивку Тадео, отправился прочь, все так же держа пса на поводке. Тот шел, степенно переставляя лапы и слегка ворча.

Тадео остался один во дворе. Он стоял в задумчивости, сложив руки на груди. Как ни странно, Вероника тоже присмирела. Эрме решила прервать эту немую сцену.

— Что-то случилось, Тадео?

Он вскинул голову, только сейчас заметив ее в окне. Куница вытянула шею.

— Возможно, ничего, — ответил он, близоруко щурясь в сумраке. — Но, боюсь, что — преступление.

Глава третья
Загадка Дикого мыса

Изогнутый в виде изящной птичьей шеи бушприт лодки нетерпеливо покачивался над волнами, словно судно готовилось вот-вот взлететь над водой. Но, увы, тиммеринская фару, пусть и получила свое название в честь пернатой обитательницы здешнего побережья, крыльев не обрела, довольствуясь полотнищами парусов. Окрашены они были по древней традиции в охристо-белый цвет.

Эрме, сонно кутаясь в плащ, смотрела, как утренний Тиммори уменьшается, медленно, но верно превращаясь в едва различимую полоску на скалистой линии горизонта. На крыше замка горела искра флюгера — жестяной вестник ветра первым встретил встающее над Ламейей солнце.

Тадео, до отвратительного бодрый, стоял подле капитана кораблика — маленького загорелого до черноты человека с лицом отъявленного разгильдяя. Дело свое, этот разгильдяй, кажется, знал: фару шла весело, ловя косыми парусами ветер, и матросы бойко орудовали снастями. Несносная Вероника шныряла туда-сюда, пока наконец не забралась на мачту, и теперь оттуда, с высоты реи, раздавалось шипенье и фырканье. Зверек вел себя так, словно водное пространство было ему нипочем.

Чего не скажешь о капитане Крамере.

Греардец был единственным легионером на фару, прочие остались на берегу. Он, сознавая свою ответственность, держался как всегда невозмутимо, но Эрме приметила: Курту было явно не по себе. Говорил он медленно и как-то сквозь зубы и старался не смотреть на набегающие волны. У Эрме возникли подозрения, что капитана попросту мутит от качки. Она тоже чувствовала себя неважно: слава Благим, легкий завтрак назад не просился, но раннее пробуждение и смутная тревога бодрости не прибавляли. Эрме не особо любила путешествия по открытой воде. Сознание, что от невесть какой глубины тебя отделяет лишь слабенькая преграда палубы и корабельного днища, лишает уверенности, даже если умеешь плавать. Смогла бы она осилить заплыв до берега, если фару вдруг вздумалось затонуть? Большой вопрос…

Эрме отбросила лишние мысли и обратилась к Тадео, желая понять, как долго им придется добираться до места.

— Сейчас пройдем Проплешину, затем обогнем Дикий мыс и дальше к устью ручья, а там уже недалеко, — пояснял Тадео, стоя у борта и указывая на левый берег. Озабоченное выражение, с каким он выслушивал принесенные вести, сейчас оставило его лицо. Озерный ветер вовсю трепал волосы, щеки раскраснелись, словно у юноши. Не следа того угрюмого затравленного взгляда, который так помнился Эрме по последним годам его жизни в Виоренце.

А ведь он и впрямь доволен своей жизнью, подумала Эрме.

Здесь Тадео был в своей стихии, посреди дикого пространства, в безмятежности окружающего мира. Пожалуй, он все же сумел достичь некоей гармонии с самим собой. Коли так Эрме была рада, пусть и не понимала прелести обитания в таком уединении. Сама она уже через неделю-другую начала бы скучать по городской суете.

Фару удалился от берега на значительное расстояние. Башня замка исчезла из виду. Красные утесы, поросшие колким пиниевым и еловым лесом, надвигались и убегали назад. Вершины золотило встающее солнце.

Внезапно Эрме показалось, что солнечный свет словно закрыло облако. Странно: небосвод был совершенно чист. Она оглянулась: по водам в направлении кораблика быстро скользила едва различимая тень. Слишком быстро. Наперерез волнам. Против ветра.

Тадео проследил за ее взглядом. Улыбка сбежала с его лица.

— Капитан! — закричал он, и, вторя его зову, кто-то ударил в колокол. Раздались крики и топот. Крамер в недоумении озирался, пытаясь понять, откуда исходит опасность. Матрос, пробегавший мимо, что-то затараторил и настойчиво потянул греардца за рукав.

— Паруса! Паруса убирай!

Тень неслась по гребням волн, настигая фару. Казалось, она вырастает с каждым мигом.

Тадео сграбастал Эрме в охапку и потащил прочь от борта.

— Держись! — крикнул он, и в тот же миг началось безумие.

Вокруг кораблика словно взвился вихрь водяной пыли. Палуба затряслась, и не удержи ее Тадео, Эрме неминуемо упала бы. Вокруг вопили люди, катились какие-то бочки, стонали снасти. Выл ветер, и внезапно к своему ужасу Эрме уловила в его какофонии женские рыдания. Они нарастали, и Эрме вдруг показалось, что женщина совсем рядом, что-то шепчет на непонятном языке, моля о помощи. Эрме попыталась высвободиться, чтобы обернуться — то ли убедиться, что никого нет, то ли прийти на зов…

Руки Тадео держали ее, словно каменные клещи. Лицо его побелело от напряжения, глаза были плотно зажмурены. Водяная пыль молотила по лицам и слезами катилась со щек. Порыв внезапно оставил Эрме, и она безвольно обвисла в объятиях родича.

— Влево возьми, — внезапно прорычал капитан кормчему. — На мыс держи!

Кормщик послушно налег, но весло, словно безумное, заплясало и вырвалось, сшибив человека с ног. Фару покачнулся, и Эрме почувствовала, что они вот-вот завалятся на борт.

Капитан пронесся на корму и, вцепившись в рулевое весло, начал разворачивать фару. Эрме краем глаза видела его искаженное усилием лицо. Кормчий с залитым кровью лицом лежал на палубе.

— Подсоби, братва! — надсадно прорычал капитан.

Ближайший матрос бросился ему на помощь. Остальные укрощали паруса. Кружилась водяная пыль. Стонал неукротимый ветер.

И вдруг все кончилось. Разом.

Эрме еще стояла, зажмурившись, оглушенная, ослепленная, не понимающая толком, на каком она свете. Внезапно она почувствовала, как руки Тадео — надежная цепь, сковавшая ее тело — ослабили захват. Она кое-как разлепила веки, и в глаза ударил чистый небесный свет.

Фару слегка покачивался на легкой волне. Над головами плескался свободным углом полусорванный парус. Тень сгинула.

— Все, ваши светлости! — весело крикнул капитан. — Отпустила стерва!

Он стоял, уперев руки в бока, насквозь мокрый, в разорванной рубашке, с нагловатой ухмылкой победителя.

Матросы склонились над раненым кормщиком. Тот мотал головой, понемногу осознавая себя.

В сумке есть подкрепляющий настой, подумала Эрме. Как раз на такой случай. Вот только где сумка? Кажется, была у Курта…

Благие, а где сам Крамер⁈

Но тут ее тревоги рассеялись: из-за палубной надстройки появился греардец — бледный до зеленцы.

— Что это было? — выдавил он, озираясь. — Что за напасть?

— Плакальщица, — с серьезным видом пояснил Тадео.

— Она самая! — подтвердил капитан. — Поигралась и сгинула, тварища!

Вот значит, она какая, Тиммеринская Плакальщица. Сколько ж в мире всякой дряни…

Крамер, пошатываясь, добрел до борта, перегнулся и некоторое время стоял так. Плечи его слегка подрагивали.

— Ничего, — с ободряющей улыбкой произнес капитан. — Не дозвалась она — значит, обойдется. В следующий раз встретитесь: чуток полегче будет. Первый раз самый жуткий.

Крамер, уже начавший разгибать спину, снова склонился за борт. Эрме тоже вздрогнула: она не представляла, как можно снова встретиться с этим порождением мрака.

— Тадео, — негромко сказала она. — Назад вернемся берегом…

В этот момент на ее спину с высоты мачты обрушился мокрый комок шерсти и когтей. Шерсть мазнула по шее, а когти пребольно впились в плечо. Комок отчаянно заверещал. Эрме второй раз за полчаса чуть не получила сердечный приступ.

— Вероника! — укоризненно произнес Тадео. — Как ты себя ведешь⁈ Отпусти монерленги немедленно!

Матросы прятали ухмылки. Эрме брезгливо отцепила от себя зверька и поспешно протянула Тадео. Тот сунул питомицу за пазуху мокрого дублета. Вероника завозилась, высунула голову, и победно зашипела на весь белый свет.

— Ишь как обкладывает, — заметил капитан. — С пятью загибами…

— Она испугалась, — произнес Тадео, осторожно поглаживая куницу под шеей, по белому пятну.

Я тоже испугалась, подумала Эрме. Но, разумеется, вслух не произнесла. Саламандра не должна выглядеть испуганной. Особенно если все закончилось благополучно.

Но как оказалось, не совсем закончилось.

— Капитан Джакомо! — в люке показалась голова юнги. — В трюме вода плещется!

— По камням пузом скрежетнули, ваша светлость! — не слишком обеспокоенным тоном произнес капитан. — Не извольте беспокоиться: не потопнем. Сейчас на мыс выйдем, там и починимся. Парни, ставь паруса обратно!

И он занял место раненого кормщика у рулевого весла.

Эрме взглянула на близкий берег — каменистый, угрюмый и такой надежный, и вдруг осознала, что мокра, как водяная крыса.

— Замечательно, — произнесла она. — И я с места не тронусь, пока не просушу одежду.

Костер разжигать не понадобилось. Солнце поднялось над утесами и уже старалось вовсю.

Тадео и Эрме сидели у вершины мыса. Укромное место было почти полностью окружено стоячими камнями и недоступно постороннему взору.

Тадео стянул дублет и рубашку и разбросал вещи по камням. Сам же разлегся на теплом боку утеса, подставив грудь солнцу. Вероника деловито устроилась у него на животе.

Эрме, разумеется, последовать примеру родича не могла. Она, конечно, тоже сняла накидку, безрукавку, но вот сорочку и беррирские штаны пришлось сушить на теле. Все же они не малышня, которую няньки моют в одной бадейке, а взрослые люди.

Внизу, в бухточке, бросила якорные камни фару. Матросы возились вокруг кораблика, латая пробоину, но особого толку Эрме не замечала. На береговом валуне сидел угрюмый донельзя Крамер и мрачно наблюдал за ремонтными работами. Эрме готова была поклясться, что капитан проклинает час, когда вступил на сию ненадежную палубу, и с опаской ожидает момента, когда придется повторить опыт.

У легионеров-греардцев сложные отношения с водоемами. Горные реки убийственно быстры и бурливы — не покупаешься; озера ледяные, так что шансов научиться плавать почти нет. Некоторые, самые ловкие, приобретают это умение уже во взрослом возрасте, наняв учителя на реке или в общественной терме, но большинство так и остается беспомощными перед водными преградами. Крамер, увы, относился к последней категории. Это Эрме знала еще по прежнему опыту.

Она и сама не жаждала вновь встретиться с озерной жутью.

— Что задумалась? — спросил Тадео, приподнимаясь на локте. Вероника негодующе фыркнула, утратив опору, и Тадео придержал зверька ладонью.

— Расскажи мне о Плакальщице, — попросила Эрме. — Что она такое?

— Плакальщица⁈ Да кто ее знает. — Тадео задумчиво почесал щеку. — Ученые люди скажут: мол, просто явление местной натуры, вроде извержения вулкана или землетрясения. Ну, а местные, особенно такие, как наш отважный капитан Джакомо и его подручные, только посмеются над таким мнением. А то и разозлятся. Здесь в каждой усадебке вокруг озера есть своя история на ее счет. Все безусловно трагические. Дева, бросившаяся с утеса от неразделенной страсти, дева, спасающаяся от врагов, дева, мстящая неверному возлюбленному… Словом, все такое, душещипательное, аж глаза режет.

— А ты? Что ты думаешь?

— Кто я такой, чтобы долго раздумывать над такими вещами? Но знаешь, Эрме, я за эти годы встречался с ней трижды. Прошлые два раза глубокой осенью, после Паучьей Полночи. И я убежден: что бы это ни было, оно… живое. Или по крайней мере разумное. Она жалуется, проклинает, рыдает. Да ты сама слышала этот шепот…

— Да, — задумчиво сказала Эрме. — Она говорит. Но что именно она говорит?

— Кто знает… Есть поверье, что тот, кто поймет Плакальщицу, навсегда прекратит ее скитания. Судя по тому, сколько веков она бродит по озеру, никто не сподобился.

— А что бывает, с теми, кто откликнется на зов?

Тадео поежился.

— Воды Тиммерина глубоки. Тела пропадают без следа. Рыбаки считают, что если она никого не забрала в один год, то на следующий отомстит: будет мало рыбы, или лодки в осенний шторм налетят на камни, или перекупщики заломят несусветные цены на соль… Здесь свои трудности, Эрме.

— Как и везде, — согласилась она.

Жизнь нигде не бывает медовой, и полноводные реки зеленого дразнящего вина текут только в замшелых сказках о стране на краю земли, где солнце встречается с луной, и правит бессмертный праведный король. Безмозглые мечтатели искали эти берега, а открыли Маравади — Берег Крови. Ищешь доброе и прекрасное, а обретаешь такую же грязь, как и везде. И порой кажется, что нет в мире ничего прекрасного, одна грязь…

Тадео привстал, ощупывая рубашку.

— Уже. Солнце, конечно, печет зверски.

Он ссадил Веронику на камень и принялся одеваться.

Какой же он сильный, в который раз удивилась Эрме, украдкой потирая плечи. Никогда бы не подумала… В юности Тадео всеми правдами и неправдами избегал любого соревнования или лишнего физического напряжения и снискал сомнительную славу слабосильного увальня. А после изрядно отяжелел и раздобрел от неспешной спокойной жизни. Но как видно приобрел и изрядную долю физической мощи. Где только сподобился?

Она тоже взялась за одежду. И вовремя.

На опушку леса у подножия утеса вывалился гигантский черный пес. Он рыкнул так, что Вероника вмиг метнулась на плечо Тадео. Эрме застегнула безрукавку и прищурилась, рассматривая этого великолепного представителя собачьего племени.

Пес был монументален, мощен, широкогруд и явно опасен. Шипастый ошейник тускло поблескивал железом. Следом за животным между пиниями показался человек. Это был тот самый малый в грубом одеянии, чью небритую физиономию Эрме наблюдала во внутреннем дворике перед зарей. Сейчас, при свете дня, она могла разглядеть его получше, но право слово, ничего слишком примечательного человек из себя не представлял. Просто мужчина с тусклым взглядом и заросшим черной щетиной грязным лицом. Одежда его — изодранная темная безрукавка и истрепанные штаны — казалась донельзя старомодной и, как видно, сменила не одного владельца. Обувь тоже словно достали из дедовского сундука: огромные тупорылые башмаки с подковками. Такие сейчас по традиции использовали лишь игроки в дикий мяч: уж больно удобно пинать соперника. Мужчина держал в руке короткое копье — редкое по нынешним временам оружие, вдобавок из-за широкого ремня, туго стянувшего талию, торчал угрожающего вида зазубренный топор.

— Как он сюда попал так быстро? — поразилась Эрме. — И отчего не отправился на фару?

Человек, заметив предупреждающий знак Тадео, остановился в отдалении и взял пса на сворку.

— Вокруг озера множество тропок, — расплывчато ответил Тадео. — А что до фару… капитан бы скорее утопился, чем взял на борт это лесное чудовище. Кстати, его зовут Черныш.

— Вполне в масть, — ответила Эрме, глядя, как пес зевает, показывая устрашающие клыки. Вероника яростно шипела. Пес наверняка был бы способен заглотить ее целиком, не жуя.

— Ты не поняла, — улыбнулся Тадео, — пса кличут Обжорой. Черныш — имя человека.

Эрме только головой покачала. Местные обычаи порой приводили ее в тупик. Вряд ли какой-нибудь священник в Виоренце или Таоре записал бы в Книги Имен младенца по имени Черныш, здесь же такое, кажется, в порядке вещей. Или не в порядке, усомнилась она, уловив за спиной смешок.

— Да что от дикарей ждать-то, — проговорил подошедший капитан фару. — Без ума живут, истуканы лесные.

Курт Крамер промолчал, но и без того неулыбчивая физиономия сделалась мрачнее осеннего неба. Он явно не ждал ничего доброго от лесного оборвыша.

— Черныш будет нашим проводником, — ответил Тадео. — Чинитесь и ожидайте здесь. Думаю, к вечеру вернемся.

И, не ожидая возражений, он протянул Эрме руку, помогая спуститься с мыса к опушке.

Два капитана, стоя на вершине, с нескрываемым подозрением уставились на проводника.

— Этот отведет, — проворчал себе под нос капитан Джакомо и, дождавшись, пока «светлости» удалятся на некоторое расстояние, добавил: — Вы джиор, того, в оба смотрите. Малый с придурью, а пес евонный — вообще убойца! Остерегайтесь!

Капитан Крамер натянул на руки перчатки и поправил пояс с чикветтой.

— Благодарю, джиор. — процедил он сквозь зубы. — Уж я присмотрю.

Если вокруг озера и существовали тропы, то Эрме не заметила ни одной. На ее городской взгляд, они двигались по совершенно дикой местности, лишенной всякого признака человеческого присутствия. Ни памятного камня-указателя, ни вырубки, ни даже старого кострища. Они оказались в той части тиммеринского побережья, где не было селений.

Фратер Бруно забился в порядочную глушь, но на то он и отшельник.

Фратер Бруно (в миру Николо Барка из Барраса) был сыном зажиточного владельца ткацкой мануфактуры и намеревался пойти той же добропорядочной и полезной стезей. И пошел, и даже начал добиваться известности на поприще заколачивания прибыли… Но в один прекрасный день в канцелярию герцога Виорентийского пришло письмо, в котором означенный Николо Барка из Барраса нижайше уведомлял его светлость (в отличном деловом стиле и с изумительно правильной грамматикой), что в ближайший месяц в местности, именуемой Кампейя, пройдут обильные дожди, отчего неизбежно выйдет из берегов река Тавора, обрушится старая плотина и будут затоплены три деревни, две помещичьи усадьбы, пять мельниц и вода остановится лишь в пьеде от собачьей будки, что за пристанской караулкой (сама караулка не уцелеет, как и пристань). Однако ежели прямо сейчас принять меры, то разрушения ограничатся одной деревней и двумя мельницами, а местный люд и вовсе избегнет смерти.

К письму прилагалось обоснование на три листа с подробными пояснениями, основанными преимущественно на движении облаков над баррасской кампанилой и траекторией полета ястреба-перепелятника, свившего гнездо на старом кедре за крепостной стеной.

Письмоводитель герцогской канцелярии сначала вдоволь посмеялся, а после сильно озадачился. Отправлять явный бред безумца на стол герцогу — значило риск навлечь на себе неудовольствие начальства, но, с другой стороны, после опустошительного Великого землетрясения правитель с особым вниманием выслушивал все вести о разгуле стихии.

После совещания с главой канцелярии и личным герцогским секретарем письмо все же попало в заветную папку (на всякий случай регистрационный номер ставить не стали, чтобы не портить учетную книгу). Каково же было удивление всей канцелярии, когда письмо вернулось с резолюцией, предписывающей ведомству, следящему за состоянием мостов, плотин и дорог, обревизовать и, буде окажется нужда, надлежаще укрепить дамбу.

Дожди и впрямь случились. Дамба, требовавшая изрядного ремонта и отчасти его получившая, дала течи, но в целом устояла, и поток воды получился менее разрушительным, чем можно было ожидать. Деревенька на склоне все же поплыла вниз по течению, но жители успели удачно разбежаться. Пристань, караулка и собачья будка не пострадали.

Случай этот произвел большое впечатление на жаждущие всего необычного умы. В Баррас потянулись желающие поглазеть на новоявленного предсказателя. Старшины города ткачей остались весьма недовольны наводнившей до того степенный и деловой город странной публикой. Сам Николо тоже был не в восторге: он запер перед неофитами ворота своей мануфактуры и дома, а для особо непонятливого люда его слуги и работники заготовили крепкие дубинки.

Где-то через год странная история повторилась. На сей раз написанной безупречным и жестким деловым стилем письмо сообщало о лесном пожаре, который вскорости опустошит склоны горы Макесса и уничтожит пасущиеся там овечьи стада. Поделать с сим бедствием ничего нельзя, возможно лишь предостеречь пастырей да пустить воду по заброшенному каналу, чтобы остановить бушующее пламя и не дать пожару спуститься в долину.

Письмо легло на стол герцога без промедления. Канал начали чистить, а овчаров, несмотря на недовольство, попросту в тычки согнали с горы в низину. Где-то через неделю, во время грозы молния ударила в сухое дерево…

Но все затмил третий случай. На сей раз в письме из Барраса было всего три слова: «Завтра проснется Раньош». Когда секретарь герцога впервые увидел это послание, он бежал от канцелярии в палаццо со скоростью вспугнутого оленя.

Катаклизм не касался непосредственно Виоренцы, нет, он произошел за сотни миль от нее, но в то же время он затронул сердца многих подданных герцога и в первую очередь саму семью Гвардари.

На острове Истиара ожил спавший столетия вулкан Раньош. Раскаленная лава снесла с лица земли столицу острова город Айферру, где располагался крупный аддирский гарнизон. Поднявшаяся великая волна полностью уничтожила вражескую флотилию, которая после захвата острова держала в страхе всю Эклейду. Уцелели немногие. Остров скинул с себя аддиров, словно собака — грязь, налипшую на шерсть.

Вспоминали, что когда вести, подтверждающие правдивость пророчества, дошли до Виоренцы, колокола на Корабельной отмели звонили не смолкая весь день, и огромный колокол Храма Истины Крылатой на площади перед палаццо Гвардари отвечал им своим глубоким тягучим голосом. Алтари Трех Непреклонных были завалены поминальными цветами черного ириса и пряным смолистым розмарином.

Люди вновь и вновь говорили о Черном Сердце Эклейды, которое не позволяет удержаться на Истиаре чужакам. Вновь и вновь вспоминали уничтоженную Таркону и Тьяго Эскалату, погибшего брата герцогини, проклявшего аддиров и пообещавшего им отмщение кровью и огнем. И даже, когда стало известно, что Истиара, залитая лавой и засыпанная пеплом, отныне непригодна для жизни, ибо вулкан так и не заснул окончательно, и теперь даже пираты боятся приближаться к курящемуся серным дымом острову, это было воспринято как воля богов.

Баррас сделался объектом паломничества. Мануфактура встала, обозленный предсказатель показывал нос из окна, лишь чтобы обложить толпу бранью и спрятаться обратно. В Виоренцу же тогдашнему фламину Храма Истины Крылатой пришло письмо из Лунного города, в котором глава Черного Трилистника недвусмысленно интересовался, кто таков этот Николо Барка, и на каком фундаменте он строит свои прозрения, ибо ни в одном из Девяти Свитков не содержалось возможности подобного толкования воли богов. А что не от богов и не в природе людской, то сами знаете откуда…

После этого герцог пожелал лично увидеться с предсказателем. Николо прибыл в Виоренцу ночью и под конвоем. Разговор правителя и пророка вышел долгим, содержание его осталось тайной, но доподлинно известно, что после сей беседы Николо передал все права на владение мануфактурой родне, прямо в дворцовой капелле принял бронзовое кольцо нищенствующего брата, после чего отбыл в неизвестном направлении.

Истерия вокруг Барраса за отсутствием предмета поклонения постепенно сошла на нет. Интерес служителей Черного Трилистника тоже подозрительно быстро увял. А после на побережье Тормары саранчой обрушились аддиры, и всем стало не до капризов погоды. Николо словно растворился в осеннем тормарском тумане. Для всего мира, но не для Гвардари.

Эрме была в числе немногих знающих, куда подевался Николо Барка, но даже для нее оставалось загадкой, отчего было избрано именно это место. Вскоре после того, как она стала Саламандрой, дед соизволил поставить ее в известность, что фратер Бруно давно и безвылазно поселился на Тиммерине, в таком диком месте, куда протоптать народную тропу было практически невозможно. Способности свои окружающему люду он не выказывал, и к тому времени, когда Тадео обосновался в замке тиммеринского наместника, отщельник уже считался просто частью местного пейзажа.

Сама Эрме видела его один-единственный раз, несколько лет назад, во время своего путешествия с юным герцогом (Джез тогда только-только стал полноправным правителем и с энтузиазмом обозревал свое государство). Ради такого случая фратер покинул свое убежище и пешком, по лесным тропам, добрался до Тиммори, где был удостоен краткой приватной встречи.

На Эрме он произвел смешанное впечатление. От отшельника ожидаешь либо умильной благостности либо полубезумной дикости, нечесаной бороды и дурного запаха. Но фратер Бруно был не таков: крепкий, коренастый, в старомодной, но добротной светской одежде, он казался настолько ярким представителем своего изначального сословия, что вполне мог подтвердить теорию непреодолимой власти наследственности.

Менее всего он напоминал человека, способного видеть изменения будущего в полете ястребов и движении облаков. Взгляд его, не мечтательный и созерцательный, какого ожидаешь от того, кто полжизни провел в уединении, а взвешивающий и оценивающий, то скользил по собравшимся в зале людям, то колючкой цеплялся за чье-нибудь лицо. Эрме прямо чувствовала его кожей щек и подозревала, что подобные ощущения испытывает и кузен.

У Эрме тогда возникло ощущение, что не Джез удостоил отшельника аудиенции, а фратер решил прикинуть на пальцах, чего стоит новый герцог. Но что бы он ни подумал, выводы он, разумеется, оставил при себе.

Назад фратер отбыл тем же маршрутом, решительно отвергнув предложение Тадео воспользоваться личной фару наместника. На прощание он заявил, что назавтра следует ждать шторма. На небе не было ни облачка, и ясный закат светился, как витражное стекло.

Шестнадцатилетний герцог весь вечер острил на сей счет: он с нетерпением ожидал обещанной Тадео водной прогулки. Но увы…

Под утро на озеро обрушилась буря с градом.

Размышляя над всей этой историей, Эрме никогда не могла прийти к однозначному выводу. С одной стороны, она весьма сомневалась, что облака и птицы могут помочь в предвидении будущего. Еще меньше она допускала мысль, что в подобные вещи верил дед — человек насквозь практический. Но однако факт оставался фактом: Николо Барка из Барраса каким-то необъяснимым способом умел предсказывать природные катаклизмы и просто погодные изменения столь же уверенно, как старик, чьи кости люто ноют при приближении ненастья.

И дед, следуя своей извечной стратегии извлекать пользу из всего, что предлагает жизнь, как мог использовал этот дар. В конце концов, если что-то никак невозможно объяснить, то придется принять сие на веру, разве не так? Ведь недаром на левом крыле Истины Крылатой, кровью выведено «Вера»? А Истина Крылатая — одна из Трех Совершенных, Творцов мироздания. Так учат Девять Свитков.

Магия существует. Это знает любой аптекарь, растирающий в ступке травы, и любая деревенская бабка, что готовит настои от поноса у скотины. Аптекарь вызубрил сотни страниц и сдал экзамен на право носить серебряный листик мяты с номером, навечно заносимым в гильдейский реестр (она сама носила такой — черненое серебро, цифры 377 на обороте и лаконичное напутствие на квеарне: «Взвешивай точно!»). Бабка экзаменов не сдавала и училась в лучшем случае у другой бабки, но зато протопала тысячи шагов по горам и лугам, отыскивая нужные травы, и удерживает все рецепты в памяти.

Эта магия насущна. Она растет из труда, терпения и обретения знания и мастерства, как и всякое ремесло. Делай то-то и то-то и получишь определенный результат. Если талантлив и жаждешь большего, то можешь попытаться привнести свои, новые ингредиенты и придумать новые рецепты — и возможно, придешь к лучшим результатам, но всегда есть вероятность увлечься, забыть о нерушимых правилах, и тогда лекарство станет отравой, а скотина околеет. Это так называемая «малая магия преобразования веществ». Многие ученые мужи даже опускали здесь само слово «магия» используя прагматичное «теория». Эрме, по правде сказать, и сама так считала, на практике многократно проверив, что лекарство, изготовленное точно по рецепту, действует (или не действует) одинаково, что с сопутствующими заклинаниями, что без.

Существовала еще так называемая «великая магия». Точнее существовала в теории, в паре-тройке разрозненных неполных трактатов Лунной Эры, случайно переживших столетия, да в народных сказках, где чудеса громоздятся одно на другое, точно детские кубики. Эрме никогда в такое не лезла — скучно, туманно и бессмысленно. Единственное, что она помнила, — смутное замшелое определение, кажется, гласившее, что великая магия — деяние, осуществляемое посредством изменения мира внешнего чрез внутреннее волеизъявление одаренного силой. Как-то так. Как с этим соотносятся способности фратера Бруно, она не имела ни малейшего понятия.

Но сейчас ее не удовлетворяли такие расплывчатые объяснения. Одно дело, если чудо остается уделом детей и книжников, и совсем-совсем другое — если оно день и ночь обретается на твоем безымянном пальце.

Это все равно что держать в своей руке сосуд с горящей нефтью. Вопрос, что есть нефть и отчего она горит, очень интересен сам по себе, но когда пламя уже плещет по твоим пальцам, на первый план встает вопрос: как ненароком не спалить все вокруг?

…Эрме поскользнулась на лишайнике, едва не врезавшись носом в плечо Тадео.

— Тише, — улыбнулся родич. — Побереги силы. Еще топать и топать. От ручья было бы куда быстрее, но…

Но Плакальщица спутала планы. И теперь они должны ломиться через лес в сопровождении этого странного типа. И что там, у фратера Бруно, в конце концов, произошло?

Этот вопрос вертелся у Эрме на языке, но когда она подступилась к Тадео, то он как и ранее в замке, уклонился от прямого ответа.

— Доберемся — сами увидим, — промолвил он, вытирая пот.

Выражение лица у него сделалось сосредоточенно-отрешенным. Тадео внезапно спрятался в раковину, как устрица. Эрме прекрасно знала, что когда он в таком настроении, вытянуть из него что-то делалось задачей невозможной.

Она любила прояснять обстоятельства заранее. Но здесь оставалось лишь ждать, как будут развиваться события и положиться на проводника.

Черныш и впрямь знал дорогу. По крайней мере, шагал он уверенно, без труда выбирая, где перебраться через впадину и какой уступ обогнуть. Порой он далеко забегал вперед, но всякий раз умерял шаг, останавливался, придерживая Обжору, и дожидался, пока подойдут остальные. Все это время он молчал.

Пес вывалил язык и иногда мотал башкой. Наверно, ему тоже было несладко в пышной шубе.

Крамер замыкал шествие. Он взмок в своем черном форменном одеянии, и с каждым шагом вглубь леса лицо его становилось все мрачнее. Он оглядывал красноватые стволы пиний, валуны и заросли ежевики с таким видом, словно за каждым кустом обосновались головорезы.

Так они продвигались еще больше часа. Жара накатывала с новой силой. Озерный ветер здесь, в гуще леса почти не чувствовался, и, казалось, мир вокруг плавился, словно смола, стекающая по сосновой коре.

Черныш вновь остановился, посильнее намотав повод на руку. Пес послушно сел наземь. Тадео подошел к проводнику, и Вероника предусмотрительно шмыгнула с правого плеча на левое — подальше от грозного Обжоры. Сметливая все же тварь!

Впереди лежала пологая каменная осыпь. Склон вел к заводи, узкой и длинной, чьи берега и даже водная гладь сплошь заросли какой-то пышной зеленью. Через заводь был переброшен деревянный мостик без перил.

На противоположном берегу стояло приземистое здание с круглым куполом, по краю которого поднимались разросшиеся травы. Стены увивал плющ. У порога были рассыпан тростник и стояли две привратные курильницы, над одной вился дымок.

«Скорлупка», без труда узнала Эрме. Такие приземистые строения, большей частью полуразрушенные, с проваленной купольной крышей и полуразобранными стенами частенько встречались на северо-востоке. Для чего и когда они строились, никто толком не знал. Слишком малы для оборонительной башни, неудобны и лишены окон для жилища. Кое-где «скорлупки», как называли строения крестьяне, приспособили под амбары и склады, но большей частью строения располагались в отдалении от городов и селений, а потому неизбежно были обречены на медленное разрушение. Однако здесь в глуши Ламейи здание волей судьбы было вырвано из лап забвения и обрело новую жизнь.

Картина, достойная кисти Корелли — модного живописца и большого любителя пасторалей. Он добавил бы сюда благородного отшельника, приручающего оленят и ведущего беседы с сойками и синицами, и вышел бы очередной шедевр на продажу. Как бы он назвал свое произведение? «Гимн уединению» или «Приют безмятежности», с легкой усмешкой подумала Эрме. Повесила ли бы она такое полотно у себя в кабинете, дабы помнить, что на земле существуют места, где замирает время? Вряд ли — слишком приторно. Интересно, фратер Бруно приручает местную живность? Или он всецело занят наблюдением за ветрами, облаками и птицами? Кстати, из такого укромного места не очень-то понаблюдаешь. Впадина глубокая. Ветви загораживают небо…

Увлекшись отвлеченными размышлениями, она не сразу поняла, что что-то не так. Прервал ее думы Обжора — он поводил носом и внезапно зарычал, ощерив клыки. Черныш обернулся к Тадео и предупреждающе поднял палец.

— Что такое? –угрюмо спросил Крамер. — Зверье?

Черныш, не отвечая, принялся спускаться по осыпи. Все волей-неволей последовали за проводником, и Эрме внезапно поймала себя на мысли, что посещать сей приют безмятежности отчего-то нет ни малейшего желания.

— Что не так, Тадео? — спросила она. Тот не ответил, лишь крепче сжал ее руку.

Они добрались до заводи. Легкие дощатые мостки прогибались под ногами, и на сапоги плескала влага. Эрме невольно остановилась и нагнулась: в глубине, почти скрытые под широкими, словно круглые плоты, листьями таились крупные бутоны. Местные кувшинки? Пожалуй.

Она выпрямилась и вдруг поняла, что именно насторожило ее еще издали. Дым.

Дым был темным и едким. Обычно в курильницы кладут ароматные смолы, источающие приятный легкий дымок. Но сейчас, когда они приблизились, Эрме явственно чувствовала на языке удушливый привкус, горький и навязчивый.

— Что за дрянь насыпали на угли⁈ Капитан, очисти ее.

Крамер сдернул сосуд с треножника и черпанул воды из заводи. Угли зашипели. Капитан, закашлявшись, поставил курильницу наземь. Закрыл нос перчаткой.

Внезапно Вероника взвизгнула и, спрыгнув с плеча Тадео, умчалась в лес.

— Эй, твоя шебутная зверушка сбежала!

— Вернется, — уверенно ответил Тадео.

Он отодвинул кусок парусины, служивший вместо двери, и шагнул внутрь.

— Иди-ка сюда, Эрме, — позвал он.

Эрме направилась ко входу. Что-то вдавилось в подошву сапога, когда она ступила на порог. Эрме пошаркала сапогом по камню, но понадобились усилия, чтобы отцепить нечто от подметки. Наконец вещица упала на камни. Эрме присмотрелась, и мир внезапно словно приглушил звуки и цвета.

На пороге лежала привядшая веточка с несколькими раздавленными вытянутыми листьями и шипастым темно-синим плодом, напоминающим крошечный орешек каштана.

— Эрме! — снова окликнул ее Тадео.

— Сейчас, Тадди, — прошептала она, от волнения не замечая, что называет родича детским именем, которое не использовала уже невесть сколько. — Сейчас. Курт! — позвала она капитана. — Возьми это. Перчаткой, только перчаткой, не голой рукой. Заверни плотно и спрячь куда-нибудь. Отдашь, когда мы вернемся в замок. Только не потеряй…не потеряй.

Говорить было трудно, словно в горле встал комок.

Крамер повиновался, настороженно поглядывая то на ветку, то на нее. Эрме постаралась взять себя в руки. Она ведь может и ошибаться. Наверняка ошибается.

Она в свою очередь подняла полог и остановилась — так ударил в лицо мощный поток спертого дымного воздуха. Тадео посторонился, давая обзор. В «скорлупке» не было окон, и понадобилось время, чтобы глаза привыкли к полумраку.

Фратер Бруно жил бедно, что для лесного отшельника не новость. Однако все его жилище отличалось основательностью и прочностью, вполне отвечающей тому впечатлению, которое он когда-то произвел на Эрме. Крепкая сосновая кровать, аккуратно застеленная лоскутным покрывалом, очаг с подвешенным над ним котелком, на одной стене немногочисленные предметы утвари, у другой стол и высокий стул, для большего удобства накрытый вытертой коровьей шкурой. На столе чернильница и раскрытая тетрадь. Веник и плетеный тростниковый коврик у порога.

Все было в полном порядке, за исключением пары вещей. Первая бросалась в глаза сразу.

Очаг был полон слоем пепла и углей, в котором смутно угадывались крышки переплетов и искореженные огнем листы тетрадей. Они еще тлели.

Эрме поспешно рванула полог в сторону, впуская внутрь свет и полуденную жару. И лишь тогда заметила вторую вещь. На стене, напротив двери, распластав прибитые крылья, хватал когтями пустоту мертвый ястреб.

С минуту они молчали, стоя у порога. Затем Тадео, словно очнувшись, направился в центр комнаты к очагу.

— Теперь ты скажешь, что здесь случилось? — спросила Эрме. — И где Николо Барка?

— Черныш пришел вчера вечером, чтобы принести фратеру Бруно пойманного в капкан кролика. Он так часто делает. Он нашел здесь то, что видим мы, но не нашел отшельника. Он обошел окрестности, но ничего и никого не обнаружил. Тогда…

— А его пес? — перебила Эрме.

— Обжора не взял след, — раздался грубый голос. Эрме обернулась: Черныш впервые за все время обратился не к Тадео. — Совсем не взял. Обжора рычит. Он зол.

У него был странный выговор и манера речи, словно у человека, который знает чужой язык, но мало разговаривает сам и оттого вынужден старательно подбирать слова.

— Фратер Бруно часто покидал жилище? Куда он мог направиться?

— На скалы над лесом. Смотрел на небо. Смотрел на озеро. Смотрел на алый дым.

— Алый дым? — не поняла Эрме.

— Здесь неподалеку есть горячий источник, — пояснил Тадео. — На закате он словно курится алым дымом. Красивое место.

— Он мог отправиться туда?

— Мог, — согласился Черныш. — Но всегда возвращался к ночи. Нельзя ночевать в лесу. Лес смотрит…

— Но он не вернулся. И тогда ты оправился в Тиммори⁈

— Черныш пошел. Черныш знает правила, — согласился мужчина.

— А как же правило не ночевать в лесу⁈ Ты шел всю ночь, не так ли⁈

Проводник посмотрел на нее, как на полную дуру.

— Черныш понимает лес. Знает дороги. Знает камни. Знает слова.

— Да, я смотрю, он все знает, — проворчала Эрме себе под нос. Она подошла к очагу и потрогала пепел. Теплый. Книги тлели долго. Возможно, если бы проводник додумался сразу вытащить тома из очага, еще можно было бы что-то спасти. Но сейчас…

Тадео запустил пальцы в пепел и попытался выдернуть наименее обуглившуюся тетрадь, но она буквально рассыпалась на клочки. Все, что записывал фратер Бруно долгие годы, обратилось в пыль.

— Что ты на это скажешь? Кто, по твоему, мог сотворить такое? — негромко спросил Тадео, дуя на пальцы.

— Если это вор, — ответила Эрме. — То очень странный и глупый вор. Он не перерыл жилище, отыскивая монеты, и не взял самое дорогое, что было здесь: книги. Напротив, он решил уничтожить ценности.

— Возможно, он не понимает, что книги тоже стоят денег и могут быть проданы в городе. Не здесь, так в Таоре.

— Тогда он неграмотный дикарь, — Эрме невольно покосилась на Черныша. — Эй, ты! Зажги-ка факел! Или светильник, коли он здесь отыщется!

— А если он, допустим, не нашел заветной кубышки и в ярости решил насолить фратеру Бруно?

— Возможно, — согласилась Эрме. — Но в ярости бьют горшки и крушат мебель. А здесь… ты заметил, как они сложены?

— А что, как-то особенно? — Тадео близоруко сощурился и присел на корточки перед очагом. — Слушай, и правда ведь…

— Между переплетами слои пепла. Кто-то старательно переложил книги корой или сосновой щепой, чтобы лучше горело. Это дело небыстрое. В сиюминутной ярости такое не сотворишь.

— Как ты углядела?

— Просто ты стесняешься носить очки. А зря…

Черныш наконец-то зажег огарок сальной свечки. Он протянул его Эрме, но вошедший Крамер отобрал у него свечу и озадаченно уставился на мертвую птицу.

— Это что за дичь такая? — угрюмо вопросил он. Эрме невольно хмыкнула.

— Да вы остряк, капитан, — заметил Тадео.

Крамер непонимающе пожал плечами: то ли в шутку, то ли всерьез. Он шагнул вперед, повыше поднимая огарок и давая Эрме возможность как следует рассмотреть убитого ястреба. Она подошла, зажимая нос перчаткой.

Это была крупная птица. Темно-серые, с синеватым отливом перья крыльев были грубо изломаны, на рябой, залитой кровью груди виднелась рана от стрелы. Как видно, ястреба подбили в полете, и он падал с большой высоты. Три колышка пробивали тело ястреба насквозь, вонзаясь в трещины каменной кладки и удерживая птицу на стене, словно пародию на охотничье трофейное чучело.

Приглядевшись, Эрме поморщилась: кто-то затолкал в птичий клюв уголек.

Эрме представила, как роскошно смотрелся бы такой ястреб, взмывая с перчатки в небо. Распластанная красота, уничтоженная и униженная сила.

— Что за гадина так поглумилась над живой тварью? — пророкотал Крамер. — Ты, — обернулся он к Чернышу. — Знаешь, кто мог такое сотворить?

— Убьешь ястреба — позовешь беду, — отозвался Черныш. — Все знают. Лес рассердится. Горы разозлятся. Никто так не сделает — ни мы, ни озерные.

Эрме отметила это «мы». Странно, она всегда думала, что вся жизнь на Тиммерине сосредоточена вдоль береговой линии. Но оказывается, существовали некие лесные обитатели, достаточно многочисленные, чтобы противопоставлять себя «озерным». Надо же, новость. И Тадео явно был в курсе дела. Впрочем, ему по должности положено.

— Что же получается? Некто пробрался в «скорлупку», ничего не взял, но сжег книги и испакостил стену мертвой птицей? Нет, это точно не просто вор.

— Он уничтожил все книги и записи фратера Бруно. Он убил ястреба, а если верить словам отшельника, именно ястребы являлись источником его прозрений. И все это сделано накануне моего приезда сюда…

— То есть ты думаешь, — Тадео умолк, но и так было понятно. — Но кто? И с какой целью?

Эрме не знала, что ответить. Пока не знала. Особенно если она не ошиблась насчет синей шипастой дряни на пороге. Тогда все сильно усложняется.

— Возможно, фратер Бруно что-то… углядел в облачной пелене. — Говорить такое всерьез было странно, но в конце концов, разве не за очередным предсказанием она сюда и явилась? — Что-то важное.

— Он не баловал своими прозрениями с того случая, когда предсказал Джезу бурю. Я, честно говоря, думал уже, что он прекратил свои изыскания. Он ведь уже сильно немолод. Старик, проще говоря.

— Когда ты его видел последний раз?

— Прошлой осенью. Я рыбачил неподалеку от устья ручья, а он бродил вдоль обрыва. Орехи, что ли, собирал. Я велел матросу отнести ему корзину окуней. Отличный был клев.

— Вы не говорили?

— Нет. Просто передал через матроса свою благодарность. Он нелюдим почище меня.

— Ну, а ты, — она обернулась к Чернышу. — Ты часто здесь бываешь?

— Я ношу мясо, — ответил Черныш. — Отец велит, я несу. Кролика, или куропатку, или еще что. Что даст лес.

— Твой дед поручил его семье присматривать за фратером Бруно, — пояснил Тадео.

— Что? Впервые слышу! В каком смысле присматривать?

— Во всех возможных.

— Человек города чужой здесь. Трудно. Голодно. Страшно. Лес смотрит. — встрял Черныш. — Мы помогали. Мы смотрели в оба.

— И все же проморгали, — резко сказала Эрме. — Куда он исчез?

— Мы ищем, — сказал Черныш. — Отец ищет. Братья. Сестры.

— Ищут-то ищут, да только без толку!

Это произнес новый голос — спокойный и слегка презрительный. В «скорлупке» сделалось темнее: кто-то, встав на пороге, загородил свет.

Все обернулись. Крамер, выступив вперед, привычно потянулся к оружию, но Тадео остановил его.

— Не надо, капитан. Это не враг.

Снаружи послышалось запоздалое рычание Обжоры. Как пес пропустил чужака в «скорлупку»?

— Эй, дикарь, — небрежно произнес человек, — твоя псина показывает клыки моим людям. Придержи-ка ее, а то не ровен час у кого-нибудь руки зачешутся.

Черныш рыкнул что-то себе под нос, но повинуясь кивку Тадео, протопал к двери. Пришелец не спеша посторонился, а затем шагнул внутрь комнаты и остановился в потоке света, спокойно заложив руки за спину. Он словно давал возможность себя разглядеть и составить мнение.

На вид мужчине было лет тридцать пять, вряд ли больше. Он был довольно высок и казался узкоплечим и сутуловатым, но держался очень, очень уверенно, даже надменно. Черты лица были неправильны, но не уродливы и не грубы, скорее просто непропорциональны. Чрезмерно выдающиеся скулы, крупные, по-женски чувственные губы, глубоко посаженные глаза. Темные волосы были острижены прямо и коротко, а затылок выбрит. Подбородок и щеки чисто выскоблены. Из Средней Тормары, поняла Эрме, — там почти все следуют этой моде, подражая патрициям Лунного Дола.

Одежда человека намекала, что он приготовился к долгой дороге и был явно не беден. Крепкие сапоги, суконные штаны с кожаными заплатами, укрепляющими колени. Из-за жары он отстегнул рукава прочного черного дублета, предъявив льняную сорочку, ворот и манжеты которой были украшены сложной вышивкой. За спиной у человека виднелась кожаная торба, весьма плотно набитая, а тяжелая чикветта у широкого, усеянного заклепками пояса поблескивала черными альмеронами на рукояти. Все в его облике словно утверждало силу, жесткость, уверенность и опасность.

Не опасность грубой силы, как в Черныше, нет, что-то неявное, но гораздо более настораживающее, ощущаемое не разумом, но телом и чувствами.

Эрме не смогла бы объяснить, что ее так встревожило. То, что человек подкрался практически бесшумно, словно зверь? То, что сумел пройти мимо Обжоры? То, что он вроде бы смотрел прямо, но в то же время чуть выше головы, что не позволяло поймать его взгляд?

— Кто ты таков? — нарочито резко спросила она, желая оборвать это неприятное молчание.

Человек слегка улыбнулся — полные губы чуть изогнулись, но мышцы лица остались неподвижными.

— Джиор Тадео, не будете ли вы столь любезны представить меня ее светлости?

Он говорил как человек благородного сословия. Подобный четкий выговор на Тиммерине был редкостью: все местные безбожно грешили против правил высокого тормарского, и даже у Тадео уже время от времени проскакивало какое-нибудь просторечное словцо.

Тадео кивнул.

— Буду любезен, буду. Эрме, перед тобой джиор Массимо Висконти, ловчий Лунного Престола.

Ничего подобного она никак не ожидала. Встретить здесь, в лесной чаще охотника за тварями, само по себе было довольно странно — путь к Обители и дальше к Язве лежал по Ступеням — череде уступов, по которым была проложена узкая тропа и висячие мосты. Но встретить ловчего, подчиняющегося Черному Трилистнику, здесь в жилище Николо Барки да еще после его таинственного исчезновения…

Случайность? Совпадение? В такое верилось с трудом.

Она постаралась принять невозмутимый вид. Будем поддерживать светский разговор, как ни нелепо это выглядит в подобной ситуации.

— Что ж, приветствую вас в тиммеринской глуши, джиор Висконти.

Она протянула руку для поцелуя, и человек слегка коснулся ее губами — ровно так, как того требовала учтивость. Каждое его движение было точно выверено.

Висконти, думала Эрме. Знакомая фамилия. В последние годы она не на слуху, но и не скажешь, что забыта. У этого имени есть вес, влияние и деньги.

Этот человек не подражал патрициям Лунного города. Он сам был плоть от плоти этой изнеженной, жесткой и коварной породы.

— Я собрался на лов, монерленги. Решил, что благословение отшельника не повредит людям, идущим за Занавесь тумана. Обычаи надо блюсти.

Он произнес последние слова без малейшей примеси иронии.

— Отчего ваш путь не лежит на Ступени? — спросила Эрме.

— Обычно мы поднимаемся там, монерленги. Но в этот раз мы выбрали новый маршрут. Двинемся через Убежища, а затем по течению ручья к Пролому. Там и поднимемся.

Эрме смутно помнила, что когда-то существовали еще одни ворота, но не припоминала, чтобы ими пользовались последние лет сто.

— Разве тот путь не закрыт после землетрясения?

— Закрыт. Но Черный Трилистник еще держит там пост. Пришло время осмотреть долину — ловцы делают это раз в пять лет. Думаю, мы в очередной раз полюбуемся на тамошние обрывы и вернемся назад, в Тиммори. Оттуда уже направимся прямиком на Ступени.

Пока все его доводы звучали обоснованно — не придерешься. Эрме решила зайти с другого края.

— Так вы знали фратера Бруно?

— Разумеется. Я встретился с ним пять лет назад, когда шел этой же дорогой. В моем отряде есть человек, который может это подтвердить. Симоне Глашатай.

— Всего один?

— Люди — хрупкие существа, — ответил Массимо Висконти. — Считай, хрусталь. А Язва способна сокрушить крепчайший булыжник.

В голосе его не было заметно сожаления, только констатация факта. Ремесло ловчего и в самом деле считалось донельзя опасным, пожалуй, даже опаснее плавания на Берег Крови. Однако прибыль была настолько велика, что поток отчаянных голов, желающих рискнуть шкурой и заработать состояние, не иссякал. Слуги Черного Трилистника могли выбирать людей на свой вкус и знать, что на место выбывшего всегда придет новичок.

За одну удачную «прогулку», как цинично называли Ловцы свои экспедиции, можно было озолотиться, ведь ловчие не шли наугад. Каждая вылазка осуществлялась по заказу того или иного тормарского правителя или самого Лунного престола, и разрешение утверждалось Черным Трилистником (за что взималась отдельная и весьма немалая плата).

— Сколько раз вы бывали за Занавесью? — спросила Эрме.

— Восемь раз, монерленги, — ничуть не удивившись вопросу, ответил Висконти. — Дважды капитаном у Великого мастера Джованни да Брейо, а после его гибели стал ловчим его отряда.

Эрме краем глаза заметила, как Крамер невольно сделал шаг в сторону. Для греардца человек, столько раз оказавшийся лицом к лицу с порождением Язвы, воспринимался как существо, от которого следует держаться на расстоянии. Она не сомневалась, что Висконти тоже это заметил. Капитан, знал бы ты, насколько часто ты, бывало, встречал подобного человека…

— Восемь и идете в девятый?

— Именно так, монерленги. Я намерен превзойти Великого мастера Роберто Манчиа. Он побывал в Язве четырнадцать раз.

— Насколько я помню, это закончилось довольно дурно. И не только для него.

— Все когда-то заканчивается. Какая разница, как, если заканчивается.

Эрме почувствовала, что разговор явно сворачивает в сторону. Странное дело: бесстрастный тон и четкие короткие ответы Массимо Висконти не вызывали желания прервать беседу, напротив словно побуждали задавать новые вопросы. Словно в воронку затягивает, подумала Эрме. Чувство опасности не притуплялось, но теперь к нему прибавился интерес. К самому человеку или к его роду занятий? Или одно неотделимо от другого?

— Итак, вы пришли за благословением и…

— Застал это непотребство. Я послал людей осмотреть окрестности, и они наткнулись на брата или кузена вашего дикаря, шарящего по кустам. Как я понял, поиски зашли в тупик.

— Точно мы этого не знаем, — заметила Эрме.

Массимо Висконти коротко кивнул и заметил, без интереса взглянув на очаг:

— Вот что значит посвящать время отвлеченным умствованиям. Раз — и вся твоя философия превращается в пепел.

— Не вся, — неожиданно сказал Тадео.

Во время разговора он тоже отошел в сторону, к столу и занялся перелистыванием тетради. Эрме мысленно выругалась. Они так старательно пялились на сгоревшие бумаги, что едва не пропустили уцелевшие. Те еще дознатчики.

— Как я вижу, страницы пусты, — Висконти с высоты своего роста без труда заглянул через плечо Тадео.

— Не совсем, — Тадео протянул ей тетрадь. — Вот здесь, посмотри.

Листы желтоватой дешевой бумаги и впрямь избежали карандаша или пера. Все, кроме одного. Внизу самой последней страницы, где по традиции автор должен поставить знак Трилистника, дабы подтвердить, что все должное — сказано, и иного не последует, были четким почерком выведены два слова на квеарне.

Они молчат.

Глава четвертая
Убежище

— Ты издеваешься, Тадди! — простонала Эрме вполголоса, так, чтобы не расслышал ушедший вперед Массимо Висконти. — Ты не можешь меня заставить туда лезть. Я почти пожилая дама, у меня ноги гудят…

Тадео, размеренно пыхтевший рядом, улыбнулся и также шепотом ответил:

— Давай я тебя посажу себе на плечи.

— Нет уж! Ты меня уронишь! Как тогда, когда мы забрались в тот жуткий подвал.

— Это было давно. И я нечаянно. Я задумался…

— Нечаянно он. А у меня шишки неделю синели. Меня бабушка знаешь как проучила!

— Как будто меня она пожалела и кормила медовыми коврижками.

— Тебя не заставляли вышивать крестиком!

— Да, меня всего лишь отправили в караулку изучать приемы владения глефой.

Эрме не выдержала и засмеялась, представив Тадео —щекастого неповоротливого мальчишку, вооруженного длиннющей глефой. Наверняка цеплялся древком за все углы, вызывая смешки легионеров.

Единственным оружием, которым ее родич научился сносно пользоваться, была тризубая рыбацкая острога. Да и то Тадео брался за нее редко — жалел рыбу.

За всей этой шутливой перепалкой они добрались наконец до подножия высоченного утеса, поросшего частым кустарником. Ржаво-красная скала нависала над окрестностями, словно гигантская наковальня. По крутизне, точно муравьи, карабкались люди из отряда Висконти, то исчезая за кустарником, то показываясь вновь — черные фигурки на фоне раскаленного камня.

Массимо Висконти остановился.

— Надеюсь, вы не устали, монерленги? — невозмутимо осведомился он.

— Нисколько. — Эрме небрежно закинула за ухо выбившуюся из-под сетки прядь волос. — Но я надеюсь, что ваше настойчивое предложение отправиться сюда имеет под собой веские основания.

— Поверьте моему опыту, монерленги, это наилучший вариант. Здешний лес, пусть он и кажется обманчиво спокойным, не самое уютное место для ночлега. Пребывание у «скорлупки» после всего произошедшего может быть опасным. Мы ведь так и не выяснили, что именно произошло.

— Однако Черныша вы посоветовали оставить у заводи.

— Эта порода ко всему привычна. Да и пес его с ним. Дикарь уведомит, если фратер Бруно все же объявится. Мы же переночуем в Убежище и поутру вы сможете вернуться к вашей фару. Джиор наместник подтвердит мою правоту, не так ли?

Тадео кивнул, не тратя сил на слова. Эрме и сама чувствовала, что придраться не к чему, но ощущение опасности не желало исчезать. Быть может, это неотъемлемая часть личности ловчего?

Массимо Висконти молча ожидал ее решения. Сейчас, при солнечном свете глаза его казались почти прозрачными, напоминая голубоватый, не тающий при зное, равнодушно-спокойный лед.

Говорят, что Язва высасывает из человека, рискнувшего ступить за Занавесь тумана, жизненные соки, истощая, истончая, обесцвечивая. У Аррэ глаза были бледно-зеленые. Она никогда не спрашивала, от рождения ли это или пришло позже. А ведь могло, наверно…

— Что ж, джиор Массимо. Раз так, полагаюсь на ваш опыт. Ведите.

Где-то через час она сидела на траве, стянув сапоги и с облегчением растирая ладонями щиколотки. Ноги не просто гудели, они готовы были отвалиться.

Тадео, раскинув руки, лежал на траве рядом. Подъем вымотал и его — Эрме видела, как тяжело вздымается его грудь.

Висконти, все такой же равнодушно-спокойный, бродил в отдалении, наблюдая, как его люди разбивают лагерь. Он, кажется, даже не вспотел. Разве что рукава закатал чуть выше локтя, обнажив бледные руки.

Крамер — он, как обычно, следовал в арьергарде — еще карабкался по круче. Иногда из-под ног его сыпались камешки и земля, и слышалось едва различимое бодрое насвистывание. Лазание по козьим тропкам явно навевало капитану воспоминания о родине. Что ж, по крайней мере отвлечется от утреннего приключения на озере и перестанет злиться.

Наконец Эрме ощутила в себе достаточно сил, чтобы обуться, подняться на ноги и осмотреться.

Вид на окрестности поражал. Высота была приличная — сердце неприятно екнуло, когда она подошла ближе к краю утеса. Отсюда открывалась обширная панорама на кучерявые кроны пиний, елей и дымных кедров, меж которыми то тут, то там красными свечами вставали голые скалы. Лес тянулся и вправо, и влево, насколько видел взор. Отсюда нельзя было различить ни заводь, ни «скорлупку» фратера Бруно, ни даже Дикий мыс, где оставалась фару. Все поглощала лесная зелень.

Само озеро, далеко впереди, за деревьями словно слабо поблескивало на солнце, отражая в себе бледно-голубые небеса. Вчера, смотря с противоположного берега неподалеку от Тиммори, Эрме не могла и представить, как на самом деле обширны и дики здешние леса. Тогда все внимание притягивало само озеро, но сейчас Тиммерин казался чем-то далеким и малозначащим. Все зависит оттого, с какой стороны глядишь.

— Впечатляюще, — заметила она, когда Висконти, размеренно следуя вдоль обрыва, подошел и остановился подле нее.

— Наверно, — без всякого выражения согласился ловчий. — Что вы предпочитаете на ужин, монерленги?

— А что у вашего повара обширное меню? В таком случае рябчика в сливочном соусе, фросканский пирог с кориандром и выдержанный сыр. И все это под бокал пятилетнего римердиньо.

— У нас есть чечевица и вяленая говядина, — ответил Висконти. — И мои люди не не пьют вина в путешествии. Это закон ловли.

— Вполне разумно, — согласилась Эрме. — Однако… не протестуют ли?

— Те, кто протестуют, отсеялись еще на учебе в Лунном городе. Черному Трилистнику не нужны люди, ставящие сиюминутные желания выше цели и долга. Если человек надирается по первому зову глотки — пусть валяется в канаве, там ему и место.

Жестко, но чего еще и ждать от ловчего Черного Трилистника — братства, объединяющего служителей Трех Непреклонных, самой строгой ветви Девятки.

Непреклонные — суровые боги правосудия земного и воздаяния посмертного, покровители судей, палачей, могильщиков и ловцов тварей. В Виоренце этот Трилистник, конечно, тоже почитался, но не так истово, как в том же Реджио, где им (вопреки обычаю) даже посвятили главный городской храм. Но Реджио — сам по себе город странный…

— Жаль, что вы не проповедуете, джиор Висконти. Мой второй супруг был бы достойным предметом для проверки вашей твердой убежденности.

Слова словно сорвались с языка. Сказала — и тотчас пожалела. Дело прошлое, почти забытое, и не с этим равнодушным чужим человеком обсуждать семейные дела. А с другой стороны, какие они семейные?

— Я слышал, что джиор Анаклето не был воздержанным в своей страсти. Это не делало ему чести.

Мягко сказано. Это не просто не делало чести, это довело до печального конца.

Разумеется, недоброжелатели тогда пытались свалить всю вину на нее и ее родню, но не получилось. Свидетелей, готовых на Девяти Свитках поклясться, что Анаклето сам седлал коня, сам затягивал подпругу, сам пускал животное галопом и сам сигал через тот ручей, оказалось точно блошек на дворовой псине.

Сам, все сам, без посторонней помощи.

Дурацкая жизнь, дурацкая смерть — так резюмировал тогда герцог Джез, пристально разглядывая внучку, во второй раз ненадолго прогулявшуюся замуж и вновь вернувшуюся к родному очагу.

Да что ж с тобой не так, неразменная ты монетка?

Но этот вопрос она сама себе придумала. Дед скорее всего размышлял о том, что его очередной план глупо провалился. А план, как запоздало поняла тогда Эрме, скорее всего именно в том и состоял, что прыгающий — допрыгается, а вусмерть пьющий — таки однажды допьется. И если к тому моменту у пьющего будет законный наследник, то дело кончится приращением территории влияния. А то и просто территории. Еще один шажок до вожделенного моря.

Ненадежно, но попробовать, раз само идет в руки, все же стоило. Увы, в сем плане оказался глобальный изъян: никто на тот момент не мог предположить, что второй участник брачной сделки допился уже до той стадии, когда зачатие становится невозможным по естественным причинам. Не судьба.

Так что, какая там семья? Все пустое, все прошлое, и вспоминать нечего.

Эрме, прервав диалог, пошла вдоль обрыва, туда, где утес узкой грядой соединялся с соседней плоской скалой. Колючий ржаволист владычествовал и там, потеснив все прочие растения.

Массимо Висконти, заложив руки за спину, не спеша последовал за ней.

Над стеной кустарника вился легкий дымок.

— Мы здесь не первые, — заметила Эрме.

— А эти, — Массимо Висконти поморщился. — Они не помешают. Это родичи вашего дикаря. Устроили здесь стоянку для ночлега. Женщины готовят еду. Мужчины, вероятно, вернутся к закату. Вряд ли кто-то останется в низине на ночь. Разве что самые упорные и самые глупые.

— Вы не поможете им в поиске?

— Я не лезу в чужие дела, монерленги, — равнодушно ответил ловчий. — У меня своя дорога. А после того, как я освидетельствую тупик, мне надо будет поторопиться на задание, иначе я не поспею к Празднику Радостного Солнца, и деньги вашего сиятельного кузена будут пущены на ветер…

— Что? — непонимающе переспросила Эрме. — Какое отношение ваше задание имеет к герцогу Джезарио?

— Как, вы не знаете⁈ — слегка растянул губы Висконти. — А я-то полагал, что в Виорентийском герцогстве от взора Саламандры не ускользает ни одна мелочь.

— Я не стоокий великан, — отрезала Эрме. — Итак, вы объяснитесь?

— У меня два заказа на эту вылазку, — просто ответил ловчий. — Один из них — от его светлости Джезарио Второго.

Слова прозвучали пушечным выстрелом.

— Что⁈ — Эрме не поверила своим ушам. — Вы верно шутите⁈ Или заблуждаетесь!

— Я не шучу. И это не тот вопрос, в котором возможна ошибка. У нашего сообщества четкие правила. Великий мастер заключил договор, кардинал-держатель Трилистника его утвердил, и казна получила деньги. Иначе бы меня сюда не послали.

Да, конечно, она все понимала. Ошибка исключена. И это самое мерзкое, что можно было представить в нынешней ситуации.

Зачем⁈ Зачем Джезу понадобилась тварь⁈ Виоренца всегда избегала этого странного кровавого обычая, прошедшего через варварские века, — он как-то слабо приживался здесь, на севере. Это южане с фанатическим энтузиазмом стремились на ритуальные бои. Север слишком близко соседствовал с Язвой и слишком часто испытывал последствия такой близости, чтобы просто наслаждаться мистическим и кровавым зрелищем. Темная вода в Реджио, арантийские видения, гнилые дожди в Виоренце и бродильцы по всему приграничью — были повседневной реальностью.

Последний раз тварь выпускали на арену задолго до рождения Эрме, еще когда герцогом был ее прадед, отец Джеза Первого. Да и то, тварь была так себе, не первого сорта.

Дядя Алессандро однажды, после поездки в Лунный город, насмотревшись на тамошние игрища, предложил деду организовать подобный бой. Дед наотрез отказался.

— Дорого и глупо, — пояснил он. — На эти деньги я спокойно устрою рыцарский турнир, проведу бои в дикий мяч и напою треть города молодым вином. Да еще на огненные картины останется. Удальцы выплеснут свою мощь, девушки полюбуются, люди порадуются, пьянчуги налакаются — все довольны. И не придется отскребать эту поганую черную кровь с мостовой и посыпать известью ядовитую слизь. Мусор смести проще. Растолкал дебоширов по каталажкам, взыскал штраф, выпорол, выпустил — считай прибрался.

— А если…

— А если тебе спасу нет, как тянет сорить деньгами, пойди и швырни их в выгребную яму. Оттуда, как одумаешься, их можно достать — только нырять придется глубоко, сынок.

Дядя Алессандро доводам отца внял — по крайней мере, за время его правления бои не проводились. А вот внучек решил отличиться! Самовольно, не посоветовавшись! Ни словом не обмолвившись! Ай да Джез, правитель Виорентийский! А она-то собиралась втолковывать ему, что пора покупать зерно, пока цены не поднялись под потолок!

А ведь одной тварью дело не обойдется, с тоскливым раздражением подумала Эрме. Если Джез решил устраивать ритуальный бой, то придется тратиться на отдельную арену, а значит, на ограждение, на защитные фонари и на Копьеносца.

Она повернулась к Массимо Висконти. Он, конечно же, прекрасно понял, что новость стала для нее неожиданным ударом, но виду не подал. Смотрел все с тем же безразличным спокойствием.

— У вас в отряде есть бойцы?

— Мы ловим, монерленги. Убивают другие. Но вы можете не беспокоиться — в своей дальновидности герцог заранее предусмотрел, что к урочной дате все бойцы могут быть заняты. Он уже нанял Копьеносца.

Плавность его речи граничила с издевательством.

— И кого же?

— Виктора Казерагиса, — с безжалостным спокойствием сообщил Висконти.

Эрме чувствовала, что щеки начинают гореть от ярости. Казерагис был самым известным бойцом Черного Трилистника. И безнадежно дорогим.

— Вы не должны волноваться, монерленги. Я не раз видел Виктора в деле. Он великий Копьеносец и великий лицедей. Он на совесть отработает каждый золотой, что упадет в его сундук. Виоренца увидит настоящий бой… если, разумеется, я отыщу достойного противника.

Да что б ты вовек никого не поймал, мысленно посулила Эрме.

— А не возвращает ли он деньги в случае отмены боя? — уточнила она.

— Разумеется, нет, монерленги. Копьеносцы — служители Девяти. С богами не торгуются.

О да, эту истину служители Черного Трилистника чтили ревностно.

— Ну а если вы потерпите неудачу? — сделала она еще одну безнадежную попытку.

— Я сделаю все возможное. Но даже если предположить… будет возвращена лишь девятая часть суммы. Остальное — компенсация за смертельный риск. Вы ведь знаете, мы сейчас идем туманной дорогой.

Разумеется, она знала. Как говорили, подготовка к путешествию за Занавесь начиналась задолго до того, как ловчий и его люди оказывались у Язвы. Каждый раз, когда отряд покидал Лунный город, и предводитель поднимал над головой украшенный альмеронами жезл, он вверял себя и свой отряд незримой воле, которую не способна преодолеть слабая людская решимость.

Эти люди принадлежат двум мирам. И с каждым путешествием за Занавесь один мир перевешивает.

— Когда он сделал заказ? — спросила Эрме.

— Еще в начале зимы. Такие вещи решаются заранее.

Это послужило слабым утешением. Глупый мальчишка не мог тогда знать о великой жаре и суши, грозящей голодом. Но то, что он скрыл свое решение, и она узнала о готовящемся бое лишь по случайности, ложилось на душу тяжелым булыжником.

У мальчишки и раньше были секреты. Так, мелкие бестолковые тайны, как у любого юноши. Связался с распутной девчонкой, загулял, напился чрезмерно. Опомнился, покаялся, поклялся, что больше ни в жизнь…

Но эти секреты никогда раньше не касались дел государства.

— Вы бы желали оспорить это задание, монерленги? — спросил Висконти.

О да, желала бы, но что толку, если деньги не вернуть? А еще она желала бы от души надрать щенку уши. Подожди, Джез, вот доберется она до столицы…

— Ну что вы, джиор Висконти, — улыбнулась Эрме. — Герцог сам принимает решения. Это его воля и не должно ей перечить. А теперь не могли бы вы указать место нашего ночлега?

Сквозь плотную стену ржаволиста вела единственная узкая тропка. Как видно, пользовались ей редко: ветки разрослись настолько, что сплелись друг с другом в подобие живой арки, ощетинившейся во все стороны острейшими шипами. Путь не обошелся без потерь: Эрме порвала рукав и с досадой вспоминала, найдется ли в ее скарбе запасная сорочка, третья по счету. Оставалось надеяться на запасливость Терезы. Крамер лишился фазаньего пера с берета. Тадео и вовсе разодрал щеку, неуклюже дернувшись от гибкого побега, вздумавшего распрямиться прямо у его лица.

Один Висконти остался цел и невредим: несмотря на свой высокий рост он до странности легко сгибался, пробираясь под навесом ветвей и ловко уклонялся от шипов, что целились в тело. Сейчас ловчий не казался таким уж каменным истуканом.

Тропа вертелась, неуклонно забирая вверх, пока не выпустила на поляну, скрытую в плотном, точно крепостная стена, кольце ржаволиста. Слева виднелся выступ скалы, окруженный высоченной рыжей травой, то ли мертвой от зноя, то ли оставшейся с прошлого года. Под скалой открывался черный зев пещеры.

— Что, еще один тайный грот? — шепотом спросила Эрме у Тадео. Тот, прижимая к исцарапанной щеке платок, только поморщился.

Эрме и сама быстро поняла, что лесная пещера не имеет ничего общего с найденным на территории замка гротом. Свод ее был довольно широк, но низок — в половину обычного человеческого роста. Из темноты тянуло сыростью, грибной плесенью и тем затхлым, тяжелым духом, который бывает в давно не чищеных погребах, подземельях и тюрьмах.

— Вы всерьез предлагаете заночевать здесь? — усомнилась в разумности ловчего Эрме.

— Вполне, — ответил Висконти. — Это Малое Убежище. Есть еще Большое, но до него почти сутки пути по скалам. Место не слишком уютное, но зато спокойное. Здешние его знают.

Последние слова подтверждались следами кострищ у порога. Эрме задумчиво ковырнула слежавшийся пепел, обнажив обугленные осколки костей какой-то мелкой живности.

— Если так, отчего не пришли сюда сами?

— Как понимаю, они оставили его для джиора наместника, как наиболее безопасное. Сами же выбрали нижнюю террасу. Ваши стражи явно обладают чувством долга.

Тадео скривился: такая забота его явно не радовала. Не полезу я туда, решила про себя Эрме. А если и полезу, то не ночью. Там точно есть мокрицы. И мыши. И слизни. И боги знают, что еще.

— Курт, проверьте.

Капитан взял у Висконти просмоленный факел и принялся высекать огонь. Судя по лицу, он вовсе не жаждал становиться барсуком или лисой.

Наконец трут затлел. Крамер поднес его к факелу, дождался, пока пакля разгорится, как следует, вытащил чикветту и, согнувшись в три погибели, полез вниз.

Эрме прислушивалась. Сначала ясно послышалось грубое ругательство на греардском (Крамер давно заблуждался, думая, что она не понимает значения заковыристого старинного выражения). После раздались приглушенные шаги, постепенно замирающие, снова ругательство — на сей раз резкое и краткое, затем шаги вернулись, и в отверстии показалась голова Крамера. Ко лбу капитана прилипли клочья паутины.

— Я бы сказал: все чисто, — угрюмо сообщил он, — да язык не повернется. Опасности нет, но я б сто раз подумал, монерленги, прежде чем туда соваться. Грязища, вонища…И еще эти руки…

— Какие руки⁈

— Вот такие, — Крамер выставил ладонь вперед. — То ли намалеваны, то ли высечены. Жутковато.

Что еще за история? На Тиммерине и без того оказалось достаточно жути. Что-то в лице и голосе Крамера заставило Эрме решиться.

— Лови меня, я спускаюсь, — велела она. — Тадео, ты идешь?

— Куда ж я денусь, — проворчал Тадео, только что удобно устроившийся на траве. — Да здравствуют подвалы и подземелья! Видел я уже эти руки… видел…

Массимо Висконти остался снаружи: он не слишком заинтересовался словами капитана.

За свою жизнь Эрме видела и пышные палаццо, и нищие деревенские хижины. Заносила ее судьба и в подземелья — чаще, разумеется, в рукотворные, как в Аранте.

Так что Убежище вряд ли могло ее поразить. Это, по сути, была простая нора в скале. Сначала пришлось путешествовать вниз почти ползком, затем — держась за локоть Крамера. Впрочем, пол вскоре выровнялся, Эрме отпустила капитана и принялась осматриваться, благо Крамер поднял факел под самый потолок.

Зрелище было так себе. Весь пол пещеры был устлан сплошным ковром из прелой листвы (сырой даже сейчас, когда снаружи стояла несусветная жара), гнилой травы, связки которой валялись то здесь, то там, мышиного помета и мелких, разрозненных костей и перьев. Вероятно, в те дни, когда сюда не заглядывали люди, пещера служила обиталищем мелким лесным хищникам.

Воняло неистребимо и сложно, аж комок встал в горле. Заночевать в таком месте мог только очень небрезгливый человек. Однако, судя по кучам угля и пепла, таковые бывали.

Крамер завернул за поворот и остановился.

— Вот оно.

На закопченной, блестящей от сырости и дорожек слизней стене виднелись темные пятна. Сначала они показались просто разрозненными мазками краски, но стоило Эрме приблизиться, как она осознала ошибку.

Вся стена от низкого потолка до пола была усеяна отпечатками ладоней. Большей частью они были едва заметны за слоем грязи и копоти, но кое-где различались вполне отчетливо. Эрме коснулась стены пальцем, чувствуя стылую, почти невероятную в окружающей жаре, каменную сырость. Кажется, не краска, как решил Крамер. Поверхность казалась шершавой, но никакого следа рукотворной работы стена не несла. Что же получается?

Отпечатки ладоней — узкие, с непомерно длинными пальцами, чьи суставы раздулись, будто у больного ревматизмом, проступали сквозь тяжелый красный камень. Проступали настолько отчетливо, что Эрме могла различить на некоторых, особенно ярких, петли, дуги и линии, по которым гадатели читают о судьбе.

Чем дальше она смотрела, тем тревожнее становилось на душе. Что-то глубоко неправильное, чуждое таилось в самом строении рисунка и в расположении его на стене…

— Пальцы-то, монерленги. Как будто с той стороны давят, — проговорил Крамер. — Как в обители на леднике Лиллефорн. Сразу вспомнилось.

— Вы про что, капитан? — спросил подошедший Тадео.

— Ледник Лиллефорн. Это у подножия самого Донгерка. Там есть ледяной столп, в тоннеле на северной стороне. Его еще называют Колонна Нетленного. Здоровенная такая глыба голубого льда, в середке которой незнамо сколько лет стоит погибший путник. Самого его толком и не видать — лед матовый. Только силуэт да руки по локоть. И ладони у него точь-в-точь как здесь — упираются, словно из последней силы. Как будто лед ломают. Я мальчишкой там был, с отцом, так мне после эти руки долго ночью мерещились.

— Что за варварство, — проворчал Тадео. — Да еще в обители. Неужели его нельзя достойно предать земле или огню?

— Никак нельзя, джиор Тадео, — отозвался Крамер. — Колонна поддерживает целый ледяной пласт. Если его растопить или вырубить, своды обрушатся. Так и здесь, только там взаправду, а здесь нет, потому как камень-то цельный. Обманка как есть.

Он постучал по стене костяшкой пальца. В прелой листве пискнула мышь.

— Пойдемте, — сказала Эрме. Никто не спорил.

Они гуськом вернулись к дыре и выбрались обратно, к зною и свету. Наверно, на ее лице было написано такое отвращение, что Висконти сдался и больше не заводил разговора о ночлеге в пещере.

— По крайней мере, не покидайте поляну до рассвета, — посоветовал он. — Лес ночью способен на… странные вещи, смущающие разум. Дикари привычные, мы так вообще, а вам оно без надобности.

Возможно, он и был прав, но Эрме почувствовала, как в душе шевельнулось раздражение. Не Висконти из Лунного города указывать ей, Саламандре Гвардари из Виоренцы, что без надобности, а что на потребу.

— Благодарю за предупреждение, джиор. Мы достаточно разумные люди, чтобы принять верное решение.

— Я пришлю ужин, — словно не заметив ее тона, ответил ловчий.

И он, кратко поклонившись, направился прочь.

Поразмыслив, они решили расположиться за скалой, между камнями и зарослями ржаволиста. Крамер растянул и закрепил свой плащ, соорудив подобие тента, а травы на подстилку вокруг было предостаточно. Примерно через час явились двое ловцов: оба молчаливые и бледные, словно тени. Они принесли миски с тушеной чечевичной кашей и кувшин воды и тут же удалились, не вступая в разговоры. Да никто и не удерживал.

Чечевица оказалась недурной, говядины повар не пожалел, а вместо воды каждому досталось по стаканчику вина из заветной фляжки. Однако настроения это не подняло. Тадео тут же завалился под тент, Крамер, поразмыслив, вынул чикветту и отправился воевать с ближайшим кустом ржаволиста, стараясь заготовить дрова для ночного костра.

Время тянулось неспешно и лениво, делать было абсолютно нечего. Думать обо всем случившемся за день и строить версии было уже невмочь, и на Эрме исподволь накатила отупляющая тяжелая тоска. Внезапно представилась Виоренца: предзакатное солнце золотит аллеи Нового парка, фонтаны рассыпают водяные брызги, смягчающие зной. Наверно, уже вовсю цветут сфарнийские розы, те, нежные, с тонкими лазоревыми лепестками.

Скоро наступят сумерки, и среди статуй зажгутся крошечные фонарики. Возможно, будет играть музыка, прямо в парке: Джез обожает танцы и дружеские попойки.

Она должна быть там. Она Саламандра, ее место во дворце — конечно, не в развеселой компании юнцов и их подружек, но в Совете, среди умных и знающих людей, в Школе, да в собственной башне за книгами в конце концов!

Но вместо этого она которую неделю шатается по пыльным дорогам. И ради чего? Чтобы в итоге случайно узнать, что герцог затевает свои игры за ее спиной?

— Так какого беса я здесь забыла? — произнесла она вполголоса.

— Это была фигура речи? — отозвался Тадео. Надо же, а она решила, что он задремал после ужина.

— Не совсем, — вздохнула Эрме и решив, что настал удобный момент пожаловаться, выложила родичу все про глупое самовольство Джеза.

Тадео слушал, не перебивая. Сидел, плел из травы то ли веревочку, то ли косичку. Пальцы у него на это дело было ловкие, привычные сплетать нити для лески или рыболовной сети.

— Почему он сделал это втайне, Тадео⁈ — заключила она свою тираду.

— Ты бы его отговорила, — заметил Тадео.

— Конечно, отговорила бы! Ведь это неразумно. Он не подросток, он взрослый мужчина. Двадцать один год, Тадео! В этом возрасте дед уже…

— Вот видишь. Ты постоянно сравниваешь его с Лукавым Джезом. Уверен, что кузену твоему такие укоры поперек шерсти.

— У него есть достойнейший пример для подражания, Тадео, а он…

— Пример, конечно, беспримерный, — согласился Тадео. — Вот только не каждый способен до него дотянуться. Вот взгляни на меня: моим путеводным примером должен был стать твой отец. И что, много с того толку? Нет, не перебивай, подожди. Джез Гвардари был великим правителем, рожденным для трона. Второго такого Виоренце может и не придется увидеть. И что получается?

Тадео умолк, не договорив, но Эрме прекрасно поняла его. Нынешний правитель носит то же имя: Джезарио. Джез Второй, Джез-Маленький. Мальчишка на троне гиганта. Очень упрямый мальчишка.

Значит, теперь придется принять во внимание и тот факт, что Джез жаждет выбраться из тени на свет. Наивный. А вот она бы предпочла всю жизнь держаться силы дедовского имени и отцовской славы. Но не получается.

— Иногда я думаю, — заметил Тадео, — как же это славно, что я всего лишь Тадео ди Марко. Не первый, ни второй, ни третий. Никто и никакой. Просто замечательно. Намного легче жить.

— Ты единственный и неповторимый, — уверила она.

— Только для тебя и то по твоей доброте. Весь прочий мир считает меня бесполезным балбесом, и недалек от истины.

— Но ты же справляешься со всем этим, — она обвела руками окрестности. — С Тиммори, с озером, с этими людьми.

— Это оказалось довольно просто, — заметил Тадео. — Главное: заранее определить правила игры и не мешать друг другу жить. Мы замечательно сочетаемся друг с другом: я и Тиммерин. Мы оба бестолковые, диковатые и не вписываемся в цивилизованные рамки. Надеюсь, так будет и впредь.

— Так ты не собираешься возвращаться?

Тадео только улыбнулся, продолжая вить змейку. Крамер притащил кучу веток и ловко сложил костерок между камнями.

Солнце упало за горы как-то быстро, и почти тут же над землей поползла чернота. Стена ржаволиста словно отсекла поляну от остального мира. Стояла тишина. Снизу, из лагеря Висконти не доносилось ни звука. Не было слышно ни стрекота цикад, ни возни птиц в кустарнике.

Только потрескивание пламени да неумолчный посвист ветра, клонившего траву.

Они сидели у костра, придвинувшись ближе к огню.

— Вот что меня бесит, монерленги, — внезапно сказал Крамер, — так это полунамеки. Что Черныш этот, что Висконти — вроде люди совсем разные, а манера одна: ничего напрямую не выложат. Что такого в этом самом лесу? Чего опасаться? От чего обороняться?

— Ловчие Черного Трилистника берегут свои ритуалы и тайны, Курт. Они не склонны делиться знаниями. Это вопрос престижа и денег. Нам оно без надобности, ты же слышал…

— Слышал. Скользкий тип этот Висконти. Вроде и разумно говорит, а все равно то и дело тянет такому перечить. Ну, ладно, ловцы, они все с заумью. Но вот Черныш-то этот чумазый, он-то мог бы объяснить. Нет, заладил: лес смотрит, лес смотрит. Как он смотрит? Куда? Джиор Тадео, вы же эту породу лучше знаете. Что скажете?

Тадео некоторое время размышлял, глядя на играющее пламя.

— Сложный вопрос, капитан. Так сразу и не ответишь. Жители побережья дальше опушки в леса не суются, а за Дикий мыс вообще не заглядывают. Селений здесь нет и, как видно, никогда не было. И вроде бы ничего такого особо страшного и не случалось, но что-то не так. Живут здесь только Форга — родичи нашего Черныша — но и они здесь пришлые, и откуда взялись — толком и неизвестно. Где-то герцог Джез эту компанию выкопал…

Местные говорят разное, по большей частью туманное, мол, неуютно здесь, тяжко. Давит.

Семейство Форга они не любят и побаиваются, уж больно те чужие, странные. Но и не трогают, потому как друг другу они не мешают, а мне это главное. Пока не собачатся, пусть живут, как живут. Закон Тиммерина.

— Но что-то же здесь есть? — спросила Эрме. Она сидела, подтянув колени к подбородку, и наблюдала, как ветер сносит дым за стену ржаволиста. Искры таяли в черном небе.

— Что-то есть, — согласился Тадео. — И это что-то отчего-то не любит вот такие местечки, как это. Быть может, эти руки тоже его пугают. Или отгоняют. Или отталкивают.

Он кивнул на черный зев пещеры. Крамер поежился. Странно, подумала Эрме, он ведь горец, должен быть привычен к пещерам, кавернам, тоннелям. Видимо, воспоминания детства были весьма яркими.

Они помолчали.

— А ведь я однажды ночевал на берегу, прямо в лесу, — внезапно вспомнил Тадео. — Вскоре после приезда в Тиммори… Я тогда не знал, что так не надо делать. Просто заплыл на лодке слишком далеко, причалил, развел огонь, пожарил рыбу… И знаете, и впрямь сначала казалось, что за спиной кто-то стоит и смотрит. А после я вот также устроился у огня…

Он пошевелил прутиком в костре.

— И что дальше? — не выдержал молчания Крамер.

— Спал, как убитый, — улыбнулся Тадео. — И сны были отличные. Так что всем доброй ночи.

И он потянулся за одеялом.

Она знала, что впереди — море.

Знала, еще до того, как услышала тяжелый рокот прибоя. Знала, пусть и видела сначала лишь утесы и бескрайнее чернильно-звездное небо, обнявшее мир.

И она шла навстречу, как идут навстречу неизбежности.

Розмарин был везде. Смолистый резкий аромат окутывал ее пряным облаком, стебли клонились под порывами ветра, шелестя вытянутыми, словно лезвия мечей, листами. Цветы, голубоватые днем, сейчас казались серыми. Утесы заросли «цветком моря» столь густо, что он наверняка изгнал все прочие растения.

Только шум накатывающей на камни волны, только живое дыхание ветра, только шепот песка, мягкий и вкрадчивый.

Пена моря, враг забвенья…пена моря… враг забвенья… враг забвенья…забвенья…

Казалось, что, купаясь в этой черной звездной ночи, она вот-вот вспомнит что-то нестерпимо важное, что-то давнее, занесенное песками, что-то, что лежало в забытьи века и должно вернуться под эти небеса во что бы то ни стало.

Она шла, нисколько не удивляясь, что ступни босы, что подол длинного черного одеяния трепещет на ветру и обвивается вокруг ног, что четки исчезли, а на руке позвякивает металлом браслет.

Все было неизбежно, как неизбежен надвигающийся на берег прилив.

Она поднялась на гребень дюны и наконец увидела море. Бескрайняя водная гладь была темна и неспокойна, она то и дело врезалась в камни берега, и с медленным шипением отступала, сползая пеной по черному песку, чтобы спустя краткий миг вновь напасть и вновь отступить.

Над горизонтом вставала полная луна. Она казалась чудовищно огромной, ржаво-красной, и свет ее словно наполнял морские воды кровавым вином. Ветер все усиливался, стебли розмарина гнулись к земле, ударяя по коленям. Губы жгло от резкого привкуса соли.

И здесь ее настигла музыка.

Над утесами, над розмарином и шипящими водами прибоя пела сиринга. Напев ее то сладкий, то тревожный, но неизменно пустынный, как всякая пастушья песня на земле, наполнял собой пространство, сливаясь со свистом ветра.

Откуда она появилась? Ведь вокруг — она знала это точно — не было ни единой живой души. Быть может, она возникла из рокота волн, из мерцания звезд, из биения ее собственного сердца.

А возможно, она существовала всегда, изначальная, как сами ветра, что породили мир.

Сиринга говорила с ней: не голосом, но самим звуком и тем, что таится в молчании.

Где ты? Воды глубоки, воды бездонны, и камень горяч, и луна льет свое багровое вино, и раковина времени лежит под черным песком. Зачерпни песок в ладони — пусть поёт, ибо в песне его — память.

Время — соленая вода, оно накатывает и отпускает добычу, и успокаивается, чтобы вновь нагрянуть.

Время — ветер, что вечно рождается и умирает, что приносит и зной, и дожди, и гонит туман над пепелищами, и наполняет паруса кораблей, которым не дано вернуться, ибо огонь маяка мертв.

Время — музыка, которая зовет и сбивает с дороги, потому что забывает самое себя, остывая под ледяным небом.

Где ты? Отзовись. Если ты уже существуешь — отзовись, и голос твой, отданный ветру вулканов, ветру боли, ветру розмарина сплетется с моим голосом, и тогда я вспомню, что я еще существую.

Ибо все повторяется и все неповторимо.

И как заклинание, как мольба, как крик и как шепот.

Где ты? Где ты? Где ты…

Она отчего-то точно знала, что откликнись она на зов, и вся жизнь изменится бесповоротно и навсегда. И еще знала, что не может не отозваться. И потому прошептала, обращаясь то ли к черным валам, то ли багровой луне, что подернулась легкой пеленой облаков.

— Я здесь.

И услышала, как в неимоверной дали, за линией горизонта, кто-то торжествующе смеется.

— Я здесь.

Ее пробудил собственный шепот и резкий порыв ветра.

Эрме открыла глаза и подавилась криком ужаса.

Она стояла на обрыве, на самом краю утеса. Шаг-другой вперед — и она полетела бы вниз, прямо на качающиеся кроны. Ветер кружил вокруг, свистел, и темное древесное море, волновалось и стонало, повинуясь его воле. Натужно скрипели стволы.

Над горами поднимался молодой месяц, и его серебряный свет позволял лишь примерно осознать, как глубока была пропасть, но и этого было достаточно, чтобы сердце ушло в пятки.

Эрме поспешно отступила от обрыва, чувствуя, что ноги едва слушаются. Она огляделась, не понимая, где она и как здесь очутилась. Место было совершенно незнакомое: ни костра, ни поляны, ни стены ржаволиста, ни тропинки, ведущей вниз. Ничего подобного и в помине не было.

Она стояла на совершенно ровной площадке. Здесь не было даже травы — лишь древний костяк скалы. Поодаль виднелись темные вытянутые очертания камней, — она могла прийти только оттуда: все иные пути оканчивались пропастью.

— Тадео, — испуганно прошептала она. — Курт. Где вы⁈ Кто-нибудь⁈

Никто не отозвался. Ветер свистел все сильнее. Эрме чувствовала, что ее бьет озноб: безрукавка не спасала от пронизывающего сквозняка и уж, конечно, не защищала от страха и неизвестности. Она в жизни не знала за собой склонности к сонному бродяжничеству. Какая сила могла увести ее прочь от лагеря?

Эрме прислушалась, надеясь различить голоса, но сначала все напрочь заглушал ветер. А потом она услышала звук.

Цокающий, и щелкающий, и постукивающий одновременно, он раздавался то справа, то слева от обрыва. Казалось, что где-то в глубине леса перекликаются ночные птицы, но перекличка эта постепенно складывалась в навязчивый мотив и ввинчивалась в виски, отзываясь болью.

— Цок-цок-цок-тке-тке-тке. Цок-цок-цок-тке-тке-тке. Цок-цок-цок…

Звуки нарастали, начиная пугать и в то же время притягивать. Эрме почти против воли, ведомая каким-то безрассудным любопытством, приблизилась к краю обрыва и взглянула вниз.

По вершинам и кронам то тут, то там мерцали мутно-белесые огоньки. Они появлялись, погасали, но тут же возникали снова на другом месте — поодиночке и целыми стайками. Порой, когда ветер сгибал ветви, они начинали помаргивать, словно слезящиеся от пыли глаза.

Внезапно цокающий звук смолк. Огоньки замерли, перестав мерцать — так глаза раскрываются в удивлении.

Лес смотрел. Лес ее увидел.

Что-то щелкнуло о камни обрыва — так орешек или каштан раскрывается, ударяясь оземь или о стену. И еще. И еще. И еще. Затем послышалось скрежетание, словно нечто проворное взбиралось по обрыву, цепляясь за камни коготками.

Дожидаться, пока источники этого звука приблизятся, Эрме не стала. Она развернулась и бегом бросилась прочь от пропасти, к дальним камням.

Камни высились вокруг плотно, точно зубы в челюсти древнего животного. Кое-где меж отдельными исполинами виднелись узкие щели — только-только протиснуться.

Эрмэ торопливо пролезла в такой скальный закуток и остановилась, не зная, куда податься дальше. Тропы не было. Не удавалось определить даже направление движения: вокруг лежала плотная почти осязаемая тьма.

Цоканье и скрежет коготков смолкли. Настала тишина, прерываемая лишь свистом ветра — так музыкант дует в отверстия флейты, рождая мелодию.

Флейта. Сиринга, говорившая с ней голосом, что яснее человеческой речи. Это видение было настолько ярким, настолько живым. Таким же, как ее грезы о проклятой Лестнице. Таким, каким никогда не были ее обыденные сны…

Нет, не сейчас. Эрме не желала сейчас думать ни о чем подобном. Нельзя. Не время. Нужно выбираться из этого проклятого богами места.

Проще всего было бы залезть на какой-нибудь обломок повыше и попытаться осмотреться оттуда, но Эрме боялась выдать свое присутствие. Кто бы ни издавал эти странные цокающие звуки, она не желала с ним встречаться. В конце концов, каменная стена не могла быть большой — они же заночевали на скале, а она не бесконечна. Нужно просто решиться и идти вперед…

Почти сразу же она пожалела о своем выборе. Двигаться пришлось на ощупь, то и дело натыкаясь на жесткие каменные бока. Воздух вокруг сделался жарким и вязким, ветер словно умер, и тишина стала такой плотной, что казалось, в уши попала вода.

Утратив чувство времени, Эрме бродила в природном лабиринте, стараясь пробраться дальше — уже совсем не понимая, куда именно идет. Может, просто сесть и ждать, пока настанет рассвет? Но в темном небе не было признаков утра, одна лишь глубина и редкие пятна звезд.

— Цок-цок-цок…

Сухой тревожный звук раздался близко, чуть ли не под ухом. Он был так жуток в этой полной тишине, что Эрме замерла и лишь огромным усилием воли заставила себя обернуться.

На ближайшем камне сидело самое непостижимое существо, какое она только видела в жизни.

Существо напоминало огромного в пьеду высотой богомола, но там где у обычного богомола расположена голова, держался источающий мутный свет овал, в центре которого явно различался единственный глаз. Почти человеческий глаз с ярко-алой радужной оболочкой и круглой черной точкой зрачка. И сейчас глаз этот был устремлен на Эрме.

Богомол устремился вперед по камню. Свечение усилилось, черная точка сокращалась и расширялась. Эрме стояла столбом.

Она не переносила всей этой мелкой крылатой, ползучей, перепончатой, суставчатой мерзости. Пауки, тараканы, кузнечики, клопы, да просто стрекозы — подобные создания всегда вызывали у нее отвращение, но этот источающий свет глаз наводил просто суеверный ужас.

Существо явно готовилось напасть. Эрме, очнувшись, попятилась — и уперлась лопатками в камень. Она шарила по поясу в поиске кинжала, но кинжала не было.

— Цок-цок-цок-тке-тке-тке…

Она могла поклясться, что в этом звуке звучало кровожадное вожделение. Существо с шелестом расправило крылья.

Гибкая тень метнулась вперед, в прыжке сбив уже оторвавшегося от камня богомола. Раздался треск, и существо, раскинув шипастые лапы, упало обратно, придавленное противником.

Эрме не поверила своим глазам. Куница. Серая, пушистая и убийственно ловкая лесная тварь. Неужели Вероника? Откуда она здесь?

Куница с хрустом перекусила шею «богомола» и принялась деловито терзать тело, отрывая конечности и крылья. Головоглаз оторвался и, покатившись по камням, упал к ногам Эрме. Она отпрянула, но исследовательский интерес пересилил отвращение. Эрме осторожно нагнулась.

Сейчас головоглаз напоминал сгусток светящейся слизи или сырое яйцо с полурастекшимся желтком, смешавшимся с кровью. Внутри желтка пульсировал, дергаясь, черный зрачок. Казалось, что даже сейчас он смотрит прямо на Эрме. Свечение меркло, пульсация замедлялась, но глаз все пялился и пялился.

Наконец он мигнул и погас окончательно. Эрме подняла голову.

Куница сидела на камне неподвижно, словно древняя статуя, обратив морду к луне. Из пасти ее торчала шипастая лапа. Останки поверженного врага валялись вокруг, довершая картину триумфа.

— Вероника? — позвала Эрме. Она не была уверена, помнит ли лесной зверек свою кличку.

Куница выплюнула конечность богомола, фыркнула и, спрыгнув с камня, скачками понеслась прочь. Эрме сообразив, что это ее шанс выбраться, поспешила следом, но угнаться за шустрым зверьком сквозь каменные щели оказалось не так-то просто. Вскоре впереди виднелось лишь серое пятнышко, да изредка доносилось презрительное фырканье.

Что-то с щелканьем упало прямо под ноги. Эрме дернулась в сторону, решив, что это очередной глазастый преследователь, зацепилась носком сапога и со всей силы грохнулась наземь, врезавшись лбом в булыжник…

Она лежала, уткнувшись лицом в траву, чувствуя носом ее щекочущий сок и жесткие стебли.

Что-то круглое и жесткое давило в солнечное сплетение. Эрме приподнялась, вытаскивая мешающий предмет — он оказался ребристым на ощупь и пахнущим смолой.

Шишка пинии. Надо же — цела, даже не помялась под ее весом. Откуда она здесь? В лабиринте не было пиний, там вообще не было растительности — голый жуткий камень. Но тогда откуда трава?

Она села, потирая затекшие мышцы.

Не было ни каменного лабиринта, ни площадки над лесом, ни глазастиков-богомолов, ни куницы-охотницы. Был склон, заросший наполовину жесткой травой, наполовину колючим кустарником, была теплая звездная даль над головой. Ветер унялся и едва шевелил траву. Месяц сместился и побледнел. Стало свежее и светлее. Ночь явно клонилась к утру.

Что-то липкое замарало щеку. Эрме потрогала лицо — на лбу обнаружилась болезненная ссадина. Кровь уже не сочилась, но и не засохла окончательно.

Кровь? Она что, треснулась головой и валялась здесь, на склоне без сознания? И все эти блуждания и странные существа были лишь плодом кошмара? Пожалуй, если так, то это и к лучшему — она с омерзением вспомнила растекшийся в яичницу глаз. Такой дряни на земле не место.

Но зачем и когда она покинула поляну? Эрме, как ни старалась, не могла припомнить этот момент. Надо возвращаться, пока мужчины не проснулись и не обнаружили ее исчезновение. Тадео, конечно, видит девятый сон. Да и Крамер, наверно, задремал — а ведь он собирался дежурить. Ну да пусть, ничего ведь не стряслось…

С такими мыслями Эрме принялась подыматься по склону, но быстро поняла, что так просто на поляну не попадет. Ржаволист на вершине разросся настолько плотно, что продраться напролом было невозможно. Значит, придется топать вокруг, пока она не наткнется на тропинку, что вела от лагеря Висконти к пещере. Сколько это займет времени, она не представляла, но выбора не было, и она поплелась по склону.

Идти пришлось долго, то подымаясь, то опускаясь, огибая кусты, оскальзываясь на траве, что уже покрылась росой. Постепенно Эрме начала узнавать окрестности. Вот-вот должно было показаться место, где разбили лагерь ловцы. А оттуда она сможет подняться по тропе к пещере. Сейчас, еще чуть-чуть…

Она остановилась в изумлении.

Даже в предрассветных сумерках было понятно, что поляна пуста. Ни палатки, ни костров, ни людей с их скарбом. Единственными признаками того, что здесь недавно останавливались, была беспощадно вытоптанная трава и пятна кострищ, над которыми еще вился тоненький умирающий дымок. Ловцы ушли, быстро и без предупреждения. Но почему? Что здесь вообще творится?

Она, с трудом передвигая ногами, прошлась по смятой траве. Навалилась страшная усталость. А что если прилечь прямо здесь, у тлеющего костерка? Какая разница, где спать?

Скрежет камешков заставил ее обернуться.

На тропе, что вела наверх, загораживая путь, стоял человек.

Она не могла разглядеть его лица, скрытого мглой и ветвями ржаволиста. Зато ясно видела нож в его опущенной руке.

Глава пятая
Глаза Ночи

Эрме чуть отступила, не отрывая взгляда от человека.

— Кто здесь? — крикнула она, надеясь, что сумеет если не отпугнуть незваного гостя, то по крайней мере разбудить своих товарищей на вершине или тех людей, что заночевали на нижней террасе.

Голос звучал слабо, сорвано и бесконечно одиноко. Эрме потянулась к кинжалу, и вспомнила, что ножны пусты. Она поспешно дернула рукой, спуская нить четок в ладонь. Кораллы холодили пальцы. Оружие отчаяния. Она никогда не думала, что придется применить его снова.

Человек пошевелился, пошел вперед, оттолкнув ветви кустарника.

— Брось четки, женщина. Они тебя не спасут. Я знаю, что ты сделала с тем парнем. Ты думала, боги оставят такое святотатство безнаказанным? Зря. Они все помнят и все кладут на весы.

Она с трудом, но узнала этот голос. А после узнала и фигуру — коренастую, крепкую, пусть уже и несколько ссутулившуюся под гнетом лет. Фигуру, в которой было так мало от отшельника и так много от купца…

— Джиор Николо, — проговорила она, стараясь придать своему голосу толику участливой уверенности, которой вовсе не ощущала. — Где же вы пропадали? Вас ищут по всему лесу…

— Я не терялся, — резко оборвал ее Николо Барка. — Даже если эти псы твоего деда так решили. Они слишком глупы, чтобы додуматься до иного поворота дел. И слишком верны своему вожаку, забыв, что он давно мертв. Дважды дурни.

Фратер Бруно вышел на поляну. В полумраке его лицо казалось серым, но щеки и лоб испещряли темные полосы. Царапины?

— Что с вами стряслось, джиор Николо? Что с вашим лицом? Вы дрались?

Николо Барка коснулся подбородка, размазав по коже кровь.

— Это? Это пустяки. Это ничто по сравнению с тем, что со мной по-настоящему случилось.

— И что же? Скажите. Быть может, я смогу помочь…

— Ты⁈ — крик был так внезапен и жуток, что Эрме отшатнулась, словно от удара.

— Ты⁈ Помочь⁈ Мне⁈ Ты не смогла помочь даже себе! Ты пошла на зов. Ты откликнулась. Ты позволила себя увидеть. Они знают, что ты есть, а значит, нас уже двое. А ты даже не понимаешь, что это значит.

Он улыбнулся — широко и жутко, и Эрме только сейчас заметила, что губы у него тоже темные.

— Но не все потеряно. Ты не смогла пройти лабиринт. Не осилила. Это судьба, и я не позволю, чтобы у тебя был второй шанс. Они не получат тебя. Они молчат, и это правильно. Они должны замолчать навсегда.

Он поднял руку с ножом.

— Опомнитесь, джиор Николо. Ваши слова безумны. Кто те люди, о которых вы говорите?

— Они? — Николо Барка рассмеялся в голос. — Дурочка. Они не люди. Они чудовища. Они уничтожили меня. Они заставили меня видеть, заставили слышать, заставили говорить. Я поверил им, а твой дед поверил мне. Два дурака, два подонка. Но он уже мертв, он умер рабом фантазий, а я… я опомнился. Я прозрел и и сделал правильный выбор.

Эрмэ слушала, стараясь в то же время отыскать взглядом нечто острое и тяжелое. Палку, камень, что-что, чем можно дать отпор. Но ничего не было. А четки здесь не помогут. Она не успеет ими воспользоваться.

Николо Барка улыбался темным ртом.

«Слюна меняет цвет, делаясь багрово-черной. Язык также окрашивается в черный. Сие есть первый знак…».

— Расскажите мне подробнее, джиор Николо.

— Тянешь время, да? Нет, больше тебе ничего не надо знать. Все лишнее.

Он шагнул вперед. Теперь между ними был только тлеющий костер.

— Пойми, женщина, я сделаю это без радости. Но и без сожаления. Это зрело в вашей породе, но лишь в тебе проросло. Сорняк выпалывают. Это судьба.

Эрме попятилась, пытаясь принять решение, куда бежать. До спуска вниз было не добраться. Да и не сможет она в полумгле сползти по круче. Свернет шею. Прорваться к пещере? Она не сумеет, не успеет…

«Человек становится подобен быстротой пустынному барсу…».

— Ты же знаешь, что не увернешься, — проговорил он, направляя на нее нож. — Просто прими свою участь.

— Да, — ответила Эрме. — Ты прав. Я иду. Сейчас.

Она шагнула вперед, сгибаясь, словно в поклоне, и с размаху черпанув ладонью горсть углей и пепла из костра, с криком швырнула в лицо Николо Барке.

От неожиданности и боли он взвыл и выронил нож. Тот упал прямо на угли, и Эрме не рискнула поднять. Сжав обожженную руку, она отбежала на несколько шагов в сторону, к тропе, но остановилась, оглянувшись.

Николо Барка пошатывался, топчась на месте, и зажимая ладонями лицо.

— Тварь! — проревел он. — Такая же, как они все. Скользкая тварь, не горящая в огне. Думаешь, ты уцелеешь⁈

Движения его становились все более растерянными, словно у пьянчуги, которого внезапно одолела охота поплясать. Внезапно Николо Барка оступился и рухнул наземь.

— Не сейчас, — хрипел он. — Еще рано… Рано!

Он попытался встать, упираясь руками в землю, но колени вновь подогнулись, и Эрме увидела, как тело его начало содрогаться.

«Мышц и суставов неестественное сотрясение, лишающее всякой возможности стоять на тверди».

Все, в точности как по книге, подумала Эрме, завороженно смотря на эту картину. Но если правда это, то правдой может оказаться и продолжение. Он поглядела на ломаную линию горизонта — та начала слегка розоветь.

— Эрме!!!

На поляну, с треском ломая ржаволист, вывалился Тадео — всклокоченный и с чикветтой. Благие, Тадео с чикветтой! Нелепое зрелище, но оно невероятно согрело душу.

— Что случилось⁈ — дико заорал он, воинственно взмахивая клинком, словно дубинкой. Лезвие свистнуло, описав несусветную дугу. С ржаволиста полетела наземь срубленная ветка.

— Много чего, — вздохнула Эрме. — Даже не знаю, как и начать. Тадди, держи оружие правильно. А лучше — опусти. Поранишься. Вот так. Где Крамер?

— Спит, как сурок, — выпалил Тадео. — Только носом свистит. Я проснулся — тебя нет, а он бревно бревном. И тут крики. Я взял его чикветту и побежал сюда. А это что, Николо Барка⁈ Что с ним⁈ И где ловцы⁈

— Второе — без понятия. А первое… Он пытался напасть на меня, но неверно рассчитал время. И сейчас расплачивается за это.

— Надо его связать, раз он безумен, — нерешительно начал Тадео. — Наверно…

— Нет, — ответила Эрме. — Ничего уже не надо.

Рассвет близился. Окружающий мир обретал четкие очертания и краски. В ржаволисте пробовала голос какая-то пташка: одинокая, но настырная. Зудели внезапно появившиеся комары.

Ни следа ночного кошмара. Если, конечно, смотреть в ясные дали, а не прямо перед собой.

Эрме сидела на траве, у кострища, подле лежавшего Николо Барки. Он не шевелился — судороги отступили. Под головой старика был его же плащ — изодранный в клочья. Прочая одежда Николо Барки тоже была рваной и замаранной красной глиной. Где бы он ни был, он явно провел последние сутки не лучшим образом.

Эрме смотрела на его лицо — бледное, с синими жилками сосудов, проступающими под кожей, с рваными царапинами, еще сочащимися кровью, с черной пеной, медленно стекающей изо рта, смотрела и пыталась уложить в голове, все что случилось ночью. Получалось с трудом, словно она заталкивала в кошелек все содержимое герцогской сокровищницы.

Зашелестела трава. Эрме подняла взгляд. Подошедший Тадео протягивал ей кувшин.

— Капитан нашел родник. Пей без опаски. Здесь не бывает темной воды.

Она кивнула, принимая кувшин левой рукой и торопливо приникла к горлышку.

…Крамер появился на поляне через полчаса после Тадео — сонный, помятый, сжимая руками виски. Он оглядел место побоища и изменился в лице, увидев распростертого Барку.

— А мы уж спорили, кто пойдет вас будить, Курт, — мягко заметил Тадео, протягивая ему чикветту, но капитан вздрогнул, словно от пощечины. Он поспешно забрал оружие и обернулся к Эрме.

— Никогда в жизни…

— Не сейчас, Курт, — на корню пресекла покаяние Эрме. — Не время. Буду очень благодарна, если ты раздобудешь воды.

— Как скажете, монерленги, — он развернулся, словно на плацу, и отправился прочь. И вот нашел и родник, а заодно принес и ее драгоценную сумку.

Эрме пила, капли скатывались на подбородок и шею, приятно щекоча кожу.

— Как рука? — спросил Тадео. — Очень больно?

Эрме опустила кувшин.

— Не знаю, — растерянно ответила она. — Не чувствую. Сначала жгло, а сейчас никак.

Тадео присел на корточки и осторожно взял ее ладонь в свои шершавые, точно у простолюдина, ручищи.

Волдыри были знатные, на все пять пальцев. А мазь от ожогов она с собой не взяла — состав скисал на жаре. Вернутся в замок — сделает примочку.

— Вообще-то от такого принято орать в голос, — задумчиво заметил Тадео. — Это ж сообразить надо — загрести жар голой рукой. Я бы не додумался, честное слово.

Он раскрыл сумку, покопался внутри, вытянул кусок ткани и, плеснув на нее воды, принялся обматывать Эрме ладонь. Спокойно и размеренно, так словно плел сеть или косичку из травы.

— Ну я же не совсем безрукий, — слегка улыбнулся он в ответ на ее удивленный взгляд. — Перстень не снимешь?

Эрме покачала головой, отвергая такое предложение.

— Бинтуй целиком.

— Как знаешь, — Тадео затянул узелок, навертев на ее руку подобие тканевого кокона. — А что же теперь делать со стариком?

— Ничего. И пусть совесть тебя не терзает. Мы не сможем помочь. Просто не сможем. Остается ждать.

— Ждать чего? — неловко уточнил Тадео. — Когда он…

— Ждать, когда встанет солнце.

— И что тогда?

Эрме промедлила с ответом, подбирая слова.

Она никогда не видела, как такое делается. И до сей поры была уверена — никто в Тормаре не видел. Она и читала о подобном лишь в одной книге — старинном переводе редкого беррирского трактата «Искусство тайной гибели», который маэстро Руджери принес ей после того, как она сдала таки испытание на звания мастера-травника по снадобьям, зельям и ядам.

Когда Руджери, от природы не отличавшийся доверчивостью, уверился наконец, что для высокородной ученицы это серьезное занятие, а не блажь, он воодушевился и явно вознамерился воспитать из нее вторую Агриппину Эторскую, великую целительницу (и знаменитую составительницу зелий). Книги, подобные беррирскому трактату, могли немало поспособствовать такому развитию событий.

«Искусство тайной гибели» произвело на Эрме сильнейшее впечатление, отталкивающее и завораживающее одновременно.

В трактате четко, подробно, прямо-таки любовно, описывались смертоноснейшие растения (к радости всех здравомыслящих людей в Тормаре не растущие) и изощреннейшие яды, какие только знала земля. Все это было густо сдобрено своеобразной беррирской мистикой и той странной поэтической философией пустыни, где добро и зло сливались, где свет становился проклятьем, а тьма несла благо, и ни одно начало не было способно одержать победу, не став гибелью себе самому.

Эрме прекрасно понимала, что изучение подобной литературы Черным Трилистником не приветствуется, и потому не стала рисковать репутацией наставника и заказывать себе список. Не стала и переписывать сама — книга не несла практической пользы, ведь ингредиенты были недоступны, да и не собиралась она подаваться в отравительницы. Но она несколько раз перечитала трактат, со всем вниманием изучила иллюстрации — изящнейшие цветные миниатюры. На одной такой иллюстрации был изображен кустарник, густо усеянный мелкими багровыми цветочками, а рядом, крупно — веточка, покрытая вытянутыми листьями, с одиноким колючим плодом насыщенного густо-синего оттенка.

Ночеглазка, так безыскусно передал переводчик беррирское название растения, дотошно указав в сноске, что это лишь самое распространенное из названий и имеется еще с десяток. Сок плодов ночеглазки являлся ядом, от которого не было противоядия, и без сомнения, мог бы принести немало бед человечеству, если бы не одно «но».

Росло сие дикое растение лишь на одном из островков у Берега Крови — то есть вдалеке от цивилизации, и все попытки пересадить его на иную почву — даже на соседние острова — неизменно проваливались.

А попытки случались, ибо ценность ночеглазки была не столько в самом наличии яда — мало ли отравы на земле⁈ — сколько в особенности его действия.

Главным назначением ночеглазки было ритуальное.

В прежние времена (как писал автор трактата) последователи местного островного культа давали свежесорванные плоды либо выдавленный сок ночеглазки избранному по жребию жрецу, дабы он сумел проникнуть за грань солнечного света, прямо во тьму Первозданной Ночи, где прошлое и будущее слиты воедино и можно узреть, как одно порождает другое. Умирающий словно становился открытой дверью, позволяющей другим на краткий миг прикоснуться к вечности.

Тогда этот ритуал показался Эрме по-дикарски жестоким — расплатиться чужой жизнью за возможность заглянуть за грань изведанного. Ученый беррир — автор трактата тоже не одобрял такого положения вещей, но совсем по иной причине. Его возмущала не жертва, но сам факт вторжения за предел дозволенного человеку. Заглянуть за покров тайны — значило, нанести оскорбление целомудрию Вечной ночи.

Возможно, именно это философское противоречие стало причиной того, что автор с нескрываемым злорадством сообщал в финале главы, что в конце концов население островка перемерло от какой-то неизвестной заразы, и теперь лишь плоскомордые обезьяны обитают в его сыром лесу, оглашая пещеры противными воплями. И поделом наглецам. Тогда Эрме была с ним полностью согласна. И вот теперь, словно в насмешку над всеми убеждениями, случилось невероятное: судьба поставила на ее пути человека, который явно был отравлен ночеглазкой.

Она не принуждала его, значит, ее вины не будет. Зато есть невероятный шанс, который ни один уважающий себя мастер не упустил бы. Вот Руджери точно не упустил бы. (И Аррэ, мерзавец, не упустил бы — эта мысль метеором мелькнула на самом краю сознания). И в конце концов, Девять Свитков не утверждают прямо, что так делать нельзя…

Она говорила медленно, надеясь, что сам процесс подбора слов прояснит ее мысли заставит принять верное решение. Наконец аргументы закончились.

— Да ты рехнулась, — сказал Тадео.

Она и в самом деле была слегка не в себе. Две бессонные ночи, новые люди, странные события, сплетшиеся в плотный клубок, видения и опасная реальность… Несомненно, все это должно было воздействовать на ее сознание, но разум, как ни странно, стал легким и ясным, а уверенность в своем выборе крепла с каждым мигом. Не каждому дается возможность на собственном опыте подтвердить или опровергнуть древние знания, и уж если такое выпадает — не медли, иначе какой ты мастер. Так, одно название.

Она упорствовала, и внезапное сопротивление Тадео только распаляло ее решимость.

— Эрме, — негромко, чтобы не расслышал Крамер, пытался увещевать он. — Подумай здраво: это же недостойно.

— Что недостойно⁈ Он пытался меня убить! И яд уже действует! Какая теперь разница⁈

— Он будет отвечать перед богами за себя! Ты — за себя! А я, как… как наместник Тиммерина, за тебя!

Эрме рассмеялась от неожиданности. Тадео отвечает за нее! Кто бы слышал!

— Перестань, Тадди! Никто здесь не ответчик! Это всего лишь эксперимент. Может, это вообще все сказки, бред собачий!

— Ты себя слышишь⁈ Он умирает, Эрме! Он человек, Эрме! Не псина!

— Уймись, Тадди! Я тебе это приказываю — не как родственнику, а как Саламандра — герцогскому наместнику, раз уж ты заговорил на языке власти и титулов. Уймись, иначе мы рассоримся всерьез!

Это, казалось, возымело действие. Тадео насупился и замолк. И вовремя: небосвод неудержимо наливался радостным багрянцем. Эрме наклонилась над Николо Баркой и убедилась, что он все еще дышит. Времени оставалось мало.

— Курт! — окрикнула она Крамера, который с нарастающей тревогой на лице наблюдал за их шепчущим спором. — Курт, пойди прогуляйся!

— Как далеко, монерленги? — спросил он.

— Настолько, чтобы если тебя начнут спрашивать, ты смог бы с чистой совестью сказать, что ничего не видел!

Крамер молча развернулся и отправился прочь с поляны. Его прямая, словно доска, спина выражала протест, но Эрме не могла допустить, что он присутствовал. Нечего вносить смущение и раздрай в его честные греардские мозги. Да и чем меньше свидетелей, тем проще и лучше.

— Ты тоже иди, — обратилась она к Тадео.

— Я останусь, — проворчал он. — Но знай: ты сейчас совершаешь очень неправильный поступок.

— Возможно, — согласилась она, торопливо вынимая серьгу из мочки уха: ритуал требовал присутствия чего-то, что сошло бы за маятник, желательно с прозрачным камнем, способным пропустить солнечный свет. Вместо бечевы будет шнурок от безрукавки.

— Одумайся, — еще раз попросил Тадео, наблюдая, как она продевает шнурок в в петлю серьги.

— Помолчи, — велела Эрме. — Я вспоминаю слова.

Она даже зажмурилась, пытаясь представить, как выглядят страницы книги, какого цвета шрифт и где расположены иллюстрации. Обычно такой прием всегда помогал сосредоточиться, но сейчас она то ли волновалась, то ли слишком переоценила свою способность запоминать тексты.

Общее помнилось, детали ускользали. Слишком много времени прошло с той поры, когда она глядела на этот пергамент последний раз.

Яркий свет пробился сквозь ресницы — это солнце поднялось из своего плена и осветило склоны Ламейи.

Медлить было нельзя. Она сжала бечеву с серьгой в левой руке и, не глядя на Тадео, склонилась над отшельником.

— Николо Барка! — позвала она. — Николо Барка, идущий за край ночи, посмотри сюда, чтобы солнце могло пойти с тобой!

Она не особо надеялась на ответ, но веки умирающего дрогнули и открылись. На миг Эрме увидела черноту, полностью затопившую его глаза…

Свет заслонила крылатая тень. Тадео предупреждающе крикнул, но чернота так притягивала, что Эрме промедлила. А в следующий миг тень ринулась с неба прямо на нее.

Острые когти царапнули Эрме по щеке, разрывая кожу. Мощные перья прорезали пустоту над ее головой, разметав волосы, и врезали по уху, словно отвесив оплеуху.

Она вскрикнула, потеряв равновесие, и разжала руку с маятником. Бечева упала на грудь Николо Барке, но Эрме было не до нее: ястреб атаковал снова. Когти ударили в плечо, располосовав безрукавку, и Эрме прямо у своего лица увидела острый изогнутый клюв и злой желтый глаз. Ястреб пронзительно крикнул, делая поворот в воздухе для нового нападения.

Еще две или три крылатые тени упали с небосвода, словно откликнувшись на зов.

Тадео вскочил и, рывком подняв ее на ноги, потащил прочь. Ястребы гнали их по поляне, вытесняя за кострища, разрывая когтями одежду, царапая лица, и неизвестно, как долго бы длилось это позорное бегство, но внезапно птицы отстали, словно безумие отпустило их.

Эрме не знала, что и думать. Она стояла, держась за Тадео, оглушенная, исцарапанная…

— Гляди! — сказал Тадео. — Еще одна!

Эта птица была меньше, чем прочие, и другого окраса. Крылья ее словно заливала кровавая краска, и рябины на груди были того же грозного оттенка. Ястреб сделал круг над поляной и с грозным криком спикировал вниз, прямо на лежащего человека.

На миг Эрме уверилась, что сейчас когти ястреба вопьются в лицо Николо Барки, неся отмщение за убитого в «скорлупке» собрата. Но птица вцепилась в плечи человека, и раскинув для равновесия крылья, замерла над его головой.

— Он смотрит! — пораженно прошептал Тадео. — Ястреб смотрит!

Другие ястребы молча носились вокруг, не подпуская людей. Ветер от крыльев обдувал лицо Эрме, кровь бежала по щеке, заливая шею и воротник. Время ускользало.

Птицы отнимали ее единственный шанс, и Эрме чувствовала, как ярость затапливает ее, преодолевая суеверные страхи. Она нагнулась и схватила с земли камень, собираясь швырнуть его в крылатую круговерть, но Тадео сжал ее руку своей лапищей, не давая сделать бросок.

Внезапно ястреб вновь вскрикнул и взмыл в небо. Остальные последовали его примеру, и стая рассеялась, устремившись в разные стороны. Еще миг — и они сделались лишь точками в бескрайнем небе, оставив тело Николо Барки лежать на измятой траве.

Наверно, они бы стояли так долго — ошарашенно пялясь в небо, как сущие дурни, но события решили иначе. События нынче вообще как с цепи сорвались.

С кручи посыпались камешки. Эрме повернула голову на звук.

— Это еще кто? — почти простонала она.

Люди. Они шли черными тенями, подымаясь по круче, возникая из-за зарослей ржаволиста. Они казались порождениями этой чернильной душной ночи, внезапно очутившимися под солнцем.

Человек тридцать или около того. Мужчины, подростки, женщины — все одинаково грязные, запыленные, одетые бедно и неряшливо. И все поголовно вооруженные. Такого собрания разномастного старого железа, пожалуй, не нашлось бы и на сборе городского ополчения.

Появившийся с другой стороны поляны Крамер, не тратя слов, вытащил чикветту и пошел навстречу. Лицо его стало злым — капитан явно решил, что сейчас отыграется за все неудачи своего пребывания на Тиммерине. То, что он один против по меньшей мере десяти мужчин, его совершенно не волновало. Зато здесь было все понятно: бой, железо, кровь.

— Это Форга, — с легким беспокойством сказал Тадео и, возвысив голос, приказал:

— Капитан, оружие лишнее!

Крамер и не подумал повиноваться. Он нацелил чикветту на предводителя всей компании — тяжелого коренастого детину, вооруженного здоровенной рогатиной — с такой в самый раз идти на медведя, не то что на одинокого легионера. Детина насупился и покрепче сжал древко.

— Монерленги? — напряженным тоном спросил Крамер.

Она не успела решить, как поступить. А все остальное было словно продолжение сна.

Люди опустились на колени. Неловко, словно такое действие было им непривычно, Копья, топоры, иззубренные ножи легли в пыль. Крамер аж подавился от такой неожиданной подставы.

Лишь один незнакомец остался стоять. Раньше он был скрыт фигурами сородичей, но теперь возвышался над склоненными спинами и шеями, словно оборванное огородное пугало. Тощий, с несуразно тонкими руками, торчащими из рукавов, словно коричневые плети, он опирался на ошкуренный сук дерева, используя его вместо костыля. Жидкие седые космы волос вздымал ветер, закрывая лицо.

— Что ты такое задумал, Дарте? — нахмурился Тадео.

Человек шагнул вперед, и Эрме отметила, как поспешно люди отодвигались, давая дорогу вожаку. Здоровенный детина торопливо отодвинул лежавшую на земле рогатину, чтобы человек не зацепился за нее костылем или носком истертого кожаного башмака. Человек достиг крайнего кострища и вытянул шею, смотря на тело Николо Барки. Острый подбородок его подрагивал. Наконец он тяжко вздохнул и повернулся к Эрме.

— Псы пришли, — произнес он, — ибо псы виновны.

Лицо его было пропеченным солнцем, морщинистым и словно присыпанным седой пылью там, где полагается быть бороде.

— Псы упустили добычу, — продолжил он. — Псы виновны и просят пощады.

— Кто ты? — спросила Эрме.

— Я Дарте Форга, псарь и пес, творение и тварь, сторож и пленник…

— Многовато слов для лесного дикаря, — оборвала представление Эрме.

Дарте Форга прищурил глаза.

— Твой дед, госпожа, считал иначе, — ответил он. — Он поручил нам службу, но мы оказались недостойны ее.

— Вы должны были стеречь Николо Барку?

— Мы должны были быть псами тумана, ибо такова наша суть.

Странно слышать, когда человек так обозначает, кто он есть. Обычно все мнят себя по меньшей мере львами и благородными барсами. Но как же дед расплатился с этим сбродом? Явно не деньгами, ибо такую оборванную компанию еще поискать…

— Что же герцог Джез обещал за службу?

Она явно попала в цель. Дарте Форга даже выпрямился, прочнее утвердив костыль на земле.

— Нашу память, — ответил он. — Нашу память, нашу честь и наш лес.

— Лес? — насторожилась Эрме.

— Мы жили, потеряв себя, монерленги, — ответил он. — Но герцог Джез сказал, мы можем обрести новое. Он сказал, что если мы будем верны службе, он отдаст нам лес от Дикого мыса до устья Большого Узла.

Все ясно. Бродяги с большой дороги, оборванцы и вернее всего бандиты. Дед брал все, что мог использовать, и приставлял к делу. Действительно ли он собирался выполнить обещание? Действительно ли он его давал?

— Герцог сказал, что если он не успеет выполнить договор, то следующий Живущий в пламени примет обязательства на себя.

Ну, спасибо, дорогой дедуля! Нашел на кого скинуть! Что ж, не только ты умеешь играть в такие игры… я тоже научилась…

— Допустим, — надменно процедила она, жалея, что расцарапанное лицо и кровь на шее портят впечатление. — Но чтобы не обещал герцог, вы свои обязательства не выполнили.

— Да, это так, — признал он. — Псы виновны и взывают к милосердию…

— Вины искупают, Дарте Форга.

Старик снова сощурил глаза и вытянулся, словно зверь, настороживший уши. Он явно надеялся на такой поворот дела.

— Как именно, госпожа? — спросил он.

— Пусть твои люди прекратят обтирать колени о траву. Курт, подойди сюда! — приказала она. — Где то растение, что я велела тебе спрятать?

Надежды не оправдались. Форга столпились над лежащей на камне веточкой ночеглазки, честно пялились на ядовитый плод, но нет, никто не встречал подобное растение нигде в лесной чащобе. В конце концов Эрме велела Крамеру отогнать всю компанию, а старик приказал родне заняться более насущным делом — тело отшельника следовало спустить вниз для погребения.

— А теперь рассказывай, Дарте Форга, — потребовала Эрме, когда они втроем укрылись от нарастающего солнечного света в тени ржаволиста.

— Что госпожа желает знать? — старик поудобнее пристроил костыль. Сесть он не пожелал — возможно, боялся, что не встанет без посторонней помощи и покажет излишнюю слабость.

— Что делал фратер Бруно на Тиммерине?

— Жил, — признался старик.

— Подробнее, Дарте Форга.

— Варил похлебку и кашу, собирал хворост, искал грибы и ягоды — правда, сначала он путался, какие можно есть, а какие нет. Ловил рыбу у Дикого мыса…

Дарте даже пальцы начал загибать, перечисляя. Эрме поморщилась.

— Стирал исподнее, штопал чулки, умывался и сморкался. Не столь подробно. Что он делал не для поддержания своей жизни?

— Он читал книги и писал тетради. Еще рисовал…

— Уже интереснее. Что именно он писал?

— Я не знаю грамоты, госпожа, — сокрушенно произнес Дарте Форга. — Никто из Форга не знает. А рисунки он сразу стирал. Рисовал угольком на камне и размазывал. А после жаловался, что у него болит голова. Моя жена приносила листья рыжего ярца — знаете, если растереть и сделать настой…

— Знаю, — разочарованно прервала Эрме. Поставить сторожем над книжником неграмотного — что это? Оплошность или расчет? — Он как-то связывался с герцогом?

— Он писал письма. Дважды в год. Я относил послания в условленное место и оставлял. Они исчезали.

— И ты не любопытствовал, кто именно забирал? Ни разу?

Дарте Форга свел седые жидкие брови.

— Псы нелюбопытны, госпожа.

А жаль. Но письма все же были зацепкой.

— И он все еще писал? После смерти герцога Джеза? — вяло спросил Тадео.

— Нет, джиор наместник. Герцог умер, и письма прекратились.

Николо Барку завернули в плащ, и, обмотав веревками, потащили к тропе. Эрме помолчала, провожая носильщиков взглядом.

— Он жаловался на свою жизнь? — спросила она. — Роптал?

— Никогда, госпожа. Разве что в последнее время говорил, что устал. Что они смотрят, и смотрят, и смотрят.

— Кто они⁈

— Не знаю. Может, боги. А может, ястребы. А может, сам лес.

— Да уж, смотрят, — пробормотал Тадео. Он все еще пребывал в каком-то оцепенении после сцены с ястребами.

— Я сказал ему тогда, что все устают, — словно углубившись в воспоминания, произнес Дарте Форга. — Люди, звери, камни. Само время может устать и расплавиться в песочных часах на такой вот жаре…

А ведь он говорит совсем иначе, чем Черныш, в который раз подумала Эрме. Иначе, чем вся его родня, бубнеж которой она слышала вокруг камня с ночеглазкой. Речь легче и плавнее, язык много богаче, и этот выговор… что-то скользнуло и исчезло в выговоре.

— Откуда ты взялся, Дарте Форга? — задумчиво спросила она.

— Из тумана, госпожа, — ответил он. — Ибо прошлое есть туман непроглядный. Тебе нужно идти, госпожа. Скоро солнце начнет печь. Ты сочла наши вины и решила, каково искупление?

— Да, решила, — Эрме тяжело встала с земли. Перед глазами потемнело, голова пошла кругом, и она упала бы, не вцепись в плечо Тадео. Тот поспешно поддержал ее, в свою очередь поднимаясь на ноги. Старик молча ждал.

— Слушай, Дарте Форга. Первое — отныне твои люди должны приглядываться к тому, что растет в этих лесах. Если кто-то заметит растение, которое вам показали, вы не должны дотрагиваться до него, но должны тотчас уведомить джиора наместника. Тотчас, ты понимаешь⁈

— Псы сделают это, — легко ответил Дарте Форга.

Не то что бы Эрме была уверена, что это принесет плоды, но откуда-то ночеглазка здесь взялась…

— Второе: если в лесу появятся новые люди и начнут шататься поблизости от «скорлупки» или произойдут странные события, ты также сообщишь об этом.

— Насколько странные? — уточнил Дарте Форга.

— Такие, что пересекают границы привычной странности!

— Псы сделают это, — с явным облегчением произнес старик. Наверно, он решил, что легко отделался. Зря.

— И третье: ты отыщешь Висконти. Ты проследишь его пути и выяснишь, почему он покинул скалу и что намеревается делать. И будешь следовать за его отрядом, пока тот не покинет пределы Тиммерина.

Дарте Форга прикусил губу и отвел взгляд в сторону, но Эрме успела заметить тоскливое выражение его глаз. Старик смотрел на вершины деревьев, на едва различимое зеркало озерной воды, на пустынное выжженное небо, на красные скалы. И молчал.

Он боится, подумала Эрме. Самого Висконти? Черного Трилистника? Чего-то еще? Сильно боится.

Голова снова начала кружиться. Царапины на лице горели.

— Псы сделают это, — почти шепотом, словно опасаясь собственного слова, проговорил Форга и повторил уже громче. — Да, сделают. И тогда ты госпожа отдашь псам лес?

— Земли Тиммерина вправе жаловать лишь герцог, — ответила Эрме. — Служи честно, Дарте, и Саламандра попытается решить дело в твою пользу.

Такой ее ответ вряд ли пришелся по нраву старику, но он вынужден был проглотить возражения молча и лишь склонил голову, когда они наконец направились прочь от поляны к спуску.

На полпути Эрме обернулась.

— Дарте Форга! — окликнула она. — Здесь на скале есть место, где черные камни стоят тесно, словно частокол или лабиринт?

Старик удивленно покачал головой.

— Нет, госпожа. Камни Ламейи красны, как кровь, либо, серы, как сумерки. Я не встречал ничего подобного.

Отчего-то она так и думала.

— До краев! — велела она, и Тадео уже заметно нетвердой рукой разлил по бокалам вино, на сей раз густого рубинового оттенка.

Они устроились в гроте на краю бассейна. Тадео стянул сапоги и опустил босые ноги в воду. Расшитый золотой нитью нарядный черный дублет был небрежно наброшен на плечи статуи юноши с птицей. Эрме полулежала на покрывале, опираясь на локоть.

Если прислушаться, можно было различить, как в замке еще вовсю гремит музыка. Здесь же лишь плескала вода, да иногда слегка потрескивали фитильки светильников.

Третьей в компании была Вероника. Куница забралась прямо в поставленное на пол оловянное блюдо и, вертясь и издавая урчаще-мурчаще-рычащие звуки, уминала сырую тушку куренка — только косточки трещали. Иногда она прерывала свой ужин, чтобы ожесточенно почесаться — большей частью об колено Тадео, которое уже лоснилось от жира. На Эрме она не обращала ровным счетом никакого внимания.

Зверек ждал на Диком мысу, сидя на нависающей над камнями веткой пинии. Вероника спрыгнула прямо на плечо Тадео и мгновенно юркнула к нему за пазуху. Там она и проспала весь обратный путь по озеру. Плакальщица не встретилась, Крамер зря озирался, стоя на носу фару.

— Вовремя мы удрали, — заметила Эрме, уловив новый взрыв музыки.

Тадео рассеянно кивнул. Он так толком и не пришел в себя после мерзкого утреннего приключения. Эрме и самой этот вечер дался куда как непросто.

…Они вернулись в Тиммори после полудня — грязные, измученные, голодные и покрытые царапинами. В замке вовсю суетились слуги, заканчивая приготовления к приему.

Времени на то, чтобы привести себя в пристойный вид, оставалось в обрез. Эрме пребывала в каком-то отупевшем состоянии сознания.

— Сделай что-нибудь, — приказала она Терезе, вползая в свои покои и прямо в одежде падая на кровать — Только молча!

Камеристка с шумом всосала поглубже в грудь готовые сорваться слова, разглядывая здоровенный кровоподтек, украшавший лоб хозяйки, ее обгоревшее лицо, распухшие губы, царапины и грязный кокон бинта на правой руке.

— Платье какое? — сквозь зубы на змеиный манер прошипела она.

— Зеленое, — простонала Эрме. — И кружевную накидку…

Она опустила голову на подушку и закрыла глаза. Тереза постояла, посмотрела, да и пошла прочь из комнаты. Молча.

Было слышно, как она рычащим шепотом понукает слуг в коридоре, требуя того, сего и, кажется, луну с неба. После звуки стали отдаляться…

Счастье дремоты было недолгим: вскоре Тереза вернулась и без церемоний взялась за процесс превращения беспутной бродяжки в светскую даму. Эрме поняла, что лучше не сопротивляться и механически подчинялась указаниям.

— Все, — возвестила окончание мучений камеристка. — Управилась, слава Благим.

Эрме, сидя в кресле перед зеркалом, с усилием разлепила веки. Результат был вполне приличен, а учитывая скорость, так и вовсе блестящ. Цвет лица, конечно, темноват, но в зале, при свечном пламени, сойдет. Кружевная накидка и выпущенные на скулы пряди волос неплохо маскировали царапины, даже синячище удалось замазать и прикрыть. Но вот сонно-тягучее выражение лица не спрячешь…

— Экая унылая физиономия, — проговорила она, зевнув. — Так и вино станет уксусом. Принеси там, в сундучке…

Тереза поджала губы, но, естественно, не посмела спорить. Она принесла требуемое — плоскую деревянную коробочку — держа двумя пальцами, будто тащила в выгребную яму пойманную в доме мышь.

— Это который раз уже? — положив коробочку на стол, спросила она.

— Не твое дело, — ответила Эрме. — Четвертый. Или пятый. Не помню.

— То-то и оно, — проговорила Тереза. — Сами говорили, что нельзя так часто. Сами пьете…

— Так надо, — Эрме торопливо бросила горько-кислую пилюлю в рот и, морщась, проглотила. — Дай воды.

В двери постучали. Вошел джиор наместник, светясь вышивкой парадной одежды и царапинами по щекам.

— Там полон зал гостей, — угрюмо сообщил Тадео. — Можно я здесь спрячусь?

— Вот еще, — ответила Эрме, — я что, одна должна мучиться? Давай, вынимай меня из кресла — сама я что-то никак.

Она протянула ему правую руку, еще без перчатки, и Тадео пораженно уставился на ее пальцы.

— Эрме! Рука…

— Да, рука, — подтвердила Эрме. — Нет, я не знаю, что случилось. Не смотри так. Правда, не знаю…

Когда Тереза, скрипя зубами, размотала серый от пыли кокон, то Эрме приготовилась увидеть нечто неприятное, но увидела нечто необычное.

Ожогов не было. Посреди ладони привычно темнел старый шрам, но там где должны были россыпью красоваться волдыри, лишь блестели розоватые пятнышки новой кожи. Эрме долго таращилась на такое диво, но потом решила, что обдумает это на свежую голову. Не сейчас. Может быть, завтра.

— Идем, — решила она и все же попыталась подняться сама. Удалось — не иначе пилюли уже начали делать свою работу.

Они сошли в зал, и вечер покатился предписанным чередом.

Она произнесла все положенные заздравные речи, протанцевала с достаточным числом почтенных пожилых дворян и даже рискнула кое с кем из молодых, говорила о политике и погоде, даже что-то ела — правда, не слишком запомнила, что именно. Она улыбалась, но перед глазами все еще неотступно стояли красные обрывы и лицо Николо Барки с темной пеной, стекающей с губ.

Наконец, когда речи стали громче, юнцы развязнее, девицы улыбчивее, а музыканты, после поднесенного по традиции кубка с горячим гвоздичным вином, отерли пот и перешли с благопристойного анделя на быстрые фоскиры, Эрме переглянулась с Тадео и величественно встала, предоставив гостям вовсю развлекаться самостоятельно. Судя по всему, справлялись они отменно.

А здесь было так прохладно, так спокойно… даже урчание Вероники уже не раздражало.

— Не боишься головной боли? — предупредил Тадео, протягивая ей бокал.

— Мне все равно будет дурно, — отмахнулась Эрме. Пилюли — изобретение маэстро Руджери — могли, наверно, поднять мертвого: на два-три часа и с неизбежными мерзкими последствиями полного распада. Что за дикую смесь создал учитель, Эрме так и не распознала, а сам Руджери лишь посмеивался и обещал, что когда-нибудь отпишет ей секретный состав по завещанию. Тереза была права: она слишком злоупотребляет этим средством, но если завтра все равно будет несладко, то пусть уж сегодняшний вечер удастся.

— За что? — Она поднял свой бокал.

— Не знаю, какая разница. Просто за то, что ты здесь и я здесь.

Тадео выпил бокал залпом. Лицо его сделалось отрешенным. Эрме не раз видела его таким в детстве и в юности. Дядя Алессандро обычно презрительно говорил: «накатило на парня, сейчас раздавит».

Если его не растормошить, Тадео мог сидеть так долго-долго.

— О чем задумался, Тадди? — позвала она.

— Да так. Я все думаю о Николо Барке. О его жизни и его смерти.

— Возможно, у него разум помутился от одиночества, Тадди. Не знаю, честно говоря, для чего дед загнал его в такие дебри.

Эрме решила не говорить о своих ночных видениях и словах отшельника. Слишком все зыбко, слишком напоминает о безумии, а может, безумием и является — одним на пару с погибшим Николо. Может ли быть общим умопомрачение?

— Да, но я не о том, — Тадео покачал головой. — Понимаешь… вот он жил в одиночестве и безвестности и вот он умер. Кто о нем вспомнит, кто оплачет?

Ну, я-то его точно долго не забуду, подумала Эрме. Он мне, наверно, еще и в кошмаре приснится.

— И вот я думаю: я ведь такой же… уйди я — ничего не останется. Доживаешь до сорока лет и внезапно понимаешь, что никто особо не опечалится, если ты исчезнешь…

Эрме мороз продрал по коже.

— Не смей, — словно разъяренная кошка, прошипела она. — Даже думать от таком не смей! Никто… А я⁈ Да я с ума сойду!

— Ты это ты, — Тадео улыбнулся. — Ты — исключительный случай. Наверно, еще Лаура опечалится. Она чистая душа и готова скорбеть над всем этим несовершенным миром от блохастого бездомного щенка до бестолкового меня. И все. Ну, разве что Вероника, но говорят, куницы быстро дичают обратно. Итого три существа на весь огромный мир. Много это или мало?

Вероника продолжала расправу над куренком, не подозревая, что является предметом обсуждения.

— Еще Джез, — пробормотала Эрме. — И Фредо.

— Джез вряд ли, а Фредо еще мал. Ладно, — Тадео снова наполнил свой бокал. — Забудь. Мало ли что в голову лезет. Я же блаженный рыболов.

Он поднялся на ноги и нетвердой поступью прошелся вдоль бассейна. Остановился у статуи воина, перешел, взглянув на парня с ястребом, к девушке, несущей кувшин, затем к женщине со шрамом на щеке.

— Мне все время кажется, что у них у всех есть что-то общее, — пробормотал он. — Какая-то связь, но у меня мозгов недостает, понять, какая именно. Они не сами по себе — они вместе, понимаешь?

Честно говоря, сейчас Эме меньше всего желала обсуждать вопросы древнего искусства, но она была так рада, что Тадео оставил тяжелую тему, что с радостью поддержала бы любой разговор, включая сравнение достоинств опарыша, червя и личинки майского жука.

— Скорее они были изготовлены одним мастером, — ответила она. — Вместе.

— Должно быть уйму времени отняло, — заметил Тадео. — Годы. И все для того, чтобы оставить всю компанию здесь в толще скалы, в забвении и безвестности.

— Зато они уцелели. Сколько статуй отыскивают искалеченными, без носов, рук, а то и вовсе без голов. А эти — как живые! Нет, я просто должна найти кого-то, кто осмотрит здесь все…

— Только такого, чтоб держал язык за зубами. Ты обещала.

— Могу и вовсе без языка, — хмыкнула Эрме и, поймав укоризненный взор Тадео, торопливо добавила. — Я шучу, Тадди.

— О, эти твои циничные шуточки, — проворчал Тадео. — А ты заметила, какие занятные здесь глаза? Вот, смотри-ка!

Он отхлебнул из бокала и, нагнувшись, поднял стоявшую на постаменте лампаду. Красноватый свет упал на лицо мраморной женщины, и Эрме только сейчас уловила какой-то слабый отблеск в правой глазнице. Тадео поднес лампаду еще ближе, и теперь Эрме ясно различила в глубине глазницы крошечную инкрустацию — какой-то темный камушек. Раньше он был незаметен, поскольку правую половину лица скрывал полумрак, левая же глазница оказалась традиционно гладкой.

— Аррэ, — она запнулась на имени, — говорил, что в древности глаза рисовали прямо на мраморе. Но здесь нет следов краски. А остальные?

— У воина один зрачок слегка намечен, но камня нет. Может, вылетел. А вот у юноши и девицы оба глаза и впрямь были покрыты краской, но она, видимо, отслоилась — здесь же влажно. Следы остались, но едва различимые. А у этого паршивца, — он потрепал скрючившегося мальчишку по шее, — под веком точно что-то есть, но он так скорчился, что я не могу подлезть и рассмотреть, что именно. Как только вставляли…

Он согнулся в три погибели, покачнулся и уронил серебряный бокал прямо в бассейн. Булькнуло.

— Ну вот, — Тадео шумно вздохнул. — Я как всегда. Сейчас достану.

Он начал стаскивать рубашку, путаясь в вороте. Эрме посмотрела на воду и поняла, что она плавно покачивается. Вместе с полом. Началось, подумала она. Может, тоже поплавать?

— Оставь, Тадди! Пойдем в комнаты, продолжим там. Пойдем. Не бери кувшин, он пустой.

Тадео покорно натянул рубашку обратно.

— Вероника, ты где? Пойдем, пушистая вредина!

Куница оторвалась от трапезы. «А как же курочка?» — казалось, было написано на ее озадаченной морде. Но спор между зовом желудка и верностью оказался недолгим. Спустя мгновение она уже догоняла своего покровителя, таща в зубах куриное крылышко.

Они продолжили — прямо в ее спальне, сидя на постели в обществе объевшейся Вероники и еще одного полного кувшина. Взбудораженные нервы требовали успокоения. Эрме пила вино, словно воду на жаре, и, когда поняла, что пора бы и остановиться, было уже поздно. Стены начали вращаться.

— Я п-пьяный, — сообщил Тадео, пытаясь встать с постели. — Я пойду… вниз, проверю… и спать…

Его штормило, словно фару, попавший в объятия Плакальщицы. Эрме остатками разума представила, как он спускается по лестнице, и ужаснулась.

— А ну стоять! Крамер все проверит! Лег, где сидел, живо!

Тадео без споров опустился назад на постель.

— Я… б-беспокоюсь… о т-твоей… р-репутации, — пробормотал он, покачиваясь.

— О чем⁈ — искренне изумилась Эрме, растрепывая его волосы и целуя в щеку.

— О реп-путации. Я же не м-могу спать здесь…

— Опомнился! О нас с тобой сплетничают последние лет двадцать с лишним. Ты вообще в курсе, что Вельфо Маррано называл Лауру твоей дочерью⁈

— Вот урод, — отчетливо сказал Тадео и упал носом в подушку.

Эрме слегка толкнула его в плечо, Тадео не отозвался. Заснул.

Эрме смотрела на него и чувствовала, как сердце ножом режет запоздалое раскаяние. То, что случилось сегодня, выбило Тадео из состояния безмятежного покоя, смутило его разум и вовлекло в бесплодные сожаления о прошлом. Надолго ли? Что, если навсегда? Как могла она вовлечь его в свои глупые игры? В ее жизни мало покоя, неужто поэтому ее тянет разрушать чужой?

— Что я творю? — пробормотала она. — Что за поток увлекает меня, боги?

Вероника осторожно потыкалась носом в щеку хозяина и раздраженно фыркнула, как видно, учуяв винные пары. Затем угнездилась под боком, уткнувшись головой в хвост. Блестящие черные глаза выжидающе уставились на Эрме.

— А ты молодец, — заявила Эрме кунице. — Стерва, конечно, но молодец. Была б ты человеком, цены б тебе не было.

Она потянулась, чтобы погладить зверька, но куница, предупреждая, зарычала и лениво клацнула зубами. Эрме убрала руку и встала с постели — медленно, чтобы мир вращался не так угрожающе тошнотворно.

— Сторожи. Если кто нападет — вцепляйся в глотку и зови на помощь.

Куница демонстративно зевнула во всю пасть: мол, раскомандовались тут всякие.

Голова кружилась. Опьянение неотвратимо перешло в ту стадию, когда начинаются физические последствия и душевное раскаяние. Внезапно до дрожи захотелось выбраться под звездный свет и почувствовать на воспаленной от солнца, пыли и маскирующей притирки коже свежий ночной ветер.

Эрме отворила дверь в коридор. Стояла тишина — последние участники приема разбрелись по домам. В оконной нише сидел Ройтер. Казалось, что он дремлет, но стоило Эрме выйти из комнаты, как легионер открыл глаза. Он так внимательно провожал ее взглядом, что Эрме поневоле как могла выпрямилась и отказалась от соблазна уцепиться за стенку.

Не то чтобы она смущалась, но осанку держать надо даже перед своими людьми. Особенно перед своими людьми.

Так, черепашьим шагом, но с прямой (как она надеялась) спиной, она выползла на вершину замковой башни. Подойти близко к краю не решилась, а просто села посреди площадки прямо на пол, обняв руками колени и запрокинув голову к светлеющему небу и тающим звездам.

Ночь заканчивалась. Винный хмель вовсю бродил в теле, оставляя неприятные ощущения в желудке, тяжесть в затылке и постепенно возвращая в реальность. Вино — замечательный друг в радости, но отвратительный помощник в печали. Сколько ни топи в нем свое горе, растерянность или страхи, все всплывет неотвратимо, как раздувшийся труп.

Она отвела глаза от неба — и вздрогнула всем телом.

Прямо напротив нее, под башенным зубцом, скрытый его тенью, сидел Черныш.

— Не приближайся, — прошептала она. — Иначе я позову стражу.

Она бы не успела. Ни позвать, ни убежать, ни защититься. Он даже встать бы сейчас не смогла. Идеальная цель. Идиотская смерть.

Черныш развел руки в стороны, показывая, что они пусты.

— Нет оружия, — проговорил он. — Нет опасности. Есть слова.

— Слова? — чужой резкий голос бил в висок острым молоточком. — Тебя прислал Дарте?

— Я пришел. Отец не знает. Никто не знает. Никто не узнает?

Эрме с трудом уразумела, что, кажется, охотник просит о конфиденциальности.

— Никто не узнает, — повторила она, изо всей силы пытаясь собраться с мыслями. — Говори. Не бойся.

— Отец сказал: старик мертв. Сказал про ягоды. Сказал про письма. Я шел ночью. Я спешил. Он не знает. Он не узнает?

Казалось, этот полудикий, заросший, грубый мужчина странно волнуется.

— Продолжай.

— Было письмо. Одно. Старик сказал: отнеси. За Мыс. За Большое Убежище. Я отнес. Я оставил там, где развалины. Старик сказал: уйди сразу. Обжора рычал. Обжора боялся. Я ушел.

Молоточек в виске бил все чаще.

— Когда? — прошептала Эрме сквозь зубы.

— Прошлой весной. Цвел дикий виноград. Цвела ежевика.

Эрме чувствовала, как в желудке волной нарастает боль. Во рту появился горький привкус. Средство маэстро Руджери напоминало, что за все в этой жизни надо платить.

— Что он тебе пообещал?

Вместо ответа Черныш полез в сумку. Эрме вжалась в стену, но охотник вытащил уголек и принялся выводить на стене неровные линии. Медленно, старательно.

— Вот, — сказал он. — Не Черныш. Не Черныш? Не собака?

Эрме прищурилась.

Света было мало, но охотник потрудился, и буквы получились достаточно четкими.

ТАНО ФОРГА

— Да, — подтвердила Эрме. — Не Черныш.

Как он ушел, Эрме не заметила. Просто закружилась голова, она зажмурилась, а когда опомнилась, охотника и след простыл. Остались только буквы на стене. После она предъявит этот автограф Ройтеру и поинтересуется, где были его глаза. Нет, надо стереть. Она же обещала, что никто не узнает… Да, стереть. После, не сейчас. Когда прекратится головокружение, уймется резь в желудке и прояснятся мысли.

Когда она сможет встать, чтобы спуститься вниз. Сейчас был важен только предутренний ветер и теплые камни пола, на которые можно просто лечь и не двигаться.

Над головой на флагштоке лениво плескался белый стяг с алой ящерицей, окруженной искрами. Чуть правее на полотнище чернело сердце, расколотое надвое — символ, который поместили на знамя после завоевания аддирами Истиары и падения Тарконы, в знак того, что наследники герцогини Оливии отныне единственные, в ком осталась память мифического Черного Сердца Эклейды. Флаг колебался. Казалось, что ящерица вот-вот поймает сердце в лапки, но каждый раз ветер расправлял знамя, и сердце ускользало, трепеща и мучаясь.

Она смотрела и смотрела на эту безнадежную погоню, пока знамя не окрасилось алой кровью неба. Проснулись чайки.

Так Эрмелинда Диаманте Гвардари, графиня ди Таоро, известная всей Тормаре как Саламандра, встретила новое солнце.

Свинцовая оправа

Джулио Бравенте, примо-квестор герцогства Реджийского, человек, от звука чьего имени прошибает пот не только преступников, но у людей честного имени, стоит, опустившись на одно колено, перед мертвым телом. Тело это мужское, нагое, тощее, со следами вскрытия, лежит прямо на полу, на дерюге. Кто-то попытался придать ему приличное для усопшего положение, но не совсем преуспел. Пальцы рук по-прежнему судорожно скрючены.

В подземелье-леднике, где разворачивается эта сцена, весьма и весьма стыло. Кажется, что сами стены источают этот пронизывающий холод, заставляющий ныть кости, словно в зимнюю метель. Огоньки светильников едва заметно колышутся, наводя на мысль о неком призрачном дыхании, желающем погрузить это место в вечный мрак.

Не верится, что снаружи на городом нависла тяжелая жара. Не верится, что существует сам город, тусклый солнечный свет, и дымный ветер, и серые плотные облака, и полные жизни существа.

Джулио Бравенте несомненно ощущает этот холод — коленом, упертой каменный в пол ладонью, всем телом. Но ощущение это не доставляет ни малейшего видимого неудобства. Возможно, за долгие годы эта стужа стала частью его существа.

Позади примо-квестора в молчании ожидают трое. Поближе — мужчина лет тридцати в скромной серой одежде, единственной вольностью на которой являются прорези рукавов, сквозь которые выглядывает тончайшая ткань сорочки. Взгляд у него пытливый, выражение лица почтительное, светлые волосы зачесаны назад. Под мышкой толстая книга в кожаном переплете. Рядом человек много старше, с лицом умным, но бледным и помятым — он смотрит выжидающе, словно готовясь отвечать на вопросы. Темный фартук закрывает его туловище и ноги до колен, и пятна на старой потресканной коже наводят на неприятные мысли.

У стены, сложив руки на груди, ожидает третий — дородный детина, чье лицо и поза выражает лишь одно — полное и бесконечное равнодушие. На поясе у него плеть с железным кончиком и шипастая дубинка. Одна ушная раковина наполовину отрезана.

Это городской палач, Дольчино.

— Я повторю свой вопрос, — говорит Джулио Бравенте, внимательно разглядывая рану, нанесенную аккурат в сердце. — Какова причина смерти?

— А я повторю свой ответ, ваша милость, — негромко, но твердо отвечает человек в кожаном фартуке. — Несомненная причина смерти — воздействие огня или жара неизвестного происхождения. Возможно, не обошлось без магии.

Палач издает звук средний между смешком и хрюканьем, но тотчас же умолкает, когда молодой человек в сером оборачивается и осуждающе наклоняет голову.

— Обоснуйте, мэтр, — Джулио Бравенте не спешит подниматься. — Только кратко и без излишеств.

Человек в фартуке медлит, подбирая слова.

— Крови из раны почти нет, — отвечает он. — А у парня внутри… жаркое.

Молодой человек стискивает зубы. Бравенте не проявляет ни малейшего беспокойства.

— То есть вот это — ожог? — уточняет он глядя на алый след на грудине, чуть ниже шеи. След весьма напоминает отпечаток ладони. Примо-квестор прикладывает свою — тощую, с длинными пальцами — руку к следу и убеждается, что тот много меньше.

— Дольчино, приподними-ка его, — говорит человек в фартуке. Палач отрывается от стены и небрежно, словно мешок, подцепляет тело под мышки, демонстрируя его милости спину мертвеца, носящую точно такой же след.

— Насквозь, — почти завороженно шепчет молодой человек в сером. — Это как же?

— То есть удар в сердце нанесен уже после? — бесстрастно спрашивает Бравенте. — В надежде скрыть истинную причину?

— Возможно, — соглашается лекарь. — Но глупо — такое трудно скрыть. С другой стороны, это мог быть удар милосердия…

— Милосердие — гнилое слово, мэтр. Не произносите его в моем присутствии. Положи его.

Джулио Бравенте не торопясь поднимается на ноги, словно не заметив почтительно протянутой руки человека в сером. Он еще раз взглядывает на распростертое нагое тело.

— Я всегда был убежден, что рано или поздно ты окажешься висящим на мосту Латников, Пепе Косарь, ибо жил ты скотски. Но все же смертью своей ты сумел меня удивить. Закрывай. Выноси.

Последние слова обращены к Дольчино.

— Куда? — спрашивает Дольчино,накидывая на Пепе Косаря мешковину.

— Если Торо не заберут, куда обычно. Кстати, они явились, Асканио?

— Младший джиор Джанни ожидает в приемной.

— Один?

— Разумеется, нет. При нем поверенный семьи Торо, джиор Винченцо.

— Конечно же. Как Быку без Крысы?

— Ваша милость…

— Ты не слышал этого, Асканио. Идем.

Окна кабинета плотно заперты, но дымный привкус все равно наполняет комнату. Когда Асканио предупредительно открывает перед примо-квестором дубовые двери, со скамьи для ожидания поднимаются двое. Старший облачен в темное долгополое одеяние и носит на груди посеребренную цепь со знаком гильдии законников. Он держит себя уверенно, однако кланяется примо-квестору с подчеркнутым почтением, и все его узкое лицо выражает готовность к беседе.

Второй, Джанни Торо по прозвищу Бычок, и ему явно неуютно в душной аскетичной обстановке кабинета в присутствии безмолвного, словно могильный страж, дежурного клерка в черном. Вид юного Джанни по-прежнему весьма опрятный и чистый, но строгая черная одежда подчеркивает бледность щек и роскошный, на половину физиономии, синячище, превративший нос и губы в сине-багровые лепешки.

— Вы как всегда вовремя, джиор Бравенте, — замечает джиор Винченцо, взглядывая на отменные настенные часы, оснащенные новейшим греардским маятниковым механизмом. — Стрелка едва коснулась полудня…

— Я ценю свое время и оттого сберегаю чужое, — резко отвечает примо-квестор. — Присаживайтесь, джиоры.

— Привет тебе, Монашек, — внезапно негромко произносит Джанни, в упор глядя на Асканио. Тот сдержанно кивает и, не отвлекаясь больше, устраивается сторонке на табурете. Джанни Торо угрюмо хмыкает, но тут же снова принимает серьезный вид.

— Признаться, джиор Торо-старший слегка удивлен, что вы вызвали его внука сюда, — начинает поверенный. — Разве не достаточно того, что джиор Джанни изложил вашему помощнику? Семейный лекарь прописал потерпевшему покой…

— Я предпочитаю сам вести допрос, — прерывает поверенного Бравенте. — И я не думаю, что пара вопросов принесут такой уж непоправимый вред. Потерпевший юн и крепок, как истинный Бык.

При слове «допрос» Джанни Торо вскидывает голову, но тут же смиряет нрав.

— Правосудие превыше всего, — отвечает он. — Я готов. Спрашивайте.

— Итак, — Бравенте перебирает протянутые помощником листы бумаги, — восстановим события. Вчера поутру вы явились сюда в оборванном и избитом состоянии, и, пока было послано за лекарем и вашими родными, показали следующее. Накануне вы с несколькими товарищами проводили время за разговорами и мелкой игрой в таверне, где к вам подсел незнакомец, который столь удачно лишил вас и друзей денег и вещей, что вы заподозрили его в шулерстве. На следующий день вы случайно заметили этого незнакомца на улице и послали слугу вашего отца, известного как Пепе Косарь, проследить за ним, дабы пресечь подобные злодеяния в будущем, однако он доложил, что незнакомец пребывает в обществе Джованны Сансеверо, подозреваемой в противозаконном деянии. После чего вы в обществе одного лишь Пепе Косаря отправились на старый городской погост, дабы задержать оную Джованну, где столкнулись с ее подельниками: упомянутым шулером и еще двумя неизвестными. В неравном бою Пепе Косарь был убит, вас же злодеи связали и бросили на погибель среди страж-травы и москитов. Однако вы наткнулись на оброненный нож, смогли освободиться от пут и бросились за защитой к городской страже.

— Так все и было! — с готовностью подтверждает Джанни Торо.

— Возможно. Ответьте, юный Джанни: отчего вы не послали за стражей, узнав, что ваш шулер замечен в компании возможной преступницы?

— Я пожелал изловить Джованну Санчеверо самолично, — быстро отвечает Джанни, спокойно взглядывая на примо-квестора. — Торо всегда стояли на страже общественного благочиния.

— Тогда отчего вы отправились отстаивать общественное благочиние лишь вдвоем? У вашего отца закончились слуги?

— Сознание долга придает силы, — заявляет джиор Винченцо, но Джанни быстрым жестом прерывает поверенного.

— Это была моя вина, — твердо заявляет он. — Я проявил глупую самонадеянность и поплатился за это.

— Ваш человек поплатился за вашу самонадеянность жизнью, — добавляет Бравенте. — Кто и как убил вашего слугу?

Джанни Торо оживляется.

— Это девка! — с уверенной мстительностью заявляет он. — Она одержимая, точно говорю. — Как она зыркала, когда Пепе сдернул с нее платок…

Он осекается, поняв, что сболтнул лишнее, но спустя пару секунд уверенно поясняет: — В пылу сражения Пепе сорвал с девицы платок, отчего она не на шутку разъярилась и ударила его кинжалом.

— Вы видели этот момент?

— Они дрались и упали в овраг, — уточняет Джанни Торо. — Но у девки был кинжал, а бедняга Пепе был безоружен. Посему, думаю, это была она. Но мог быть и этот головорез с тесаком, что едва на разможжил мне череп рукоятью. — Юноша указывает на синяки. — Он сущий разбойник. Как только земля носит!

— То есть вы убеждены, что вашего человека зарезали?

— Ну да! — Джанни Торо и поверенный обмениваются недоуменными взглядами.

— Вы спускались в овраг, после того как освободились?

— Да на что мне? — искренне удивляется юноша. — Уже светало. Я посмотрел со склона: Косарь лежал покойник покойником.

— А красные пятна у него на груди?

— Пятна? Наверно, от страж-травы. Она там всюду. У меня все руки зудят.

В доказательство он предъявляет ладони, покрытые мелкими красными волдыриками.

— Что ж, думаю, джиор Джанни, вы оказали общественному благочинию большую услугу, указав, где пребывает Джованна Сансеверо. Возможно, вы и сами не представляете, насколько большую…

— В сегда рад послужить родному городу! — с заметным облегчением выпаливает Джанни Торо.

— Джиор Торо-старший предлагает помощь в поимке злодеев, — вставляет джиор Винченцо.

— Правосудие герцога достаточно сильно, чтобы не прибегать к помощи частного лица, даже столь уважаемого, — твердо заявляет Бравенте.

Эти слова заставляют юного Торо разочарованно фыркнуть.

— Но никто не может помешать Торо защищать свою честь! — заявляет он на прощание. — Я из этой мрази душу выну…

— Только герцог в Реджио решает, от чьего тела отделять душу! — резко обрывает его примо-квестор, и юный Торо, густо покраснев, с деланной покорностью умолкает, кланяется и удаляется.

— Молодость, — со сдержанной тревогой поясняет джиор Винченцо. — Горячность. Прошу простить. Мой любезный клиент Джанни Торо-старший уверяет, что сумеет сдержать нрав своего внука и не допустит повторения подобного.

— Пусть почаще проезжает по посту Латников, джиор Винченцо. Тамошнее зрелище чрезвычайно полезно для остужения горячего ума.

— А тело? — внезапно вспоминает скромно молчавший весь разговор Асканио. — Заберете?

— На что оно мне? — слышится уже из коридора.

Дверь за поверенным закрывается. В тишине слышно, как скрипит гусиное перо. Наконец безмолвный клерк заканчивает свой труд, и, повинуясь знаку примо-квестора, готовится удалиться.

— Позови Дольчино, — велит на прощание Бравенте.

Примо-квестор и Асканио остаются наедине.

— Он лжет, — говорит Асканио. — Джанни Торо лжет.

— Знаю.

Джулио Бравенте мерным шагом направляется к окну, за которым видеется клок неба, подернутый легкой дымной пеленой, палящий солнечный шар и силуэты улиц и мостов.

— Мальчишка глуп, — говорит он. — Глуп, мстителен и самоуверен. Думает, что я не знаю о его порочных выкрутасах, об отребье, с которым он водит дружбу. На месте его отца я бы запер сына в особняке и неустанно вбивал бы ум и осторожность воловьим бичом. Впрочем, возможно, некоторые шаги в этом направлении уже предприняты.

— Он прихрамывает, — замечает Асканио. — Вчера такого не наблюдалось.

— Рука у среднего Быка тяжелая. Но надо было начинать сызмальства.

— Я не понимаю, ваша милость, почему он вообще прибежал сюда? Почему не домой?

— Возможно, настолько перетрусил, что потерял голову. Не сообразил, что это привлечет ненужное внимание к нему самому. Быть может, считает, что никто не посмеет тронуть Торо по мелочам. А быть может…

Джулио Бравенте замолкает, словно наткнувшись на некую интересную мысль.

Асканио ждет, не решаясь прерывать тишину.

— Нет, пустое. Полагаю, основная причина — он знает, что мы отыщем его обидчиков. Он уверен, что от меня эти люди не ускользнут.

— Он прав, — с легкой улыбкой замечает помощник.

— Знал бы ты, Асканио, сколько сил я потратил на то, чтобы внушить эту уверенность каждой собаке в Реджио. Просто вбить в головы, как аксиому. И вот кажется, получилось… Что же не так? Отчего ты думаешь, что он лжет? — уже другим тоном произносит примо-квестор.

— Пепе Косарь ни за что не пошел бы в одиночку, да еще на погост. Был еще кто-то.

— И возможно, события развивались совершенно иначе… Но факт остается фактом: есть убийство, и это не простая уличная драка, а нечто странное. Жаль, вчерашний день не вернешь. Я желал бы сам поглядеть на юного Торо, когда он сюда явился… Что ты успел выяснить?

Асканио с готовностью раскрывает свою книгу для записей.

— Из описания, данного Торо, я составил мнение, что его неизвестные обидчики не местные и не из уличной швали. Я послал солдат проверить гостиницы, где селятся приезжие из чистого сословия, и подобные личности отыскались в «Последней подкове». Записаны в книге как Рико и Франческа ду Гральта, супруги, купеческого сословия. Не тормарцы. Судя по имени мужчины, родом откуда-то с Эклейды.

— Чем запомнились? Чем занимались? Как платили?

— Приличные люди. Ничего особенного. Платили фортьезскими декейтами. Мужчина каждый день выбирался в город, по делам, но держатель гостиницы признался, что так толком и не понял, в какой купеческой гильдии числится постоялец. Женщина не покидала своей комнаты, за исключением последнего дня, когда они, по утверждению трактирного мальчишки, пошли на Гусиный рынок.

— Что искали? — внезапно оживляется Бравенте. — Змеи, крысы, летучие мыши?

Асканио перелистывает страницы.

— Котенка, — улыбается он.

— Черного?

— Нет. Серого, пушистого, с белой грудкой и чтобы лапки были, словно в белых чулочках. Так показала торговка с рынка.

— Купили?

— Нет. Не нашли. Ушли с пустыми руками. Не припоминаю ни одного ритуала, где был бы потребен серый кот.

— Несомненно, таковые существуют. Ты сказал, в последний день? Они съехали? Куда?

— Сундук отнесли на барку «Болотная тварь». Приписана к порту Фортьезы. Перевозит соль и другие товары по Риваре уже лет пять. Владелец Жоакин Фареш. Капитан Бенито Бальбоа. Оба, как видите, тоже с внутренней Эклейды. Ушла вниз по реке позавчера вечером.

— Надеюсь, наши люди не дремлют?

— Думаю, они уже нагоняют барку. Соляные суда ползут медленно и делают частые остановки. Надеюсь, мы возьмем всю компанию до того, как они пересекут границу. Виоренца может не выдать эклейдца, особенно если у него в родне будет кто-то из Алексароса…

— Ты отлично потрудился, Асканио. И я надеюсь, ты понял, для чего Торо предлагали помощь? Мальчишка глуп, но есть старшие.

— Они желали сократить себе время на поиски? — осторожно предполагает помощник.

— Именно. И я надеюсь, наши люди будут достаточно расторопны, чтобы успеть первыми. Иначе мы найдем четыре трупа.

В дверь тяжело стучатся. Появляется Дольчино.

— Торо отказались от тела, — извещает его примо-квестор.

— Так, значит, я в общую, — равнодушно кивает Дольчино, — к бродягам.

— Подожди. Я распоряжусь, когда придет время. И еще, — примо-квестор обращается к Асканио. — Вчера в герцогском замке я видел живописца, работавшего над какой-то фреской. Передай ему мой приказ: пусть явится либо сам, либо пришлет толкового ученика, чтобы зарисовать ожоги. Подробно. В цвете.

Приказ приводит в изумление не только Асканио, но и вызывает слабую тень недоумения на лице палача. Однако оспаривать распоряжения примо-квестора не принято.

Палач поворачивается, чтобы уйти, но тут в дверь снова стучат, на сей раз очень осторожно.

— Войдите! — приказывает примо-квестор, и в дверь протискивается стражник в «синичьей» черно-желтой тунике.

— Дозвольте доложить, ваша милость? — робко спрашивает он и в ответ на милостивый кивок Асканио продолжает. — Я, стало быть, докладаю: мертвяка встретил.

Подобное заявление оказывается чересчур смелым даже для примо-квестора. Он и его расторопный помощник переглядываются. Асканио демонстративно поводит носом:

— Не посещал ли ты с утра таверну, солдат?

— Никак нет, не посещал. А встретил вовсе даже в тот день, когда в оцеплении стоял у того раскуроченного дома на мосту Эрколэ Безумного.

Примо-квестор и Асканио вновь обмениваются взглядами.

— П родолжай, солдат, — требует примо-квестор. — Как выглядел твой мертвяк?

— Да, ничего так, бодренький, румяный.

— Тогда с чего ты взял, что он мертв?

— Так я его узнал. Я как увидел, что он у моста крутится, так у меня потом все время в башке свербило: видел ведь, видел где-то. А вспомнить никак. А тут как просветление нашло: это ж Гвидо Заноза!

Асканио в недоумении смотрит на примо-квестора. Джулио Бравенте чуть морщит лоб, прикрывает глаза, словно это помогает мыслить, и внезапно размеренно произносит:

— Гвидо по прозвищу Заноза. Юн, но насквозь испорчен. Мать неизвестна. Отец неизвестен. Место рождения неизвестно. Точный возраст не установлен. Утверждал, что четырнадцать, но явно занижал, рассчитывая на помилование. Осужден за кражу бочонка с зернами перца с герцогского склада. Пойман с поличным. Вину признал, оттого пытке не подвергался. Приговорен к повешению в день Зимнего Солнца. Поутру в день казни найден без признаков жизни на полу общей камеры. Вероятно, от ужаса принял дурманящее зелье.

— Во-во, — радостно подтверждает стражник. — Он самый и есть, ваша милость. Это ж я его в суд доставлял. Он еще обложил меня последними словами, а после, когда приговор объявили, сопли жевал вперемешку со слезами… Аж жалко стало, право слово.

Бравенте морщится, и солдат испуганно замолкает.

— Прибереги свою жалость для достойного предмета, стражник. Еще раз повторю вопрос: как выглядел твой Гвидо Заноза? Опиши подробно.

— Ну как… заматерел, конечно. Но рожа знакомая — рыжая, бесстыжая, и улыбочка та самая. А еще зубы… А того Занозы свои были, а у этого красные, золотые. Дорогущие, поди! — с явной завистью говорит солдат, чьи зубы оставляют желать лучшего.

— И куртка красная? — дополняет Бравенте.

Пораженный такой прозорливостью начальства стражник выкатывает глаза и торопливо кивает.

— Ты помнишь этого сопляка, Дольчино?

Палач пожимает плечами, не меняя профессионально-равнодушного выражения лица.

— Да сколько народа через мои руки-то прошло, ваша милость? Разве упомнишь? Слилось все.

— Возможно. Свободны оба. Ты знаешь свой долг, солдат. Это радует.

— Какая интересная компания собралась на барке «Болотная тварь», — замечает примо-квестор, снова оставшись вдвоем с помощником. — Просто не терпится познакомиться и послушать.

— Дольчино умеет извлекать истории, — соглашается Асканио. — Могу я спросить, ваша милость?

— Спрашивай.

— Я просто не первый раз замечаю за эти годы… Вы… всех их помните?

— Ты про смертников? Да, Асканио, всех.

Осколок четвертый. Погоня. Глава первая. Барка «Болотная тварь»

Тони, Тони, старый ты греховодник, как ты посмел помереть и бросить свою жену одну в этом паскудном мире⁈ Как посмел ты, окаянный, оставить ту, которую обещался почитать и оберегать⁈ Да и женушка твоя не лучше, все мечтала о непонятном, воображала себя умной, да рукастой, да талантливой — но жизнь все взяла да и расставила по местам.

Мы с тобой редкие дураки, Тони. Многого желали да малого достигли, да и то рассеялось пылью, разлетелось по ветру, ушло, словно круги на воде. Ушло и вовек не вернется…

Так горько размышляла Джованна Сансеверо, полулежа на жестком тюке в глубине душного вонючего трюма соляной барки, что почти неощутимо ползла вниз по течению. Содержимое тюка давило в спину, от спертого воздуха свело глотку, но Джованна лишь смутно ощущала все эти неудобства. Тяжелая, словно сотни блоков камня, тоска согнула плечи и отодвинула телесные скорби прочь.

В трюме было полутемно. Слышался приглушенный массой груза плеск воды в борта, скрип железной цепи, на которой покачивался крошечный фонарик со слабенькой оплывшей свечкой да изредка мощные всхрапывания: неподалеку, упав голым пузом на соляной мешок, сладко, словно на мягчайшем тюфяке, почивал Йеспер Варендаль. Кожаная куртка, замаранная грязью и травяной зеленью, сползла с его спины, и Джованна видела старые, почти изгладившиеся полосы шрамов. Она смутно помнила дни, когда эти шрамы выглядели совсем свежими, но тогда она не интересовалась, откуда они взялись. Просто мазала купленной у аптекаря мазью, пока Антонио толковал в подсобке с Танкреди. Меньше знаешь — крепче спишь.

Танкреди. С него все началось, с лиса-искусителя, поселившего в сердце Тони веру в то, что Сансеверо способны на нечто большее, чем честно плавить лунные стеклышки для окон и выдувать разноцветные бусины. Сейчас Джованна, пожалуй, плюнула бы в смеющиеся зеленые зенки и послала бы наглеца куда подальше. А то и по роже бы двинула и плевать на все последствия! Ну, может, случай еще и представится… Надо было сразу стеречься, как только она прознала, что на самом деле этот то ли мошенник, то ли наемник, то ли невесть кто — знатного рода. Восьмой сын герцога, как никак. Или девятый? Даром что из захолустного герцогства на краю карты, коего и название-то сразу не вспомнишь, но сын герцога. Законный. Правда, теперь вроде бы уже седьмой (или восьмой?) брат нового правителя, что сути не меняет.

А эти двое… Он ведь тоже пришли от Танкреди. Что они для него? Что он им наобещал?

Женщина (кажется, Фран) не спала — это Джованна знала точно. Она сидела чуть в стороне, загородившись тюками так, что вся ее фигура оставалась скрытой тенью. Лица ее Джованна так и не рассмотрела толком. На погосте было некогда, а после незнакомка старательно куталась в плащ. Вела она себя почти бесшумно, но Джованна видела, как медленно поворачивается лезвие узкого кинжала, который Фран не выпускала из рук. Она крутила кинжал, медленно, размеренно, минута за минутой, час за часом, и Джованна постепенно привыкла к ощущению того, что в паре пьед от нее обретается кто-то с обнаженным оружием и неясными намерениями. Сама Джованна словно погрузилась в тягучую полудрему. Счет времени прервался: она не могла сказать сколько часов провела вот так приткнувшись на тюке.

Не было прошлого, не было будущего. Да и настоящего толком не существовало: только плеск воды, надсадный скрип цепи и тоска в сердце.

Тони, Тони, старый ты дурень…

Послышались тяжелые шаги, дверца люка откинулась на петле, и в трюм по лесенке спустился Рико ду Гральта. Он всю ночь провел на палубе, время от времени заглядывая в нутро барки. Небритый, помятый, он окинул усталым взглядом трюм и, убедившись, что с прошлого визита, ничего не изменилось, склонился над спящим Зубоскалом.

— Йеспер, — позвал он. — А ну, просыпайся!

Варендаль не соизволил. Тогда Рико взял его за плечо и осторожно, вполсилы, потряс. Подействовало — Варендаль открыл глаза.

— А-а, Рико, дружище! — протянул Йеспер, моргая и улыбаясь. — А пожрать не принес?

Круглое лицо Рико, и без того не блещущее радостью, помрачнело.

— Пожрать⁈ — негромко переспросил он, и Джованна внезапно уловила скрытую угрозу в низком спокойном голосе.

— Ну да! — весело отозвался Йеспер. — Живот подвело со сна.

— А жрать ты, Йеспер, сегодня не будешь, — угрюмо объявил Рико. — И мы, по твоей милости, тоже. Если, конечно, у тебя не завалялись деньги.

— Так у тебя же были⁈

— Были. А теперь все они у капитана. Как думаешь, почему мы прошли две ночные пристани, не причаливая? А провоз у нас, если ты забыл, без прокорма.

— Ну, это все пустяки, — беспечно заявил Йеспер, потягиваясь. — У тебя есть серебряные пуговицы. И пряжка на ремне. А у Фран есть сережки с янтарем и…

Лицо Рико темнело с каждым словом.

— А у тебя, Варендаль, — вдруг отчетливо произнес он, поднося кулак к лицу собеседника. — Есть золотые зубы.

Улыбка сползла с лица Йеспера.

— Зубы нельзя, — пробормотал он. — Зубы мне Саламандра пожаловала…

— Ри, — раздался голос из-за мешков. — Не надо. Не пугай его.

— Только ради тебя, солнышко, — проворчал Рико и, разжав кулак, бесцеремонно сдернул Йеспера с мешка на пол. — Вставай уже, горе мое голодное. Пошли на палубу — разговор есть.

Йеспер покорно поднялся на ноги и, почесываясь и отряхиваясь, поплелся вслед за старшим товарищем.

Сквозь люк сочилось предрассветное свечение.

Они остановились у борта барки. Дым, который лежал над Реджио, за городом чуть рассеялся: лесистая возвышенность правого берега загораживала котловину с тлеющими торфяниками. А встречный фассарро приносил иные запахи.

Но болота были и здесь: весь левый берег являл собой равнину, где приземистые холмики чередовались с рытвинами, полными стоячей воды, камыша и неверной топкой грязи. Здесь, разделяясь на множество рукавов и потоков, впадал в Ривару ее приток — Десс. Вода — мутно-серая, полная илистой взвеси и клочьев тины — несла «Болотную тварь» вниз по течению. Парус, увы, не помогал реке: он был бесполезен и потому свернут на рее.

Гребцов на барке сейчас не было: прижимистый владелец нанимал полную команду только в Фортьезе, когда надо было подняться против течения. Назад такие временные гребцы сплавлялись на груженых плотах из арантийской сосны, пригоняя древесину и возвращая себя к устью Ривары, чтобы вновь наняться на суда, идущие в верховья.

Вахтенные матросы, управляясь длинными шестами и кормовым веслом, следили, чтобы барка двигалась в фарватере, держась подальше от мелей. Несло влажной тиной. По берегам надрывались лягушки.

— Правда, деньги кончились? — спросил Йеспер, приглаживая пятерней всклокоченные волосы.

— Я, что, монеты рожаю, что ли? — проворчал Рико. — Найди, если сможешь.

— Ты что такой дерганый сегодня? — участливо поинтересовался Варендаль. — Не выспался?

— Я не спал. Я думал.

— И что надумал, мудрец?

— Нужно убираться прочь от реки, — проговорил Рико.

Йеспер сделал круглые глаза.

— Ты не тронулся часом, дружище? — участливо проговорил он. — На солнышке не перегрелся? Река — самая надежная в здешней местности дорога. Торный тракт, можно сказать. Да, неспешно, зато удобно. Солнышко греет, вода тебя несет, а ты сидишь себе поплевываешь с борта…

Он продемонстрировал, как это делается.

— И выследить нас на этом торном тракте, как с борта плюнуть.

— Да кто ж нас выслеживать-то станет⁈ — искренне удивился Йеспер.

Рико слегка сжал ладони на планшире.

— Да неужто некому? — негромко спросил он.

— Ладно, — Йеспер поморщился, словно укусив лимон. — Есть, конечно. Но, слушай Рико, все пустое. Не морши лоб — тебе не идет. Смотри проще. С Торо, конечно, косо-криво вышло, но пока он оклемается, пока развяжется, пока сообразит, что да как — мы уж у границы будем. Тут всего пара-тройка ночей.

— А Бравенте?

— Что Бравенте? Он же не знает, что Джованна покинула город. Кто его переубедит?

— А если объявятся твои банковские знакомцы?

— А они вообще свалили незнамо куда! Потеряли они меня, стервецы.

— А если…

— Да, что ж ты как старик столетний! — взорвался Варендаль. — Заладил! А если! А если! А если тебе завтра на темечко молния свалится⁈ Или чайка нагадит! Что мы, мало передряг видели⁈ Не из такого дерьма вылезали! А ты подумал, как Джованна на своих двоих потащится⁈ Она и так еле дышит, а ты ее по буеракам погонишь⁈ Лошадей-то взять негде и не на что!

Последнее соображение показалось Рико разумным. Он медленно кивнул, признавая правоту доводов Йеспера, и тот моментально удвоил натиск.

— Вот, сам же понимаешь! Что ты вечно думаешь, прикидываешь⁈ Спятить же можно! Расслабься ты наконец! Не догонит никто… а если и догонят, нам же проще — вода же кругом! Ты лучше за Фран следи. Как бы она чего не вытворила…

— А что за мной следить, Йеспер? — раздался внезапно голос за его спиной. — Что я малое дитя? Или, может, я безумна?

Варендаль вздрогнул всем телом и торопливо спрыгнул с фальшборта.

Франческа шла по палубе. Она избавилась от плаща и отстегнула рукава платья и оттого в предрассветном полумраке казалась легкой невесомой тенью. Платок был с рассчитанной небрежностью наброшен на плечи, волосы на эклейдский манер не заплетены, а лишь перетянуты алой шитой серебром лентой.

Один из матросов, что работали у кормового весла, одобрительно цокнул языком. Рико обернулся и ответил ему таким выразительным взглядом, что малый стушевался и вернулся к своему делу.

— Что ты… что ты, Фран, — смущенно пробормотал Йеспер. — Никто такого не говорил. И не думал. Язык мой — враг мой. Забудь.

— То-то же, — произнесла она. — Лучше присматривай за старой джиори. Она, кажется, вовсе нос повесила.

Над водой пронесся низкий, гудящий звук.

— Водяной бык, — приложив ладонь ко лбу, предположил Рико. — Они обычно гнездятся в топях и низинах.

— Наверно, — согласилась Франческа, дотронувшись до фибулы, где в золотом овале тоже красовалась птица — длинноногая клювастая цапля в полете. — Как называется городок?

Она указала на правый берег. Там, на фоне серого светлеющего неба вырисовывался силуэт кампанилы и очертания крыш.

— Читта-как-его-там, — явно радуясь перемене темы, протараторил Йеспер. — Явно дыра дырой.

— Читта-Менья, — поправил Рико. — Бенито сказал, что здесь мы точно пристанем к берегу. И простоим долго. У него дела, разгрузка, погрузка, торговля… Часов восемь, а то и больше, потому что в полдень никто из матросов за работу не возьмется. Такая потеря времени…

— Ри, я тут подумала, — Франческа разжала кулак. На ладони у нее лежали серебряные серьги, сделанные в виде солнц с вставкой-сердцевиной из темно-рыжего янтаря и позолоченными лучами. — Я тут подумала: не пора ли и впрямь пустить их в дело…

— Нет уж. Начнем с пуговиц…

— Э! — встрял Йеспер. — Вы чего, умники⁈ Спрячьте свои цацки и предоставьте дело мастеру! Прежде чем расстаться с благородными металлами, испробуем иные методы…

Рико и Фран переглянулись. Особого энтузиазма великодушное заявление Зубоскала не вызвало.

— Что скажешь? — едва слышно спросил Рико. — Давай его в трюме закроем?

— Может, дадим еще один шанс? — ответила Франческа. — Если что, я ему уши надеру.

— Так и быть. Но последний раз. Йеспер! — окликнул его Рико и, когда тот подошел ближе, добавил зловещим шепотом, чтобы не услышали матросы. — Только попробуй что-нибудь спереть!

Читта-Менья был обычным реджийским городком, какие разбросаны в долине Ривары по лесистым красным склонам правого берега. Над стенами и черепичными крышами борго понимался купол основательного приземистого храма Благого Антэро и кампанила. Выше виднелись башенки старого замка, сейчас окрашенные в размытые рассветные тона. Зелени здесь было немного, но всяко поболе, чем в серости столицы.

Пока швартовались, солнце вынырнуло из-за края болотистой равнины. На кампаниле ударил колокол, призывая к утренней молитве. Начинался новый день последнего месяца жаркой тормарской весны.

Ловко перепрыгнув через борт барки на пристань, Йеспер подмигнул Рико и Франческе, одернул куртку и, держа под мышкой сверток мешковины, деловитой уверенной поступью направился по дороге к борго. В свертке побрякивало.

Первым делом он спросил у встречного носильщика, где в Читта-Менья кузница. Получив неясный тычок пальцем в сторону, он однако не сбился с дороги, свернув в предместье, и довольно быстро обнаружил искомое заведение. Подмастерья как раз разводили огонь. Вызвав сонного кузнеца, Йеспер развернул мешковину и предъявил тому маленькую коллекцию отобранного у грабителей оружия.

— Берешь?

Кузнец покопался в железе.

— Приличный только вот этот, — заявил он, указывая на тесак, ранее служивший Ланцо. — Остальное дрянь.

— Не надо. Дубинка тоже ничего, — возмутился Йеспер. — Вон как удобно по руке ложится. А за лом тоже платят.

Спустя пару минут препирательства стороны пришли к взаимовыгодной, пусть и не слишком высокой, цене. Сделка была заключена, кузнец отсчитал деньги, и Йеспер, освободившись от лишнего груза, зашагал дальше, за стены борго, нисколько не беспокоясь о страже, что только-только отворила ворота.

Все в здесь было, как и в любом другом реджийском городке. Мощеная булыжниками дорога вывела Варендаля на маленькую площадь, где журчал фонтан. Красотой стиля сооружение не отличалось, вместо статуи здесь была лишь каменная водяная лилия с истрескавшимися и кое-где оббитыми лепестками. Зато, как удивленно заметил Йеспер, умываясь под падающими струями, внутри фонтанной чаши были даже не монеты, а набитые бляшки серебра. Здешнее начальство следило за чистотой воды. И ведь никто не зарится!

У фонтана уже стояла, препираясь, кучка женщин и девушек. Все они только что вышли из храма после краткой утренней службы и, расхватав заранее оставленные у порога ведра и кувшины, спешили занять место в очереди — водица, набранная при только что вставшем светиле, считалась самой лучшей.

Йеспер с добродушной усмешкой следил за этой толкотней, высматривая красивые юные личики, пока не получил слабенький тычок в бок. Удивленный донельзя, он обернулся.

— И ведь не помолился, поди, а уже пялишься, как кот на сметану, — с укоризной сказала сухенькая морщинистая старушка в черно-зеленом одеянии сестер-целительниц.

— Грешен, матушка, — весело отозвался Йеспер. — Чего тебе?

— Колесо у тачки выскочило. Поможешь?

Она указала на лежавшую на боку тачку, возле которой возилась другая старушка, собирая выпавшие узлы и свертки.

— Если вишневую смолу за здравие зажжешь, то отчего не помочь?

Дело оказалось плевое. Йеспер в два счета поставил колесо обратно, от души наддал ногой, чтоб крепче держалось, и благие сестры принялись грузить свой скарб в тачку, готовясь двигаться дальше.

— За чье имя смолу поджечь? — спросила старушка.

— За рыжего-бесстыжего, — рассмеялся Йеспер. — Не промажешь.

Старушка махнула на него рукой: иди, мол, трепло! Ее товарка укоризненно погрозила пальцем. Йеспер заржал и возвратился к делам насущным. На краю площади как раз разворачивал лоток подмастерье пекаря, выкладывая из корзины еще горячую выпечку. Йеспер купил самый большой каравай, сдобные булочки, потребовал завернуть съестное в чистое полотно, взял узел и уже развернулся, чтобы уйти прочь…

И вдруг почувствовал, что галдеж у фонтана как-то поубавился.

На площади стояла женщина. Она, как видно, только что вышла из переулка, ведущего в верхнюю часть города. Женщина обнимала себя за плечи, словно утро было по-осеннему зябким, и вся ее фигура казалась излучала тревогу и печаль, неуместную среди этой мирной жизненной картинки.

Платье женщины — светлое, расшитое мелким речным жемчугом, было дорогой ткани, но устаревшего покроя и небрежно зашнурованное. Темные волнистые волосы в беспорядке рассыпались по плечам и почти закрыли лицо.

Женщина шагнула вперед, и Йеспер с удивлением заметил, что она босая, словно крестьянка.

Толпу у фонтана разнесло в стороны, словно по мановению руки. Все примолкли, переглядываясь. Благие сестры перестали толкать свою тачку к воротам.

Женщина приблизилась к фонтану, и капли воды тут же щедро осыпали ее одежду и волосы. Подол платья волочился по влажной мостовой. Покрытые пылью босые ступни моментально стали грязными.

— Что это с теткой? — спросил Йеспер у подмастерья. — Пошла, что ли?

Конечно, он знал, что это не так. Никто и никогда не позволил бы пошедшему вот так запросто разгуливать у городским улицам и заражать своим жутким безумием окрестный люд. Скорее всего тетка бы и переулок не успела пройти до конца. До первого метко брошенного камня. До первой стрелы в спину.

Нет, здесь было что-то иное.

— Чирей тебе на язык! — тут же откликнулся торговец. — У нас здесь такой дряни не бывает, слава Девяти. Обычная она, просто в уме поврежденная. Но так на то причина есть.

На площадь из переулка вышел человек. Среднего роста, немолодой и загорелый, одетый без изысков, но при рыцарском поясе, оружии и с должностной цепью на груди. Торговцы примолкли. Йеспер напрягся.

Человек долго смотрел на женщину, бродящую вокруг фонтана. Оглядел площадь. Внезапно взгляд его уперся в Варендаля.

— Эй, рыжий! — окликнул его рыцарь. — Подойди-ка!

Йеспер заставил себя не спеша, без видимой опаски приблизиться. Позвали и позвали, эка невидаль… чего честному человеку бояться…

— Ты ведь не здешний?

Иногда можно и правду сказать, вспомнил Йеспер слова Рико. Попытка не пытка.

— Я приплыл на барке, джиор, и скоро поплыву дальше. Поднялся в ваш уютный город, чтобы купить еды на доро…

— Не здешний, — прервал его рыцарь. — И скоро уедешь прочь. То, что нужно. Новое лицо, которое быстро исчезнет. Ты все дела здесь сделал?

Йеспер кивнул, остро чуя, что пришла пора убираться прочь.

— Вот, держи! — мужчина снял с пояса кошелек и к изумлению Йеспера вытащил из него две монеты, одна обычный реджийский диллс, другая — непривычная, квадратная, но со спиленными остриями углов. — Подойди к той женщине у фонтана и отдай ей вот эту монету. Диллс можешь забрать себе в уплату за услугу.

Йеспер в недоумении огляделся, сильно подозревая, что его разыгрывают. Но лица женщин были серьезными. Подмастерье пекаря слегка кивал. И все они чего-то ждали.

— Я должен что-то сказать? — уточнил Варендаль.

— Нет, ничего. Она сама будет говорить. Будет нести чушь. Ты соглашайся. А когда она смолкнет — иди прочь и выкинь из головы все сказанное.

Йеспер неторопливо убрал диллс к своим медным монеткам в кошель. Положил узел с выпечкой на ступеньку храма. Странная квадратная монетка казалась тяжелой, словно была из камня. На миг мелькнула мысль — отказаться и дать деру.

— Не бойся, — грустно улыбнулся мужчина. — Она тебя не тронет.

— Кто здесь боится? — Варендаль подбоченился. — Сделаю, джиор.

Женщина стояла очень близко к чаше фонтана, спиной к собравшимся на площади. Когда Йеспер приблизился, она даже не пошевелилась и вряд ли вообще заметила его появление. Йеспер легонько кашлянул, обозначая свое присутствие. Без толку.

— Джиори, — тихонько позвал Йеспер, остановившись так, чтобы водяные брызги приятно освежали лицо, но не замочили излишне куртку. — Джиори, меня послал…

Тут он сообразил, что не знает, кто именно его послал. Муж, брат, другой родич? Да, какая разница… Следовало быстрее сделать дело и проваливать.

— Джиори, — снова начал он.

Никакого ответа. Женщина продолжала всматриваться в чашу фонтана.

— Джиори, вы не это ищете?

Йеспер шагнул вперед и подставил под струи раскрытую ладонь с монетой.

Она бережно взяла монету с ладони Йеспера, сжала в кулаке и мягким плавным движением подняла голову, встретившись взглядом с Варендалем.

Йеспер отшатнулся, словно от удара. Он рванулся, но глаза не отпустили. Они держали крепче, чем любые путы, не давая сойти с места, отвернуться, опомниться.

Он смотрел в эти глаза, и, казалось, погружался в черную бездну отчаяния, и с каждой секундой проваливался все глубже и глубже. Сейчас он был, точно тот беспомощный бродилец, пойманный в сети силы, превосходящей его собственную. Его захлестывало острое ощущение беспомощности и одиночества, затягивая в водоворот сердечной боли.

Он смутно различал лицо своего противника. Женщина не была молода — лет тридцати, а то и больше, не была она и красива: тонкое скуластое лицо с ранними морщинами у рта, бледная, словно снег, кожа и почти бесцветные тонкие губы. Ничего, что привлекло бы Йеспера раньше, ничего, что привлечет, если он вырвется из этого плена. Но сейчас они были связаны крепче, чем родичи, сильнее, чем любовники.

Йеспер начал понимать, что еще чуть-чуть, и он пропадет. Кровь била в виски с такой силой, словно вот-вот прорвет оболочку плоти и хлынет наружу.

— Пощадите меня, джиори, — прошептал он, стараясь своей сбивчивой речью прервать течение этой черной реки, — Я тону, так дайте мне выплыть…

Он не надеялся на понимание, но женщина опустила голову, и наваждение исчезло. Черные воды успокоились.

Понимала ли она сама, на что способна? Знали ли те люди на площади?

— Кто вы, джиори? — трясущимися губами выдавил Йеспер.

— Никто, — ответила она. — А ты? Ты пришел найти ее?

— Её⁈

— Она там, — прошептала она. — Там. Ты пришел найти ее? Скажи, ты пришел найти ее?

Пальцы ее впились в запястье Йеспера с неимоверной для такой тонкой руки силой. Сейчас кость треснет, подумал Варендаль.

— Э-э, джиори, — пробормотал Йеспер. — Да… наверно…

— Она там, — продолжила женщина. — Они ищут, они снова ищут. Я знаю. Они не прекратят искать. И ты не прекращай. Она там. Я вижу ее ночами, когда открываю глаза. Ты умеешь открывать глаза? Это страшно, да?

Йеспер чувствовал, что его знобит. Умеешь открывать глаза…

— Да, — признался он. — Я умею открывать глаза.

— Ты найдешь ее? Скажи, найдешь?

Этим глазам было невыносимо лгать, но Йеспер попытался.

— Я не лгу, джиори, — произнес он. — Я обещаю, что найду… скажите лишь, что?

— Поклянись своим отцом и своей матерью, своей сестрой и своим братом, своей невестой и своим домом!

Какая легкая клятва… Йеспер кивнул.

— Тогда возьми, — она неожиданно лукаво улыбнулась и, встав так, чтобы каменная лилия загораживала ее от взглядов, украдкой вернула монету Йесперу. — Помни: она не твоя. Не моя. Как не мое солнце, не твоя луна. Она там, где течет река без имени, там, где вода не отражает звезды, там…

Она внезапно умолкла. Просто остановилась, прервав фразу, словно забыла все слова на земле. Это напомнило долгий отзвук оборвавшейся струны. Вот только струна хлестанула по пальцам, до крови разрезав кожу.

— Джиори? — прошептал Йеспер.

Она смущенно, но словно непонимающе улыбнулась и пошла прочь от фонтана. Загорелый мужчина шагнул навстречу, будто ожидал такой развязки.

На Йеспера он и не смотрел. Чужак сделал свое дело и мог убираться на все четыре стороны.

Варендаль поспешно сунул голову под струи фонтана, словно желая смыть наваждение. Вынырнул, протер глаза, побрел прочь с площади…

— Парень! — будто сквозь туман услышал он голос старушки с тачкой. — Парень, пожитки свои забыл!

Когда он вернулся на пристань, здесь уже вовсю делались дела. Сновали туда-сюда грузчики с мешками и тюками, пересмеивались матросы, истошно блеяла забредшая на причал белая коза, и возились в пыли куры. Словом, все были заняты.

Сам капитан Бенито — степенный бородач в шикарном сине-зеленом дублете — стоял на пристани в компании пары таможенников, перебирая какие-то бумаги. Йеспер прошмыгнул мимо, надеясь, что чиновники, увлеченные чтением, не обратят никакого внимания на пассажира, и направился к раскрытому люку в трюм.

— Йеспер!

Из-за палубной надстройки выглянула Франческа. Йеспер тут же изменил направление.

Здесь было сейчас, наверно, самое спокойное местечко на судне. Борт, обращенный к реке, никого не интересовал. Франческа устроилась на скамье и благодушно взирала на волны, небо и противоположный низкий берег.

— Загоришь, — заметил Йеспер, усаживаясь рядом. — Нос покраснеет.

— У меня кожа привычная, — отмахнулась она.

По другую сторону от Франчески, ссутулившись, сидела Джованна Сансеверо. Не сказать, чтобы она была весела и довольна жизнью, но и помирать сию минуту вроде бы не собиралась. Между женщинами на тряпице лежал порезанный сыр, стояла миска с сушеными фигами и большая глиняная кружка с чистой водой.

— Ого! Где взяли? — спросил Йеспер, водружая свой узелок рядом с миской. — А я-то спешил…

Он вытащил из миски фигу, подул на нее и сунул в рот.

— У джиори Сансеверо остались деньги, — пояснила Франческа. — Немного, но завтрак Рико раздобыл.

— А сам он где?

— Ушел размять ноги.

Франческа легким движением выпустила из рукава кинжал и принялась бережно нарезать хлеб, с явным наслаждением вдыхая теплый сытный аромат.

Некоторое время все молча ели: Франческа, расслабленно и очень аккуратно, Йеспер задумчиво, а Джованна медленно, словно через силу заставляя себя глотать.

Наблюдая за ней, Йеспер отвлекся от своих невеселых мыслей и решил задать вопрос, который давно его занимал.

— Джиори Джованна, а все же, что там стряслось, на мосту?

— Не знаю, — отрезала Джованна. — Память отшибло.

— Как так? — поразился Йеспер. — Совсем?

— Напрочь, — сварливым голосом подтвердила женщина.

Йеспер открыл было рот, чтобы попытаться снова, но Франческа легонько дернула его за рукав, призывая умолкнуть. Словно желая отделаться от расспросов, Джованна встала и поковыляла подальше на корму, где и остановилась в одиночестве: тощая, словно жердь, в грязной рабочей робе.

— Платье бы какое, — заметил Йеспер. — Женщина в мужской одежде вызывает вопросы. Если она, конечно, не Эрмелинда Гвардари. Неужто она и впрямь ничего не помнит?

— Сомневаюсь, — сказала Франческа. — Скорее не доверяет. Она крепкий орешек. Танкреди предупреждал.

— Вот пусть Танкреди и раскалывает, — решил Йеспер. — Одной левой.

Он хохотнул, довольный невольной остротой. Франческа даже не улыбнулась.

— И не стыдно тебе, — произнесла она с неожиданной серьезностью. — Бросил своего господина одного, со сломанной рукой, да еще и веселишься на его счет.

Йеспер опешил.

— Фран, да что ты? Я не бросил… он сам отпустил. Ты же знаешь: он же, словно Блудный лис. У него десять жизней — девять и одна запасная…

Щеки Франчески вспыхнули.

— Не смей так говорить, — с неожиданной злой горечью произнесла она. — Ни у кого нет десяти жизней, Йеспер. Когда же ты это поймешь?

Она поднесла к губам кружку и сделала глоток, словно надеясь, что вода остудит ее гнев.

— Ну вот, — расстроенно протянул Йеспер. — Я тебя обидел. И сам не понял, чем именно. Я дурак, да?

— Ты не дурак. Ты пятнадцатилетний подросток, который никак не поймет, что давно стал взрослым. Рико считает, что Танкреди тебя разбаловал.

— А ты? Тоже так думаешь?

Франческа вздохнула и ничего не ответила. Наступило долгое молчание. Наконец Йеспер покусал губу, поскреб пальцем скамейку и негромко проговорил:

— Фран, послушай… Я все собирался спросить… ты когда-нибудь встречала кого-то такого… ну… такого, как ты?

— Такого, как я? Что ты имеешь в виду?

— Ну… ты понимаешь…

Франческа поморщилась, скользнув взглядом по платку.

— Да. Однажды встречала. Давно.

— И… как?

— Если вкратце: меня попытались убить.

— И что?

— Как видишь, я жива. Почему ты спрашиваешь?

Йеспер поерзал на скамье.

— Понимаешь, я, кажется, встретил кого-то, подобного мне. Не совсем такого, но я прямо чую, что это то самое. Только много сильнее. Много-много силы, много-много боли. Очень страшно.

— Что⁈ — Франческа подалась к нему. — Где⁈ Ты уверен?

— Здесь, на городской площади. Она…

Йеспер внезапно замолк и прислушался. Затем, к изумлению Фран, вскочил с места, сцапал сдобную булочку и побежал прочь. Остановился, развернулся, схватил еще одну булочку и исчез за углом надстройки.

— Толкай! Еще толкай! Ой, парень, какой же ты молодец!

Заинтригованная Франческа встала и осторожно выглянула из-за надстройки. Удивленно приподняла брови.

— Это что-то новенькое, — пробормотала она.

Зрелище было и впрямь непривычное. Йеспер Варендаль обретался на палубе в компании двух пожилых монашек и груженой тачки, да не просто вступил в разговор, а, словно радушный хозяин, привечал гостий: расчистил им местечко среди сваленного на палубе груза, удачно пристроил тачку у борта и теперь потчевал женщин сдобными булочками.

Высокая сестра-целительница была явно несколько огорошена таким внезапным гостеприимством, однако, угощение приняла и теперь сидела, бережно отщипывая кусочки пропеченного сдобренного травами теста, и не спеша отправляла их в рот.

Ее товарка вела с Йеспером такую оживленную беседу, словно они век были знакомы. Франческа прислушалась.

— И не сомневайся, парень, — уверяла сухенькая монахиня. — Доброе ты дело сделал. Она же с местными-то уже и не говорит вовсе. Если б не ты, она б не один час вокруг фонтана бродила. А так, джиор Раньер ее под белы ручки домой проводил. Она и успокоилась… до следующего раза, несчастная душа.

— А он кто, муж ее? — спросил Йеспер.

— Раньер-то? Нет, он наш подеста…

Франческа улыбнулась, глядя, как слегка дернулась щека Йеспера при слове «подеста».

— Эмилия ее звать, — вставила высокая сестра. — Эмилия из Торнаторе. А по мужу была Витале из усадьбы Витале.

— И давно она такая? — спросил Йеспер.

— Давно, — маленькая сестра-целительница задумалась. — Да лет с десяток.

— Больше, — заметила высокая сестра и кинула кусочек булочки воробьям на пристани.

— Да как же больше? Что ты такое говоришь, сестра Доротея?

— То и говорю, сестра Клара, — спокойно отозвалась ее товарка. — Это в тот год было, когда большой колокол сам собой звонил. Еще старая сестра Летиция, свет ее душе, говаривала, что не к добру…

От взгляда Франчески не укрылось, как внимательно Йеспер вслушивается в эти расчеты.

— Твоя правда, сестра Доротея, — согласилась сухенькая сестра. — Запамятовала я.

— Так что же случилось-то? — спросил Йеспер.

— Случилась, парень, страшная и странная история.

— А вы расскажите. Я, матушка, до страсти люблю жуткие байки. Да и делать-то все равно нечего. Когда еще поплывем.

Пожилая сестра-целительница и сама была не прочь развлечь и себя, и собеседника. Ее подруга казалась довольно равнодушной, но не стала протестовать.

— Жили когда-то на том берегу Ривары…

Франческа подощла поближе и встала так, чтобы оставаясь в тени надстройки, слышать весь разговор.

— Жили когда-то на том берегу Ривары, — повторила сестра Клара. — две семьи, Торнаторе и Витале. Не сказать, чтобы очень знатны, но и не простолюдины. Не сказать, чтоб слишком богаты, но и не голь перекатная. Земли-то на той стороне топкие, плодородия большого нет, но кое-что можно и выручить. Делить семьям было особо нечего: границей владений был Десс, там межи не перенесешь. Завидовать да кичиться друг перед другом тоже особо было нечем. Но однако ж, случилось такое с давней поры, что пробежала меж семьями кошка царапучая, а то и вовсе прополз болотный ящер.

То Витале через Десс переправятся да у Торнаторе овец угонят, то Торнаторе у Витале поле подожгут. До убийства разве что не дошло, но сломанных костей и разбитых носов не считал никто. И так продолжалось много лет. А ежели, парень, жить с оглядкой, то жизнь свою вовсе запустишь. А тут еще неурожаи. Словом, оскудели и Витале, и Торнаторе. И, видать, до того надоела им вся эта вражда, что решили они раз и навсегда утрясти свои вопросы, помириться и начать жить по-человечески.

— Ишь ты, — удивился Йеспер. — Да разве такое бывает? Вражда, она же сердце сушит.

— Это если кровная, — заметила сестра Доротея. — А они до настоящей крови не дошли. На пороге остановились, у самой дверцы в бездну.

— И что же дальше?

— В одно утро явились они с берегов Десса в Читта-Менья. Третейским судьей они избрали Раньера-старшего, отца нынешнего подесты. Очень уважаемый человек был. Сели в храме, чтобы боги лучше слышали, договорились об возмещении ущербов и над алтарным камнем Благого Антеро пожали друг другу руки. А чтобы упрочить соглашение о мире решили, что дочь старого Торнаторе Эмилия выйдет замуж за молодого Джино Витале. Ну, и сразу день свадьбы назначили.

— Дайте догадаюсь, — встрял Йеспер. — На свадебном пиру Витале перерезали Торнаторе. Или наоборот.

— Где ты только такой гадости набрался, парень? — поморщилась сестра Клара. — Здесь же не дикость южная. Справили они свадьбу и зажили. И достойно зажили. Спокойно. Люди прямо дивились.

— Так где же страшное-то? — слегка разочарованно спросил Йеспер. — Ну, кроме достойного ярма семейной жизни.

Высокая сестра-целительница слегка ухмыльнулась на его слова.

— А страшное и странное, парень, случилось по осени.

— Случилось это, парень, по осени, — повторила сестра Клара. — В тот год лето было засушливое. Не как сейчас, конечно, нынешнего-то жара и не припомнить, но все равно — Десс обмелел, так что крестьяне и без брода перебирались — воды по грудь только и было. Болота, помнится, воняли страшно — как ветер переменится, так в Читта-Менья и дышать невозможно было. Настоятельница велела нам, сестрам, обитель окуривать, чтобы какая зараза не прилипла.

— Они и сейчас, поди, воняют, — заметила сестра Доротея. — Просто ветер не с той стороны. Ты не отвлекайся.

— А как осень началась, — пропустив мимо ушей замечание товарки, продолжила сестра Клара, — то зарядили дожди, мелкие, противные. И начались туманы. И вот в такой дождливый день в город прибыл гонец из-за Ривары к господину Раньеру-старшему и привез послание от своего господина, старого Витале. Тот звал подесту с сыном на семейное торжество в честь окончания сбора урожая. И вот в назначенный день, оба Раньера со слугами переправились через Ривару и отправились в усадьбу Витале.

Дорога была неважная, а день с и с утра был туманный, а под вечер и вовсе словно пелена легла на Ривару. Помню и в городе было, как в молочной каше, а уж на том берегу и вовсе ни зги не видно. И как говорил после господин Раньер, пропустили они в том тумане нужный указующий столб, а после, как видно, свернули не туда и заблудились напрочь. Уж и сумерки пали, а после и ночь настала, а они все кружили по полям и низинам. Пару раз чуть в грязи не утопли, промокли все, замерзли. Говорили, что туман был такой, что факелы гасли, не выдерживая влаги. Кричали, но никто не отзывался. В конце концов решили остановиться и ждать, пока не рассветет.

И так они промаялись на одном месте еще незнамо сколько. И вдруг словно бы переменилось что-то вокруг: раз — и исчез туман, словно и не было никогда. И стала ночь прозрачной, будто вода в засеребренном источнике. И оказалось, что совсем близко они от усадьбы Витале — рукой подать. Они, разумеется, туда поспешили — мол, сейчас и обогреемся, и вино горячего выпьем.

Подъехали к воротам — а те настежь. Слуг нет, даже псов нет, а Витале волкодавов держал — рыкнут и сердце в пятки упадет. Дверь в дом тоже нараспашку, и огни потушены. Только луна светит. Раньер-старший почуял неладное — велел зажечь факелы и обнажить оружие. Зашли внутрь: в зале столы для пира расставлены, блюда с яствами остывшими стоят, кубки наполнены, а людей нет — никого. И во всем доме никого.

Сестра Клара помолчала, словно давая слушателю время представить всю зловещую картину. Франческа поежилась, будто сама на миг оказавшись в непроглядном тумане. Йеспер поковырял пальцем колено.

— Что же дальше? — спросил он. — Что предпринял подеста?

— Обошел еще раз дом, поискал, не видать ли где следов крови да драки. Но ничего такого не нашел. После вышел на двор и там ждал до утра. Едва рассвело, как он отправил одного слугу в город за подмогой и собаками, другого — в усадьбу Торнаторе — узнать, не являлись ли хозяева. А сам вместе с сыном отправился на болота — искать. Да только ничего не добился. Слуга, отправленный к Торнаторе, вернулся с вестью, что в усадьбе остались лишь две женщины-служанки да малый мальчишка. Остальные, мол, как ушли с господами на пир, так и не вернулись. Когда прибыла подмога из Читта-Меньи, то псы оплошали — бестолково кружили по двору, скулили и следа не взяли. Но подеста был человеком упорным и поиски не прекратил. Обшарили всю округу от берегов Ривары и устья Десса до болот. Зашли и в сами болота, насколько позволила погода. День за днем искали и вот когда уже отчаялись, то нашли.

Сестра Клара снова сделала многозначительную паузу, но момент испортила сестра Доротея. Она бросила птицам последние крошки булочки и мрачно произнесла:

— Она сама вышла.

— Да откуда ты знаешь, сестра Доротея? — возмутилась такому бесцеремонному вторжению в историю рассказчица. — Мне это, между прочим, сам отец Матео рассказывал.

— А мне настоятельница, — отрезала сестра Доротея. — А ей — сам господин Раньер-старший.

— Что ж, если ты лучше знаешь, так рассказывай дальше сама, — поджала губы сестра Клара.

— А что рассказывать? — сестра Доротея явно не имела ни призвания, ни желания плести витиеватые кружева слов. — Вышла она. Чуть ли не из самого сердца топей. Одета в то платье, что ты сегодня видел, и босая. Ноги в кровь сбиты. И молчит. Ее, разумеется, в город привезли, сестер-целительниц призвали, лекаря привели, а она молчит. День молчит, два молчит, неделю молчит. Сам примо-квестор из Реджио приезжал, и тот ни слова не добился.

Йеспер вздрогнул при упоминании страшного своего врага.

— Он ее… не пытал, надеюсь? — выдавил он.

— Раньер бы не позволил, — отрезала сестра Доротея. — Говорил примо-квестор со всей строгостью, он человек жесткий, но ничего такого не было. Так и отбыл, отступившись.

— Прямо не верится, — пробормотал Йеспер. — Чтобы Бравенте отступился.

— Уж поверь. Сначала Эмилию определили под кров нашей обители, но не задалось. Ушла. Как — никто и не понял. А когда стали искать — оказалась, сидит у фонтана, вся мокрая, и держит в руке ту странную монету. Раньер-младший подошел, она вздрогнула и монету обронила. Он поднял, отдал. Вот тут-то она заговорила.

— И что говорила?

— Бессмыслицу. Он пытался дознаться, куда ее родня подевалась, да куда там. Только ясно стало, что совсем у нее с умом тяжко. А она снова замолчала. Подеста ее к себе в дом забрал, дабы не пропустить, если у нее прояснение начнется. Но она все молчала.

— А спустя какое-то время снова сбежала, и снова к фонтану, — добавила сестра Клара. — Так постепенно и приметили, что коли она сбегает, то надо сделать, как ты сегодня.

— А отчего же подеста сам ей монету не отдал? Для чего я понадобился?

— Так она, если один и тот же человек по второму кругу монету отдаст, вопросы странные задает и плачет сильно. Мается. Вот Раньер и выискивает кого новенького.

— Странная история, — Йеспер покреб пальцами небритую щеку. — Куда ж они все делись? Это ж куча народу. Неужто никакого следа не осталось?

— Ни следочка. Три года выждали, как полагается, отслужили малый обряд — как по безвестно сгинувшим, а через трижды три и большой — как по умершим. А Эмилия так и осталась на попечении подесты. А когда Раньер-старший скончался, то его сыну это бремя досталось. Так-то, парень.

Йеспер снова задумчиво почесал щеку.

— Да уж, много дурного творится под солнцем и луной, — пробормотал он.

Франческа была с ним совершенно согласна. Она и сама могла рассказать не одну страшную историю. Печальная судьба неизвестной Эмилии заставляла погружаться в собственные воспоминания, а уж этого Франческа нисколько не желала. Ей нравилось жить — здесь и сейчас.

Желая отделаться от тягостного чувства, она отвернулась от сидевшей у борта компании и перевела взгляд на берег. И тут же улыбнулась.

По пристани шел Рико.

Если бы ду Гральта пожелал двигаться скрытно, из этого все равно ничего бы не вышло. Понимая, что прятаться бесполезно, Рико шел в открытую, расправив плечи, уверенно и с достоинством. Приветственно кивнул капитану и чиновникам, неспешно поднялся по сходням и окинул взором палубу.

Если он и удивился, обнаружив Йеспера в столь странной компании, то виду не подал.

— Доброго дня, сестры, — поприветствовал он женщин. — Надеюсь, мой помощник не слишком вам докучает? Он великий болтун, кого угодно заговорит.

— О нет, добрый джиор, — откликнулась сестра Клара. — Он спасает наши души от знойного уныния. Ибо, как говорил Аврелиан Ботернский, достойный собеседник подобен кувшину воды в день зноя.

— Но я его у вас украду, — он шлепнул Йеспера по плечу. — Пойдем-ка, дружок, обсудим дела насущные. Простите, сестры.

Они направились на корму. Сестры, оставшись одни, чуть помолчали, а затем сестра Клара вполголоса произнесла:

— Вот, а ты говорила: жулик. Вон у какого представительного джиора служит. И сам добрый малый.

— Добрый, — изрекла сестра Доротея и веско припечатала: — Но жулик.

Франческа слегка улыбнулась и отступила назад — все так же легко и неслышно.

— Что ты втирал бедным женщинам? — спросил Рико. — Надеюсь, не уговаривал отдать тебе содержимое кружки с пожертвованиями как самому достойному претенденту?

Лицо Йеспера изменилось. Он звонко шлепнул себя по лбу.

— Да как же я сам-то не додумался! — простонал он. — Такая идея…

— Ну, так прибереги до следующего раза. Если представится. А сейчас серьезно… Ты уже завел знакомства?

— Скорее они завели его, — заметила Франческа, приблизившись. — Знакомства и приключения. Йеспер погрузился в местные семейные истории.

— Как погрузился, так и вынырнет, — Рико потянулся и зевнул. — Жаль, что здесь появились эти сестры.

— Что тебе сделали две милые старушки? — проворчал Варендаль.

— Ничего. Но пока они здесь, мы не сможем использовать вот это. Только не разворачивай целиком.

Он протянул Франческе упакованный в мешковину сверток, который держал под мышкой. Женщина тут же сдернула край мешка.

— Рико! — изумленно прошептала она. — Это же плащ сестры-молчальницы. Где ты это взял⁈

Йеспер тоже сунул нос в сверток.

— И эти люди запрещают мне все на свете, — заявил он, закатывая глаза. — Признайся, Фран, это у него такие фантазии, да?

— Да как-то не замечала, — пробормотала Франческа.

— Вообще-то это для джиори Джованны, — заметил Рико, отбирая сверток. — чтобы не сверкала своими рабочими штанами в приличном обществе.

— А ничего попроще не нашлось? Ты что, увидел, как в монастырском саду белье на веревке сушится, и перелез через забор? Не верю — под тобой забор развалится.

— Это самое надежное. Никто не пристанет.

— А ты представляешь, что будет, если ее поймают в таком виде?

— Если ее поймают, то ее в любом виде ничего доброго не ждет. А потому — пусть идет в трюм и не высовывается, покуда не отплывем. А я составлю ей компанию — потому что сейчас, как лошадь, засну стоя. Фран, солнышко, ты присмотри здесь — остаешься за старшую.

— А я? — с деланной обидой спросил Йеспер.

— А ты как всегда, за капризного младшего братика. И учти: по поводу кружки с пожертвованиями я пошутил.

До отплытия больше ничего интересного не случилось. В назначенный час ударил колокол, барка отшвартовалась и неторопливо заскользила дальше по Риваре.

Йеспер все так же болтал со старушками, но Франческа уже не слишком прислушивалась к беседе. Занятая своими мыслями, она сидела на корме барки, наблюдая, как скрываются вдали башни Читта-Менья, и снова тянется высокий пустынный берег.

Сестры-целительницы сошли вечером на маленькой пристани селения Реджано. Йеспер стащил тачку на причал, за что удостоился искреннего благословения от сестры Клары и одобрительного кивка от сестры Доротеи. Старушки повлекли свой скарб прочь, барка вскоре отчалила, а Йеспер все стоял и смотрел, как две фигурки взбираются по белой тропе на горку, постепенно теряясь в сумраке.

Франческа, очнувшись от своей задумчивости, подошла к Варендалю.

— Ну, и где наш командир? — поинтересовался он.

— Только проснулся, — ответила Франческа. — Велел передать тебе, что теперь весь путь до Виоренцы будем дежурить по очереди. Мы трое, разумеется. Старую джиори в счет не берем. Кто-то должен быть на палубе. До полуночи будет его время. Дальше — твое.

— Он никак не уймется, — вздохнул Йеспер. — Твой ушастый ежик — несусветный зануда, Фран.

— Тогда я тоже зануда. Мы должны смотреть в оба, Йеспер, если не желаем проснуться с ножом, приставленным к горлу. Не желаю повторения кладбищенской драки.

Она снова потянулась к фибуле, но, словно сделав над собой усилие, остановила руку.

— Ты сегодня совсем странный, — заметила она.

— Я все думаю о той женщине на площади, — признался Варендаль. — Ты ведь все слышала?Неужели никто за эти годы не понял, что она такое? Неужели люди такие неподатливые? Такие глупые?

— Чтобы понять, нужно знать. Откуда этим горожанам знать…

— Ты вот меня раскусила сразу, чуть не с первого взгляда. Что бы ты сказала, увидев ее…

— Ты же знаешь, я давно все ощущаю иначе, — проговорила она. — Но, да, может быть, я и почувствовала бы. А может, и нет.

— Я не успел закрыться. Просто не ждал ничего подобного. И я бы не смог отразить… вернуть назад. Не смог ударить. Это было бы ужасно. Жуткий выбор — быть мошкой в паутине или стать пауком-убийцей.

Франческа поморщилась.

— Неизбежный выбор. Но ты не паук, Йеспер. Уж поверь.

— Ты меня понимаешь, — горько сказал Йеспер. — Только ты. Ну, и Танкреди еще. А Рико думает, что я конченый идиот.

— Он понимает больше, чем ты думаешь, — вступилась за мужа Франческа.

— Вряд ли. Он… Он нормальный, Фран. Ты замужем за потрясающе нормальным человеком, и это замечательно.

— Да, — сказала Франческа. — Это замечательно. Спокойной ночи, Йеспер.

После была ночь. Рико слегка удивился, когда почти сразу после полуночи Варендаль сам, не дожидаясь, пока его растолкают, появился на палубе. Немного поболтав, они разошлись: ду Гральта спустился в трюм, а Йеспер расстелил куртку и улегся, положив под бок чикветту.

Так он лежал, наблюдая, как серебрится сквозь облака лента звездной Реки и прислушиваясь к плеску воды и дальним голосам ночи. Когда же ночь стала выцветать, превращаясь в сумерки, он поднялся на ноги.

— И куда это ты собрался?

На палубе стояла Франческа. Лицо ее, освещенное белым кормовым фонарем, казалось странно бледным. Багряный платок туго обтягивал плечи. Она пристально смотрела, как Йеспер заворачивает в мешковину чиквету и вешает сверток за спину.

— Куда собрался? — повторила она.

Йеспер улыбнулся.

— На тот берег, Фран. Я просто посмотрю на те места. Барка идет медленно. Я нагоню. А если вы доберетесь до Виоренцы раньше, расскажи все, что слышала, Аррэ. Он-то дознается, где собака порылась.

— Мы могли бы вернуться позже. Все вместе.

— Я не могу уйти, не проверив.

— Почему?

— Понимаешь, я ей пообещал. Я поклялся.

— Чем же, конченый ты идиот? — вздохнула Франческа.

— Всем, чего у меня нет.

Зубоскал ждал, что она попытается остановить его, но Франческа молчала. Серая вода колебалась и звала. Наконец на востоке начало разливаться зеленовато-желтое свечение — предвестие нового солнца.

Франческа безмолвно смотрела, как Зубоскал залезает на край планширя, глядя на свинцовую воду и волнистую линию левого берега.

— Я Йеспер Ярне Варендаль, — прошептал он. — Я всегда держу слово.

И прыгнул.

Глава вторая
Один нескладный день

Куда делась монета?

На свое несчастье Паоло Раньер, подеста города Читта-Менья, задал это вопрос вслух, за что немедленно поплатился.

— Надоело! — раздался резкий взвизг, и серебряная тарелка полетела на пол, со звоном обдав тапочки подесты остатками мясной подливы.

Паоло Раньер в недоумении поднял глаза на супругу. Джиори Джульетта стремительно наливалась гневным румянцем. Скандал, зревший весь вчерашний день, яблоком упал с ветки прямо на голову подесты.

— Да чтоб она провалилась, твоя монета! — завопила джиори Джульетта. — И твоя полоумная с нею вместе! Никакого покоя в жизни! Весь день вокруг нее проплясал! Надоело! Сколько я буду ее в доме терпеть⁈

И с наслаждением отправила в стену мисочку с маринованными оливками. Служанка, выглянувшая из коридора на звон, поспешно спряталась обратно.

— Ты не дура ли? — напрямик спросил подеста, отодвигая в сторону блюдо с медовой лепешкой, коей он собирался завершить ранний завтрак. — Ты меня за кого держишь⁈ Батюшка мой просил меня позаботиться об Эмилии. Это мой долг. Ты что, женщина, желаешь, чтобы я нарушил слово, данное отцу?

— Значит, долг перед отцом ты сознаешь⁈ А перед женой долга у тебя нет⁈ А перед детьми⁈

Бесполезно, тоскливо подумал Паоло Раньер. Что толку объясняться со строптивой бабой, которая все твои выкладки знает наизусть и на каждое слово готова дать тысячекратный отпор. Боги, дайте мне терпения!

Он невольно покосился на лестницу на третий этаж, где в мансарде обитала Эмилия. Там стояла полная тишина: после возвращения подопечная его с безмолвной покорностью поднялась в свою комнату и более ее не покидала.

Она, чтобы ни плела Джульетта, не доставляла никакого особого беспокойства: ела, что дадут; повинуясь велению служанки, спускалась посидеть в саду и возвращалась назад в комнату и вообще выполняла все приказы, никогда не жалуясь.

Правда, порой ее обнаруживали на галерее ночью. Она всякий раз стояла, обратив лицо к реке, словно всматривалась в дальний берег, но служанка клялась, что глаза у безумной были зажмурены, а губы шевелились, словно она что-то беззвучно шептала. В такие моменты сложно было добудиться ее и заставить вернуться в комнату. Да еще эта привязанность к старому платью: Эмилия могла сменить одежду, но и тогда не давала унести его даже, чтобы почистить.

Джульетту это бесило, и подеста подозревал, что не последнюю роль здесь играет белый и розовый жемчуг, украшавший корсаж. Женушка переживала, что такая ценность пропадает в небрежении. А в остальном — неприятностей от его подопечной было не больше, чем от домашней кошки.

Она всегда была такой: молчаливой, погруженной в себя, мечтательной. Но отнюдь не дурой. Они, бывало, разговаривали, когда старый Торнаторе приезжал с семейством на праздники к его отцу. Раньер тогда удивлялся ее наблюдательности. Пару раз они даже танцевали в День Зимнего Солнца. Приятное воспоминание.

И отчего я, дурак, к ней тогда не посватался, подумал Паоло Раньер. Отец не был бы против. Сейчас жили бы себе мирно, без воплей этих бабских… Почему-то он был уверен, что Эмилия не стала бы орать ни при каком раскладе. Но пока он — самый завидный жених в округе — лениво выбирал меж девицами из знатных и состоятельных семей, Торнаторе и Витале задумали мириться, и Эмилия сделалась залогом мира и спокойствия. И судьбу свою приняла без ропота. Она знала, что такое долг перед семьей и спокойно его исполнила. Правду сказать, и Джино Витале был неплохим парнем. И вот как все оно обернулось…

В уши, словно бурав, вонзился голос жены.

— А уж коли ты ее опекуном назначился, так уж и свою выгоду помни! Отчего не велишь засеять поля на том берегу! Какой-никакой а прибыток бы получили!

Паоло Раньер обернулся.

— Не твое дело, — жестким, слегка севшим голосом, произнес он.

Но жена не уловила скрытого предупреждения.

— Не мое дело! — взвилась она, словно необъезженная кобылица. — А то что мы ее который год за свой счет кормим-поим, это чье дело⁈ А то что я ночами не сплю — за детей боюсь, это чье дело⁈

Раньер морщился, чувствуя, как сжимаются кулаки. Боги, не дайте совершить непоправимое!

В дверь постучали. Это был резкий, уверенный, деловой стук. Так зовут неотложные дела. Где-то что-то стряслось, но сейчас подеста был даже рад этому поводу прервать глупый спор.

— Посланцы из Реджио, — сообщила, вернувшись, служанка. — Требуют вашу милость срочно.

— Проводи в кабинет. Сейчас буду, — и Раньер, не глядя на супругу, пошел одеваться.

Под подошвой тапочка всхлипнула раздавленная оливка.

Когда за супругом закрылась дверь, джиори Джульетта тяжело выпрямилась на стуле, вытерла пот со лба…

И совершенно спокойным тоном приказала служанке:

— Полы подмети.

Лейтенант «синиц» мерил шагами кабинет подесты. Комната была небольшой, а двигался служивый быстро и нетерпеливо, словно застоявшаяся лошадь.

Раньер смотрел в окно. Подчиненные лейтенанта — четверо дюжих парней — сидели прямо на крыльце. Выглядели все они именно так, как выглядят уставшие в дороге люди: покрасневшие от солнца потные лица, запыленная одежда и сапоги. Служанка, сжалившись, вынесла парням кувшин воды, и они по очереди пили прямо из горлышка, заливая туники на груди.

Лейтенант кашлянул, возвращая подесту к реальности.

— Я видел его, — сказал Раньер. — Вчера утром. Он прибыл на барке, а она отчалила после полудня.

— А остальные?

— Нужно спросить таможенников на пристани. Они проверяют грузы и просматривают списки пассажиров. Я сейчас отправлю человека.

— Сделайте милость.

— Что еще от меня надобно?

— Люди и свежие лошади, — коротко потребовал лейтенант. — Мы должны догнать всю компанию до таможенного поста на границе.

— Придется огибать Квиренские скалы. На береговой дороге сошел оползень. Я достану лошадей и дам нескольких городских стражников в подмогу, но потребуется некоторое время. Отправьте людей в таверну, пусть перекусят. И еще…

Раньер задумался. Ситуация вырисовывалась скверная.

Если рыжий все же позарился на монету (у безумной воровать — мерзость!), то нужно ее вернуть. Непременно вернуть, пока он не понял, что нигде ей не расплатится и не вышвырнул прочь. Поручить такое задание ни лейтенанту, ни даже своим людям Раньер не мог — они не могли в полной мере представить важности этого кусочка старого металла.

Решение напрашивалось само.

— Я еду с вами, лейтенант — быстро сказал он.

— Куда? — оторопело выдавила жена. — Куда ты собрался⁈

— Разбойников ловить! — рявкнул Паоло Раньер. — Луцио, помоги.

Джульетта приложила руку ко рту и осела на скамью. Луцио, сержант городской стражи и ближайший подручный Раньера, пришел на помощь начальнику, и Раньер наконец облачился в бригантину, препоясался отцовским мечом и торопливо, словно опасаясь, что посланцы примо-квестора отправятся в путь без него, натянул на руки прочные перчатки свиной кожи.

Последний раз он надевал доспехи три года назад, когда герцог проплывал по Риваре, направляясь в свои пограничные владения. Сейчас они казались тесноватыми и до жути неудобными.

Подеста, позвякивая шпорами, вышел на крыльцо, где уже дожидался Луцио с тремя стражниками и «синицы». Время подбиралось к полудню, металл мгновенно нагрелся.

Раньер обнял двоих сыновей, выскочивших на крыльцо. Мальчишки имели вид взъерошенный и гордый: отец отправлялся навстречу приключениям. Раньер усмехнулся: все-таки парни, как ни баловала жена, удались больше в его породу. Вот и славно. И вообще пора заканчивать с этими бабьими истериками. Вот вернется и покажет, кто в доме главный.

Задержавшись на пороге, он снова прислушался: из мансарды не доносилось ни звука. Однако, когда Раньер присмотрелся, он заметил в окне женский силуэт.

Подеста поймал раздраженный взгляд жены, и пожалел, что дал ей лишний повод для злости.

Джульетта не была жестокой. Ну, по крайней мере он надеялся, что не была. А вот ревнивой донельзя и склочной до тошноты… Раньер искренне надеялся, что в отсутствие мужа она не обратит свой слепой гнев на Эмилию.

— Смотри тут, — велел он, садясь в седло. — Чтобы без глупостей. Чтобы мир и покой.

Прозвучало не слишком грозно.

* * *

— Куда?!!! Куда он поперся⁈

Франческа не стала повторять в третий раз. Она не сомневалась, что Рико и так прекрасно все услышал.

Он оперся о борт и напряженно вгляделся в дальний берег. Солнце уже встало. Низины, заросшие тростником, еще удерживали тени, но место, где Йеспер приблизился к берегу, давно осталось позади, за изгибом берега.

— Боги, зачем только я связался с этой бестолочью, — угрюмо проворчал Рико. — Вернется — убью. Какого беса он вообще влез в это дело?

— Он же не помнит, как получил свой дар. И, встретив подобного себе человека, он решил, что обязан добраться до сути. Дело чести. И я его понимаю… все мы ищем причины, по которым наша дорога оказалась сломана…

— Уж ты-то точно, — вздохнул Рико. — Что ты устроила тогда на свадьбе Спиро Андракиса…

— А я нисколько не жалею, — с легким вызовом ответила Франческа. — Оно того стоило. Да, и планов на дальнейшую жизнь у меня тогда было ровно на пять минут.

— Сейчас несколько побольше? — улыбнулся Рико.

— Значительно больше. Мы оставим Йеспера здесь? — с некоторым сомнением спросила Франческа.

— Предлагаешь прыгнуть следом? Нет уж, мне эти фортели изрядно надоели. Не желает слушаться меня — пусть живет своим умом. Аррэ его взгреет, а наше дело отныне — сторона. Справится. Взрослый мальчик.

Он досадливо пнул подвернувшийся бочонок.

— Э! — крикнул капитан, который как раз появился на палубе. — Побережнее с грузом, ты, бугай неотесанный! Какой из тебя, ду Гральта, купец⁈ Тебе бы тюки на пристани ворочать… Где твой рыжий проныра?

— Сошел.

— В смысле⁈

Рико промолчал. Бенито подозрительно уставился на пассажира, но тут сменившийся с вахты матрос, что ночью правил кормовым веслом, подошел к капитану и принялся докладывать, то и дело кивая на Франческу.

— Придурки! — выругался Бенито и громко добавил: — Слышь, Рико, даже не надейся — деньги за него я не верну. Тебя я знаю, но вот остальные, клянусь Благим Антеро, мутные, как риварская вода. Если что не так пойдет — ссажу всю компанию на берег и…

Он не договорил. Барка внезапно, словно ударилась о что-то и резко накренилась на левый борт. Тюки, бочонки и всяческая кладь поползли и покатились по палубе Матросы завопили. Барка еще раз вздрогнула и замерла.

— Это что? — встревоженно произнесла Франческа, хватаясь одной рукой за планширь, а другой за локоть мужа.

— Это⁈ — взревел в ответ капитан, меняясь в лице. — Это… мать ее… мель!

— Раз-два-взяли! Раз-два-взяли! Тяни, парни!

Парни тянули. Все матросы, за исключением двух, управлявшихся с шестами и кормщика, высадились на берег и взялись за припасенные на такой случай канаты, пытаясь общими усилиями сдернуть судно с мели. Часть палубного груза перевезли на двух яликах на берег, чтобы облегчить глубоко сидящую в воде барку. Пассажиры, изгнанные на песок вместе со всем скарбом, жались к обрывчику, дававшему слабую защиту от солнца.

— Тяните, песьи дети! — разорялся капитан Бенито, примыкая то к одной, то к другой группе работников в зависимости от того, как кренилась «Болотная тварь». — Взяли! Взяли! Взя… Ладно! Передышка!

Тягловые матросы побросали канаты и попадали наземь. Рико, принимавший живое участие в работе, вернулся к сидевшим в стороне женщинам. Франческа протянула кружку с водой и он осушил ее в два глотка.

— Без толку, — ответил он на молчаливый вопрос жены. — Плотно сидит. Нужна подмога. Эй, капитан! Здесь же не было мелей…

— А ты когда здесь в последний раз плавал? — отозвался тот.

— Давно, — сознался Рико.

— То-то и оно. Река мелеет. А ведь еще лето не настало. Я так чую, через пару месяцев мы фарватера не узнаем. Эй, юнга! — Бенито ткнул пальцем в потного парнишку, пластом лежавшего на траве. — Четверть часа отдыхаешь и топаешь вон по той тропе в деревню. Попросишь у старосты волов, иначе мы тут застрянем на веки вечные!

Юнга явно не вдохновился перспективой тащиться в гору по жаре, но не перечить же капитану.

— Ри, иди сюда в тенек, — позвала Франческа, отошедшая подальше, туда, где за стволами молоденьких запыленных пиний открывался вид на дальние холмы и выцветшее полуденное небо.

Ду Гральта последовал за ней.

— Дело не к добру, — пробормотал он. — Так мы дождемся, пока по нашу душу явятся…

— Уже дождались, — шепотом ответила Франческа.

Рико вскинул голову.

— Посмотри-ка туда, налево, на ту вершинку, поросшую терновником. Только не в открытую. Там человек, и он следит за нами. Уже давно.

Рико некоторое время лениво созерцал окрестности.

— Да, ты права. Но слуги закона не стали бы прятаться в терновнике.

— Думаешь, люди Торо?

— Скорее всего. Быстро они добрались. Слишком быстро… сдается, мы нарвались на кого-то с серьезными намерениями.

— Нужно отвадить эту шваль раз и навсегда, — резко сказала Франческа. — Не желаю, чтобы однажды они появились у порога нашего дома.

Рико искоса взглянул на нее.

— Думаешь, они способны принести вред?

— Не нам, так другим.

— Возможно. Но сейчас они не нападут. Побоятся отпора. Будут выжидать удобного случая. Надеюсь, мы сумеем убраться отсюда до ночи.

Они немного помолчали.

Франческа приложила руку к фибуле, ослабляя застежку.

— Давай прогуляемся туда, — внезапно предложила она. — Пока есть время.

— Нет, — ответил Рико. — Даже не думай. Ладно, пошел я. Попытаемся сдернуть эту посудину с места.

Матросы снова впрягались в канатную упряжь. Рико присоединился к ним, выбрав место, требовавшее наибольшего приложения силы. Раздался окрик капитана, и людская цепь пришла в движение.

Франческа смотрела, как Рико работает. Исчерченные темными узорами татуировки руки напрягались, мускулы вздувались так, что казалось вот-вот рубашка треснет по швам. Он один заменял троих матросов. Капитан прав: в Рико ду Гральта было слишком мало от купца и слишком много от портового грузчика.

Франческу просто-таки завораживало это зрелище. Когда же она обернулась и снова всмотрелась в дальние заросли терновника, там уже никого не было.

* * *

— А нету лошадей, — испуганно проблеял дворовый малый на постоялом дворе. — Все господа забрали, что прежде вас останавливались.

Паоло Раньер выругался, тяжело ссаживаясь наземь. Ноги, отвыкшие от поездок верхом, будто одеревенели и норовили подкоситься.

Погоня не складывалась. Они потеряли полдня, огибая засыпанный оползнем участок дороги по горным тропкам. И вот, наконец выбравшись ближе к реке, обнаружили, что не смогут заменить лошадей. Раньер погладил своего Сорванца по шее: умаялся, бедняга…

— Эй! А своих животных они оставили? — крикнул Луцио Марр.

Дельное замечание. Но забрезжившая надежда тут же угасла.

— Какое, джиор! Увели в поводу. Пуста конюшня, один осел в стойле.

— Кто бы это мог быть? — пробормотал Раньер. Кто здесь мог путешествовать по гербовой подорожной, забирая лошадей, которые предназначались для чиновников?

Лейтенант «синиц» сделал отмашку своим людям: спешиваемся, мол.

— Мы должны были уже их догнать, — с досадой сказал он. — Но делать нечего. Передышка на несколько часов, иначе никуда вообще не доберемся.

Паоло Раньер уныло кивнул, направляясь к порогу таверны. На душе было скверно. Монета уплывала прочь. Что он будет делать, когда Эмилия вновь забеспокоится? Что он будет делать с отцовским наказом?

«Ты должен это понять, сынок. Иначе эта тайна будет грызть тебя, как изгрызла меня. Она, словно туман, засела в моих костях, словно заноза впилась в сердце. Каждый раз, когда я обращался взором к реке, я вспоминал, что по ту сторону существует нечто ужасное. Нечто, чему не должно быть места рядом с людским жилищем. Эта загадка оскорбляет разум, сын. Пустота оскорбляет разум».

Отец оказался прав. Даже спустя годы, с головой погрузившись в будничные дела и заботы маленького городка, он не мог забыть, что совсем рядом притаилось что-то непознанное и опасное. Именно поэтому угодья Торнаторе и Витале оставались необработанными все эти годы, именно поэтому он запретил приближаться к старой усадьбе. Именно поэтому трижды ездил на болота в сопровождении одного лишь Луцио, чтобы вернуться перемазанным грязью с ощущением собственной бесполезности и безразлично выслушать нападки жены.

То, что случилось однажды, может повториться. И кого оно заберет тогда?

Паоло Раньер-младший сидел за столиком в душной таверне, через силу жевал бобы с чесночным соусом и вспоминал.

— Отец приглашает. Мы быка забьем. Винища три сорта закупили, за четвертым послано. Приезжайте, джиоры, сделайте милость. Отпразднуем так, что земля вздрогнет!

Давиде Витале, младший сын старика Витале, развалился в кресле с тем ощущением собственной свободы, какое может быть лишь у шестнадцатилетнего юнца, лишь недавно познакомившегося с бритвой. Он весь лучился гордостью от доверенного ему поручения — пригласить гостей на праздник от имени семейств Витале и Торнаторе — и одновременно стремился показать, что дело сие плевое и ему это что комара раздавить.

Зрелище получалось забавное, но Паоло старательно сдерживал улыбку, чтобы не смущать молодого человека. Все же шестнадцать бывает раз в жизни.

— Что это у тебя? — полюбопытствовал Паоло, заметив странную вещицу, которую Давиде крутил меж пальцами во все время своей краткой речи.

— А, это, — Давиде подкинул предмет на ладони. — Занятная штуковина. Джино нашел там, на болотах. Он постоянно туда шляется.

— На болотах? — изумился Паоло. — Дай-ка взгляну.

Он взял в ладонь протянутый Давиде кусочек металла. Скорее всего это была старинная монета — Паоло видывал подобные квадратики из меди в коллекции одного друга отца в Реджио — но в то же время она была крайне необычна. Тусклая, слишком тяжелая, с непонятными значками, отчеканенными по каждому краю квадрата. Края были слегка затуплены, видимо, чтобы не порезаться.

Он осторожно попробовал монету на зуб. Золото? Кажется, да. Или все же нет? Сплав?

— Странная штуковина, — заключил он, возвращая монету Давиде. — Где только Джино ее выкопал?

Юноша подмигнул.

— Про то старик и собирается потолковать, — многозначительно сообщил он. — А мне Джино велел снести вещицу к ювелиру и подобрать цепочку покрасивее. Собирается подарить Эмилии, прикинь? Лучше бы нитку жемчуга купил, право слово.

Он поднялся на ноги, спрятал монету в кошель и гордо поправил на поясе кинжал с посеребренной рукоятью — символ свободной воли, который по обычаю предков, дарят отроку на совершеннолетие.

… Когда они с отцом вошли в дом, кинжал Давиде лежал на тарелке. Им разрезали жаркое, да так и оставили наполовину воткнутым в мясо. Именно глядя на этот кинжал, Паоло Раньер понял, что случилось что-то совсем неправильное.

И когда он вспоминал ту ночь, то поневоле первым делом память возвращала темный зал, в котором каждый шаг казался невероятно громким, плещущее пламя факелов и пугающее противоречие между празднично накрытыми столами и полной тишиной большого дома.

И то непонятно-давящее чувство пустоты в груди, которое росло с каждым мгновением, пока не заполонило весь разум и душу. И он стоял, привалившись к резной колонне и смотрел в пустоту, уже не понимая, зачем он здесь…

— Пойдем во двор, — проговорил отец и, заметив, что сын почти не воспринимает его слова, схватил его за куртку и потащил прочь из дома, под безмолвные осенние звезды…

— Джиор подеста, — прервал его воспоминания голос Луцио. — Джиор подеста, просыпайтесь.

Паоло Раньер разлепил веки. Оказывается, он задремал, привалившись головой к некрашеной стене. Радует, что не носом в бобы нырнул.

Вечерело. Во дворе слышались торопливые голоса — там вновь седлали лошадей. Погоня продолжалась. Не та благородная погоня за неприятелем, о которой пишут в рыцарских романах, а какая-то суетливая, обыденная, как вся его жизнь. Почти вся, если не считать той туманной ночи и последствий, которые она принесла.

Луцио — вот расторопный шельмец — поставил перед начальником кружку чистой воды. Раньер сделал пару глотков, плеснул в ладонь, протер лоб и щеки и пошел исполнять свой долг дальше.

Как там Джульетта? Как дети?

* * *

— Я тебе что сказала⁈ Купить бутыль масла для светильников!

— Так я купила!

— А почему не всклянь налито? Вот она метка-то! Снова меня обманываешь⁈ И сдача где⁈ Снова, поди, к своему хахалю бегала, деньги ему отнесла⁈ Сам-то он и на лепешку себе не заработает, все спустит!

— Да это масло колышется, когда в руке держишь! Вот смотрите, вот сровнялось все! А денег вы вровень дали! Не было сдачи!

— Ты поогрызайся мне!

Женщины стоят на кухне и самозабвенно упражняются в перебранке. Это милое занятие прерывает четкий, быстрый стук, доносящийся от парадной двери.

— Кажись, в дверь долбятся, — бормочет служанка. — Кто бы это под вечер…

— Так что стоишь, дура! — рявкает госпожа. — Иди отворяй!

Служанка вытирает руки о передник и, шлепая кожаными сандалиями, идет к дверям, чтобы через минуту явиться обратно.

— Тама господина спрашивают, — говорит она. — А коли нет, так госпожу.

— Знакомый кто?

— Не. Молодой джиор. Любезный. Никогда раньше не встречала.

Джиори Джульетта, весьма заинтригованная, поспешно оправляет платье и спешит к двери, попутно обмахиваясь ладонью, чтобы остудить излишне разгоряченные спором щеки.

На улице у порога дома и в самом деле дожидается незнакомый молодой мужчина, явно не простого звания. Он невысок, но весьма изящен. Черный, украшенный по краю серебряным шитьем, плащ, берет в тон с прекрасным фазаньим пером, строгая одежда и начищенные до блеска сапоги — все говорит в его пользу.

— Доброго вечера, прекрасная джиори. Прошу прощения, что отрываю вас от дел, но наш разговор займет всего пару минут. Ваша прислужница сказала, что супруг ваш, почтенный Паоло Раньер, отсутствует по служебной надобности. Я в некотором роде тоже на службе и потому нижайше прошу, подскажите, где я могу его отыскать?

Вся эта тирада произносится плавным, прекрасно поставленным голосом, без единой запинки или просторечия.

Джиори Джульетта нечасто встречает столь любезного кавалера и оттого чувствует себя весьма воодушевленной.

— Муж отбыл по срочным делам, — гордо сообщает она. — В округе появились разбойники, и долг призвал его отправиться в погоню.

— Разбойники⁈ — поражается изящный кавалер. — Здесь⁈ Как такое возможно, любезная джиори⁈

И, слово за слово, джиори Джульетта выкладывает все те обрывочные сведения, которые успела собрать из слов мужа, Луцио и того, что доложила вострившая уши служанка. Слушателя она обретает крайне внимательного.

— Так значит, ваш супруг отбыл через Квирентан. Что ж, возможно, мы с ним идем по общему следу. Жаль, что я не мог успеть ранее. Весьма жаль…

Внезапно выражение лица его изменяется, став напряженно-удивленным, словно он внезапно увидел нечто, чего совсем не ожидал встретить. Джиори Джульетта оглядывается и моментально вычисляет причину такой перемены.

На галерее, что опоясывает дом вдоль второго этажа. стоит Эмилия Витале. Слава Благим, не в том проклятущем платье, а в домашнем. Стоит, кутаясь в накидку, словно на дворе знобкая осень. Клуша безмозглая!

— А ну, пошла прочь! — приказывает джиори Джульетта, но та не двигается. Словно замерев, она смотрит куда-то вдоль улицы. Губы ее закушены, руки вцепились в перила.

— А это, позвольте спросить, кто? — вполголоса интересуется любезный джиор у джиори Джульетты, отчего-то оглядываясь.

— Безумная, — торопливо поясняет та собеседнику. — Под моей опекой. Никакого сладу. Только окрик и понимает. Пошла в дом, тебе сказали! Простите, джиор. Не сдержалась.

— О, я все понимаю. Тяжко, наверно, присматривать за скорбной рассудком…

— Не то слово. Но что ж, бремя это выпало мне и я несу его со смирением, как должно. Прошу, зайдите через пару дней. Уверен, мой муж поможет в вашем деле, каково бы оно ни было.

— Всенепременно, джиори, — учтиво кланяется молодой человек.

Лишь когда дверь затворяется, и джиори Джульетта вновь оказывается в доме, она понимает, что учтивый молодой человек так и не назвался по имени.

Человек в в черном с серебряным шитьем плаще не удаляется далеко. Пройдя до перекрестка, он поворачивает направо, неспешным шагом огибает квартал и в конце концов вновь оказывается на улице неподалеку от дома подесты.

Здесь его уже дожидаются. У стены противоположного дома, притулившись к стене, сидит весьма странный тип.

Он одет просто, в просторную сорочку грязно-синего цвета, короткие штаны и широченную накидку, что скрывает тело, словно полноценный плащ (что само по себе странно по такой жаре). Еще страннее то, что руки его от локтя и по пальцы плотно обмотаны полосами ткани, точно примитивными перчатками. Ноги облачены в крепкие башмаки и так же обмотаны от щиколоток до колен. Войлочная шляпа с обвисшими полями довершает сей странный наряд, почти полностью скрывая лицо.

На плече чужака сидит желтогрудая сорока. Сидит недвижно, и лишь легкое шевеление перьев да злой живой блеск, что играет в черных блестящих глазах доказывают, что это настоящая птица, а не искусно изготовленное чучело. Лапка сороки заключена в серебряное кольцо, к которому прикреплена цепочка. Второй ее конец зацеплен за медную пуговицу, нашитую на накидку.

Казалось бы: столь диковинный персонаж должен непременно привлекать внимание. Но вот что странно: его присутствие нисколько не нарушает покой вечерней улицы. Никому нет дела ни до крестьянина, ни до его птицы: ни детям, что смеются и играют в догонялки, ни взрослым, что идут туда-сюда по своим делам.

— Слышал? — спрашивает человек в черном плаще, останавливаясь в шаге от крестьянина.

Тот кивает, что заметно лишь по движению шляпы.

— Видел?

Повторный кивок. Поля шляпы ныряют вниз.

— Тогда ответь, Птицелов, кого ты изберешь: маленькую прыткую синичку, что скачет с ветки на ветку, не позволяя приблизиться, или журавля, что застыл неподалеку истуканом, не подозревая, что способен летать?

Его собеседник усмехается углом рта и показывает сначала два пальца, затем один, а затем крепко сжимает кулак.

— Ты прав, — соглашается человек в черном. — Разумеется, мы изловим всех наших птичек. Но, начнем, — он всматривается в пустую галерею второго этажа. — Начнем с журавля.

Глава третья
Когда-то давно

Старинная примета, признаваемая по всей Тормаре, гласила: как встретишь день Высокого Солнца — так и проведешь весь год до следующего праздника.

Подросток, отзывавшийся на имя Гвидо Заноза, встретил день Высокого Солнца далекого 1371 года на полу тюремной камеры города Реджио, размышляя над занятным вопросом: вздернут его сегодня поутру или обождут еще денек-другой. По всему получалось — сегодня.

Собственно, праздничный день еще толком и не начинался — стояла липкая смрадная ночь. Липкая — от влажной жары. Смрадная — потому что тюремные служки снова забыли вынести поганое ведро, а в камере кроме Гвидо обреталось еще с пяток рож, и все, знаете ли, не розами… В крошечное окошко под потолком, забранное частой решеткой, вползала тьма, добавляя к местной вони неслабый аромат городской помойки, что раскинулась по ту сторону тюремной стены.

Заноза лежал на боку, подперев рукой голову, жевал соломинку и пятился в темноту, трудно свыкаясь с неизбежностью. Нет, самим приговором он был даже доволен, насколько можно в его-то положении. Судья проявил невиданную щедрость: за воровство у казны полагалось колесование либо солнечная клетка, но ради грядущего праздника Гвидо приговорили всего лишь к повешению. Однако здесь были свои сложности.

Гвидо беспокоил палач. Реджио — город немаленький, столичный, и практика у работника топора и клещей должна была быть обширной. Но поди ж ты — палач оказался на редкость нерадив! Гвидо сам убедился в его прискорбной косорукости, когда вместе с сокамерниками пялился на расправу над каким-то убийцей из благородного сословия, приговоренным к отсечению головы мечом. Душераздирающее вышло зрелище!

Гвидо аж передернуло. Пять ударов, чтобы отправить душу в Бездну. Пять, Благие! Просто слов нет… И вот это убожество завтра возьмется за него…

Завтра? Да нет, уже сегодня. Примета была верная: когда под вечер отворилось решетчатое оконце в двери, и сидельцы стали по одному протягивать деревянные миски, Гвидо оказался не у дел.

— Отвали, покойник — произнес тогда надзиратель, и люди в камере дружно обернулись на эти слова. Все поняли правильно. Городские власти свято блюли традицию: смертника накануне казни не кормить, дабы напоследок очистил душу постом.

Аппетит у Гвидо пропал полностью. А вот винца бы не помешало, но добрый стакан красного полагается приговоренному уже на Скорбном Помосте, что на мосту Латников.

Гвидо уселся на корточки. Вокруг на смрадной соломе спали люди: кто примолк, свернувшись, словно малый ребенок, кто развалился, будто у себя дома. Сопение и невнятное бормотание сливались в монотонный звук, изредка прерываемый рычащим всхрапом бугая в углу. Та еще музыка, но Гвидо согласился бы слушать ее снова и снова — лишь бы солнце подольше сидело под землей.

Не то чтобы было страшно, нет… ну, почти что нет, а вот обидно было до тошноты. Помирать не дожив и до шестнадцати, не распробовав как следует пряное варево судьбы — куда это годится, а Благие?

'Владыки мира, — мысленно произнес Гвидо, — я человек маленький и негордый, и спорить против вас девяти мне не с руки. Однако, сдается, что здесь ваша компания, не в обиду будь сказано, чуток перегнула палку. Вот скажите, что я тут делаю в таком скверном окружении? Вон тот тип у окошка, он воткнул заточку в сердце лучшему дружку из-за трактирной девки. Другой, сопящий здоровяк, как вы знаете, целый год разбойничал на большой дороге.

Я же, человек кроткий, я всего лишь взял то, что лежало без должного присмотра. И ведь не у бедняка какого взял, не у вдовицы беззащитной… За что же вы обрекаете меня на муки и смерть? Нет, всякий скажет, что так не пойдет. Нет, не правы, вы, Владыки Мира, Истинные, Благие, Непреклонные, но я как человек маленький, негордый и незлобивый, не буду роптать. Избавьте меня от мерзкой казни, а уж я обещаю впредь быть разумнее. Зуб даю, Владыки Мира'.

Сотворив столь прочувствованную молитву, Заноза вновь улегся на солому и закрыл глаза.

Ночь шла. Помойка воняла.

Наверно, Гвидо задремал, потому что когда что-то ткнуло его в босую пятку, лишь дрыгнул ногой, отгоняя мышь. Расплодились, проклятые!

Пинок повторился. Заноза открыл глаза. В камере сделалось светлее, и смертник невольно вскинул голову к окошку, ожидая увидеть предательские признаки утра. Но нет, сквозь решетку все так же таращилось черное небо.

Гвидо повернулся, и сердце его екнуло. Свет шел из «собачьего лаза» — отверстия в четверть человеческого роста, проделанного в обитой железом двери. Через лаз приговоренные к смерти попадали в камеру, чтобы выйти оттуда только в день казни — если, конечно, доживали. Сейчас лаз был приоткрыт, и кто-то с той стороны как раз втягивал в щель палку.

— Эй, Заноза! — прошептали снаружи. — Подь сюда.

Гвидо двинулся на свет, осторожно переступая через чьи-то ноги. Сердце отчаянно колотилось. А ну как сейчас лаз закроется, и надежда исчезнет? Но нет, стоило смертнику приблизиться к заветной дверце, как та приподнялась.

— Ползи! — приказал голос.

И Гвидо упал на пузо и пополз навстречу судьбе, мельком удивившись: да неужто Владыки мира и впрямь откликнулись?

Снаружи ждали отнюдь не Вестницы Зари. Кто-то вцепился Занозе в плечи и выдернул из лаза, швырнув на каменный пол. Только зубы лязгнули. Гвидо по привычке сжался и закрыл глаза — на случай, если будут бить.

— Вставай, — приказал все тот же голос, и в бок, прямо под ребра воткнулся тупой носок сапога.

Гвидо повиновался; поднялся, щурясь на красный свет лоретийского бездымного фонаря, и обомлел. У двери высился Дольчино — тот самый непутевый палач, чьей бесталанности осужденный так боялся. Здоровенный мордатый детина с бычьей шеей, чуть ли не вдвое выше Занозы, стриженный в скобку, как монашек, и выбритый до покойницкой синевы смотрел на Гвидо так, что душа ушла в пятки и спряталась там в мозольные шишки. Обряжен Дольчино был по-рабочему. Грязно-серая латаная рубашка с ржавыми пятнами, кожаные вытертые от старости штаны, высокие разношенные сапожищи — все, что не жалко выбросить, коли замараешься при исполнении.

Гвидо открыл рот, точно пойманная кефаль. Неужто судьи решили не ждать рассвета? А где вино? Где фламин Черного Трилистника? Владыки мира, или смеетесь вы?

Палач равнодушно оглядел его и подкинул на ладони свернутую цепь.

— Повернись, — велел он. Гвидо ткнулся мордой в каменную стенку, заложив руки за спину. Палач проворно окрутил запястья цепью — дрянное ржавое железо расцарапало кожу, по ладони заструилась кровь.

— Топай, — палач развернул Занозу и подтолкнул его вперед. Гвидо поплелся по узкому грязному коридору, одну за другой минуя обитые железными полосками двери: некоторые с «собачьими лазами», другие — обычные. Впереди, у подножия лестницы, маячил еще один бездымный фонарь. Позади скрипели сапоги палача. Крепкие еще, должно быть, подметки, толстые, подумал Гвидо, шаркая босыми ногами по неровному шершавому камню.

Они приблизились к лестнице и поднялись на пару пролетов — парень взмок, пытаясь без помощи рук карабкаться с одной скользкой ступеньки на другую. Дольчино, шедший сзади, то и дело подбадривал его, втыкая кулак меж лопаток.

«Ну, не дурак ли? — тоскливо думал Гвидо, дергаясь от очередного пинка. — Ведь навернусь я сейчас и шею сломаю. Буду лежать, словно ощипанный куренок на поварне… Ай, Заноза, куда тебя тащат, на какие муки?»

Наконец впереди показалась частая решётка — толстенные прутья делили лестничную площадку надвое, преграждая путь к дверце — такой же низенькой и крепкой, как и все прочие здешние двери, и Гвидо совершенно незнакомой — в тюрьму его волокли испуганного до одури, так что не с руки было путь разглядывать.

Дверь никто не стерег, и Гвидо как-то вдруг понял, что по пути не встретил ни одного надзирателя из той своры дурней, что делят еду и выносят поганые ведра. Странно, кто-то же должен караулить и ночью. Или они настолько глупы, что завалились спать?

— Стой, — Дольчино еще раз пнул приговоренного и, вынув из кошеля кругляш размером чуть меньше золотого коррэ, вложил его в маленький ящичек, прикрепленный к стене. Что-то щелкнуло. Часть решетки ушла в пол. Заноза засмотрелся, удивляясь быстроте и бесшумности механизма. Ловко. Видать, городские власти не скупились на добротные штучки. Что ж они палача-то приличного зажали…

— Куда уставился, бестолочь?

Палач толкнул Гвидо в образовавшуюся прогалину, шагнул сам. Решетка встала на место, и тут же маленькая дверца отворилась. Оттуда бил яркий, неприятный свет. Дольчино осклабился и освободил руки парня от цепи.

— Иди, пропащая душа — сказал палач. — Пора покаяния.

Гвидо испуганно попятился, но Дольчино надвинулся, сцапал Занозу за шиворот и, словно щенка, швырнул прямо в дверной проем.

— Паразиты?

— Что есть, то есть, джиор.

— И вши?

— Не без того.

— А может, и синюшная сыпь?

— Ни в коем случае, джиор. Ни единого случая за год. Будьте спокойны.

Гвидо валялся на пузе, раскинув руки-ноги в стороны. Голова звенела, словно медный таз, — Дольчино, тварь проклятущая, как приложил-то! — и оттого голоса казались далекими, нездешними. Однако люди — или уже бесы? — были близко. Они бродили вокруг, деловито переговариваясь, перешагивали через Гвидо, кажется, даже наклонялись: Заноза почуял резкий аромат гвоздичной воды.

— Приведите-ка его в чувство, любезный! — властно потребовал первый голос, и Гвидо немедленно сграбастали за шиворот и принялись трясти так усердно, что голова замоталась от плеча к плечу, словно у одержимого бесом-дергунцом. От такого беспощадного обращения Занозу затошнило, он закашлялся и открыл глаза.

И увидел труп. Голый, бледный труп мужчины, лежащий на полу — без признаков гроба или на крайний случай — савана. Гвидо икнул и его немедленно вывернуло — за отсутствием трапезы — горькой желчью.

— Вот гад! — та же сила, что так старательно трясла Гвидо, поспешно отшвырнула его обратно на пол. — Сапоги уделал, крысеныш…

— Ну-ну, полегче! Дайте-ка стакан…

Этот третий голос был весьма уверенным с нотками надменности.

Кто-то остановился над Занозой: аромат гвоздики снова ударил в ноздри. На лицо, затопляя глазницы, обрушилась вода. Гвидо попытался отвернуться, стеная и жмурясь.

— Поднимайся, покойничек, — насмешливо приказал все тот же голос, и Заноза понял, что следует повиноваться. Он неловко встал на колени, выплюнул остатки рвоты вперемешку с водицей и открыл глаза. Капли стекали с ресниц на щеки, падали с подбородка на грудь.

Мертвец все так же смирно лежал на полу. Слева, упершись пяткой загвазданного сапога в стену, высился Дольчино, и насупленная рожа его не сулила ничего доброго. В центре комнаты стоял стол — там кто-то сидел, но Гвидо не мог разглядеть кто: мешали ярко горящие свечи в канделябре.

Смотреть на огонь было больно, и Заноза скосил глаза вправо, туда, где, вертя в руке оловянный стакан, стоял обладатель надменного голоса.

Но и здесь он не слишком-то преуспел. Человек был закутан в длинный дорожный плащ с капюшоном. Гвидо мог лишь видеть, что он высок ростом и вероятно вооружен — под плащом угадывалась чикветта.

Аромат гвоздичной воды скорее всего исходил от плотного шарфа, которым неизвестный скрыл лицо по глаза, как видно опасаясь тюремной заразы.

— Вы кто? — пробормотал Гвидо. — Вы чего?

Неизвестный обернулся и внимательно всмотрелся в лицо Гвидо. Тот снова икнул.

Глаза у незнакомца смотрели, как жалили. Светло-зеленые, колкие, они словно просвечивали Занозу насквозь, до донышка его неглубокой души.

— Ну, здравствуй, покойничек, — негромко сказал незнакомец и даже под шарфом было заметно, что он улыбнулся. Колкие глаза сощурились.

— И Гвидо понял, что вляпался в неведомое дерьмо. Попроситься, что ли, обратно в камеру, пока не поздно?

Незнакомец отставил стакан и подошел ближе, осторожно обойдя лужу рвоты. Присел на корточки. Гвоздичная вода защипала нос. Гвидо заерзал, отодвигаясь.

— Главное, не кто я, — спокойно сообщил человек. — А кто ты, Гвидо Заноза. А ты сейчас мертвец. А мертвецы слушают и молчат. Понял?

Гвидо кивнул, пытаясь прикинуть, кто таков этот самый непонятный человек. Плащ самый обычный, шарф самый обычный, пуговицы на куртке костяные, обычные. Ни за что не уцепиться вниманием, ничего не понять.

Зеленые глаза, не мигая, рассматривали Гвидо. Заноза потупился, не принимая поединка в гляделки. От гвоздичной вони мутило. Наконец человек поднялся.

— У тебя есть особые приметы? — спросил он. — Отвечай.

Гвидо выпучил глаза. Какие такие особые приметы?

— Родимые пятна, наколки, шрамы, — терпеливо пояснил незнакомец.

Неужто бесовы метки ищут? — помертвел Гвидо. — Ну точно! Да он, поди, слуга тронутого Бравенте, выбирает, тварь, кому бы пятки поджарить…

— Нет у меня ничего, — пробормотал он.

— Раздевайся, — приказал незнакомец.

— На кой ляд⁈ — Гвидо вцепился в драную рубашку, словно тонущий — в надутый бычий пузырь.

Дольчино словно только и ждал его сопротивления — отлепился от стены, встал над Занозой, руки в боки.

— Сымай рванье, крысеныш! — рявкнул он. — Зашибу!

Гвидо шмыгнул носом и потянул рубашку через голову. Вздрогнул от боли.

— Что у него со спиной? — спросил незнакомец. — Вы же сказали, что пытки не было?

— Это не мы, — ответил Дольчино. — Это его свои же так отделали. Он же вольной птицей желал быть, сам работать, старшим не платить. Вот его и проучили.

— И вы не пытались лечить?

— А на кой⁈ Он же будущий висельник!

Незнакомец поддал ногой лежащий в углу узел.

— Новая шкурка, — объяснил он. — Быстро, покойничек.

Гвидо не верил своим ушам. Однако глаза и руки не соврали: когда он развязал горлышко котомки, то обнаружил чистую рубашку, штаны и короткую куртку. Все простого покроя и невзрачного серого-синего цвета — так одеваются крестьяне и слуги.

Под гнетущим взором незнакомца смертник торопливо расстался со своим платьем и облачился в чужое, морщась, когда ткань касалась спины. Как только он затянул завязки на поясе, Дольчино сцапал его под мышки и толкнул в угол.

— Сиди и не рыпайся!

Незнакомец тем временем отвернулся от Занозы и заинтересованно обозрел лежавшего покойника.

— И кто он таков? — вопрос был задан самым будничным тоном.

— А есть разница? — буркнул Дольчино. — Все одно — мертвец.

— И все же?

— Так. Накипь людская. Торговец зельями.

— И он, — незнакомец изучал застывшее лицо — правильное, чистое и когда-то привлекательное, — как я вижу, умер… не совсем естественным образом?

Это даже Гвидо видел. Трудно было не заметить широкую полосу от ремня на шее мертвеца.

— В Низовье своей смертью редко помирают, — ответил Дольчино. — Его мои подручные в канаве отыскали, с удавкой на шее. А тут джиор А…

Он осекся, когда незнакомец предостерегающе вскинул палец. Сидящий за столом кашлянул. Имя так и не прозвучало.

— А тут джиор сказал, мол, понадобится труп. А что, не подойдет, что ли?

— Нет, — ответил незнакомец. — Вполне подойдет. Значит, торговец дурманами, говоришь? Забавно. Люблю такие иронии судьбы…

В следующий миг он достал из-под плаща крошечный пузырек с притертой крышкой и, быстрым движением откупорив его, вылил содержимое прямо на лицо трупа.

Гвидо вскрикнул. Дольчино выругался сквозь зубы. Зрелище было отвратное. Упав на синюшную кожу, капли тут же начали пузыриться и разъедать ее, обнажая мясо, а кое-где и кости. Лицо торговца дурманами до самой шеи превратилось в испещренную язвами маску, начисто утратив узнаваемость. Еще через полминуты труп приобрел приметный багровый цвет реджийского нарцисса.

— Что вы наделали? — заорал Дольчино. — Это же сожги-ягода! Эта падаль будет ядовита еще с неделю! Я не прикоснусь…

Незнакомец посмотрел на палача, словно на таракана в бокале вина. Дольчино заткнулся.

— Не вопите. Это имитация сожги-ягоды.

Он протянул пузырек Дольчино, но тот убрал руки за спину и попятился.

— Имитация, — повторил незнакомец. — Подобие. Видимость. Через две минуты он станет совершенно безвредным. Возьмите. Придется добавить на шею, грудь и руки — после того, как переоденете.

Дольчино все еще прятал ладони, недоверчиво смотря на пузырек. Незнакомец сдернул с руки перчатку. Быстро нагнувшись, он опустил палец в особенно глубокую язву. Гвидо охнул.

— Видите, — он выпрямился и предъявил палачу совершенно здоровый палец, замаранный ошметками жженой кожи. Гвидо почувствовал, что его сейчас снова вывернет.

Незнакомец медленно вытер палец о рубашку Дольчино. Тот побагровел, но промолчал и пузырек взял.

Кто сотворил такое дерьмо? — подумал Гвидо. Светло-рыжая жидкость, и, кажется, осадок на дне. Какая-то кислота, но какая, Благие, кислота может так точно подражать запрещенному зелью для мысленного освобождения⁈ Облажаешься и переберешь — познаешь Бездну на земле, говорят о сожги-ягоде бродячие торговцы-каурши.

— Что ж, любезный, — заметил незнакомец. — Советую поторопиться: ваши подопечные могут проснуться и заметить, что кто-то пропал.

— До утра не заметят, — проворчал палач. — Зря я, что ли, сыпанул в чан сонной травки…

Гвидо сглотнул, вспомнив, как кто-то из сокамерников жаловался на то, что луковая баланда имеет странный привкус. Он вертел головой, пялясь то на палача, то на зеленоглазого, и пытался обмозговать, что же такое творится. Его судьбу словно положили на весы, и Гвидо понимал, что чаша отклонилась не в сторону близкой смерти на позорном помосте, но в сторону чего-то очень странного.

— Тогда, пожалуй, все вопросы улажены, — произнес человек за столом. — Дольчино, ваше вознаграждение заждалось. Заканчиваем здесь и двигаемся дальше.

Дольчино кивнул с явным облегчением.

— Вставай, крысеныш, — рыкнул он. — Вставай!

Гвидо поднялся с колен. Зеленоглазый незнакомец взял стоявший на столе бокал и протянул Занозе.

— Пей, — приказал он.

Гвидо сжал зубы, покосившись на обезображенный труп. Дольчино рыкнул и занес было руку, но зеленоглазый незнакомец быстрым жестом отстранил его.

— Пей, мальчик, — прошептал он. — И ты снова увидишь звезды. Я могу заставить, могу влить в рот силой… но зачем?

Гвидо молча взял бокал, сделал маленький глоток. Жидкость была неприятно солоноватой и шибанула в нос, вызвав слезы. Гвидо покорился судьбе и допил до конца. Какая теперь разница…

— Все, джиоры, — быстро сказал зеленоглазый. — Пять минут.

Дольчино, казалось, только этого и ждал. Он вцепился в плечи Гвидо и повлек его из комнаты, нарочно подталкивая в спину. От боли глаза у Занозы слезились. Ноги внезапно стали слабеть и странно заплетаться.

Те двое шли сзади. Зеленоглазый что-то насвистывал под нос.

Они двигались, казалось, вечность. Глаза все еще слезились. Гвидо почти ничего не видел. Он тащился и тащился, то прямо, то поворачивая, покуда Дольчино не рыкнул:

— Стой!

Заноза покорился, понятия не имея, где они.

— Ты орал, что я дерьмовый палач, — внезапно вкрадчиво проговорил Дольчино. — Помнишь, малолеток? Ты орал это в день, когда я снес башку тому негодяю?

Гвидо сглотнул слюну.

— Каждый да будет судим по делам его, — прошептал он. — Пять ударов — дерьмовая работа…

Дольчино заржал и пнул его в плечо — несильно, почти дружески.

— Ты принес мне изрядный барыш, засранец, и оттого я прощаю твои грязные слова. Тот парень оскорбил меня и я желал, чтобы его дорога к бесам была трудной. А ты, крысеныш, пшел вон!

Сзади внезапно оказалась раскрытая дверь. И Гвидо, чьи колени подкосились от ловкой подножки, вылетел на крыльцо, ударился о ступеньки и навернулся аккурат спиной в лужу. Взметнулись и опали брызги. Дверь узилища затворилась.

Сквозь слезы и залепившую ресницы грязь Гвидо Заноза смутно различил звезды. Они были чрезвычайно далеки. А потом они погасли…

Когда он очнулся в первый раз, то лежал, с головой накрытый какой-то дерюгой, на дне крытой повозки. Дорога была дрянной, повозка раскачивалась, и колеса дребезжали.

Во рту еще чувствовался солоноватый привкус того непонятного снадобья, которым его напоили. Ноги и руки были невероятно тяжелыми — не пошевелиться. Даже покров откинуть сил не было.

Куда бы его не везли, место это было на окраине города: Гвидо слышал, как скребут по крыше повозки ветви деревьев. Пару раз казалось, что где-то поблизости пересвистываются птицы. А еще было по-утреннему свежо.

Внезапно повозка остановилась. Совсем близко заговорили.

Гвидо насторожил уши.

— Что ж, джиор, здесь очень удобное место, чтобы попрощаться.

Судя по всему, это был голос того типа, что сидел за столом, загородившись свечами.

— И я должен снова поблагодарить вас, джиор Амедео. Ваше посредничество было бесценным.

Это без сомнения, был голос зеленоглазого, однако, сейчас в нем не было прежнего напора.

— Тише, друг мой, без имен. Вы забыли?

— Мальчик спит. Это вполне надежное снотворное. А здесь нас слышат лишь лошади да синицы.

— И все же осторожность не повредит.

— Как скажете. Остаток суммы мой агент переведет через банк Ларони. Как и договорились, через две недели.

— Не сомневаюсь. Но вот что. Вы знаете, что я почти никогда не задаю вопросов и не даю советов. Вопросы как правило усложняют ситуацию, а советы…

— Каждый ваш совет оценивается в звонкой монете. А милостыню вы не подаете.

— Именно. Но я позволю себе выразить мнение касательно всей вашей удивительной ситуации.

— С интересом выслушаю.

— Это самое бесперспективное вложение денег, какое я видел в жизни. Пустить такую сумму на ветер из-за вшивого воренка… Не поверите, мне немного стыдно требовать свои комиссионные.

— Что ж, джиор, считайте, что я сошел с ума. Впрочем, я никогда не умел копить деньги. Нет привычки, потому что в нашей семье их никогда толком не было.

— Все шутите. Что ж, поезжайте и постарайтесь как можно быстрее покинуть город. Если понадоблюсь в будущем, вы знаете, куда обратиться.

— Вы все же дали бесплатный совет.

— Считайте это маленьким подарком важному клиенту. Доброго пути!

Стук копыт постепенно смолк в отдалении. Повозка тронулась с места. Возница мурлыкал странный мотивчик. И Гвидо снова ткнулся носом в доски, проваливаясь в сон.

Когда он очнулся во второй раз, вокруг сочился слабый красноватый свет. Гвидо валялся на тюфяке, набитом сеном, начисто отлежав щеку. Еще его слегка подташнивало.

Но главным ощущением было не это. Главным ощущением были руки, втирающие в спину какую-то жгучую дрянь, от которой все его раны словно взорвались.

Гвидо взвыл сквозь зубы и попытался увернуться, но тут же получил увесистый шлепок по заду. Чья-то безжалостная рука развернула его голову и, словно щенка, ткнула носом в тюфяк.

— А ну, лежи смирно, — велел резкий, сварливый и несомненно женский голос.

Жжение стало ослабевать. Вместо него по спине начала медленно растекаться прохлада. Вместо жесткой рубашки на спину лег кусок легкой ткани.

Женщина поднялась на ноги и отошла куда-то вглубь помещения.

Гвидо рискнул повернуть голову. Глаза его уперлись в кирпичную стену, располагавшуюся где-то в десятке шагов от его ложа. Там стояло что-то вроде стола или верстака. Женщина — высокая, костлявая и некрасивая, в унылом сером платье, что-то делала на верстаке. Лилась вода, что-то скрипело и скрежетало.

Наконец женщина развернулась и решительным шагом направилась к тюфяку. В левой руке она держала ведро с водой, а в правой блестел остро наточенный нож.

Гвидо, посмотрев на ее угрюмое лицо, почуял недоброе, дико взвыл, попытался вскочить, дернулся, ударился башкой о стену и без чувств упал обратно рожей в тюфяк.

Когда он очнулся в третий раз, то узрел беса.

Бес стоял у ярко пылающей печи странной формы и яростно закидывал в пламя то ли уголь, то ли дрова, то ли иное демоническое топливо. Отблески пламени плясали на его черном блестящем лице, отражаясь в огроменных выпученных глазищах. Сам бес был коренаст, плечист и, как и положено надсмотрщику за жутким пламенем, облачен в плотный кожаный фартук ниже колен. Вот он взялся за длиннющую кочергу и быстрыми движениями принялся ворочать ей в печном нутре, распределяя топливо.

Гвидо наблюдал за ним через приоткрытую дверь в Бездну, с замиранием сердца ожидая, когда демон обратит к нему свою жуткую морду. В вершину печи был вмурован котел с тяжеленной на вид крышкой, где без сомнения уже вовсю варилась смола.

А что если эта смола готовится для него, Гвидо? Ведь говорят (Гвидо в это не слишком верил, но ведь люди говорят!), что ворам на том свете окунают пальцы в кипящую смолу…

Гвидо аж взопрел от ужаса. Но в этот момент бес внезапно рывком закрыл печную заслонку, отставил свое жуткое орудие прочь, и быстрым движением лапищи…снял всю кожу с морды.

Гвидо тихонько ойкнул.

У беса оказалось обычное лицо пожилого мужчины, с редеющими волосами, стянутыми на затылке, с черной бородой и кустистыми черными бровями. Глубоко запавшие глаза созерцали печь так внимательно, словно ничего иного в мире не существовало. Свою жуткую личину он бросил на табурет, где помимо прочего стоял глиняный кувшин и лежала луковица.

Гвидо наконец приметил железный стол у стены, еще одну маленькую железную печурку и разноцветные сосуды, расставленные по полкам. И еще много всякой непонятной всячины.

Стеклодув, запоздало сообразил Гвидо, ругая себя за трусость. Тоже мне демон! Он же видел, как такой вот умелец выдувал бусинки на потеху детворе на ярмарке. Правда, такой жуткой личины тот ремесленник не нашивал. Но и тамошний горн по сравнению с этим казался крошечным костерком.

На противоположную стену легла огромная черная тень. Кто-то приблизился к печи и бросил на пол сверток.

— Сожгите эту одежду, джиор Антонио, — произнес знакомый голос. — Она смердит тюрьмой. Воняет обреченностью и отчаянием. Невыносимо.

— Как по мне, здесь вполне ощутимо и приятно пахнет гвоздикой, — невозмутимо ответил стеклодув.

— Приятно пахнет⁈ Смердит! Я никак не могу это смыть. В Аддирскую кампанию полевые госпитали воняли гвоздикой. Сестры-целительницы говорили, что она обеззараживает помещения. Я надышался на всю жизнь. Так что сожгите одежду. Отчаяние плюс гвоздика — это слишком омерзительно.

— Можно продать, — заметил стеклодув, кивая на сверток.

— Ни в коем случае. Никто не должен вонять отчаянием. Это приносит несчастья. Сожгите.

— Чуть позже. У меня сейчас самый жар для работы. Масса начинает плавиться.

— О, тогда не смею мешать. Пойду посмотрю на свое бесперспективное вложение.

Человек направился в комнату. Он почти сразу прикрыл дверь, загораживаясь от печного жара, так что Гвидо успел лишь увидеть, что он очень высок, облачен в темную рубашку и светлый колет без рукавов и, кажется, у него вьющиеся темные волосы. А после они остались вдвоем в полутьме.

— Ты проснулся, — сказал человек. Это не было вопросом. — Ты дышишь слишком часто и неровно для спящего, так что брось притворяться.

Гвидо на всякий случай промолчал.

— Что ж, — продолжил человек. — Сейчас я изложу тебе те правила, которым тебе придется следовать в твоей новой жизни.

Валяй, подумал Гвидо. Излагай, а уж чему тут следовать не тебе решать.

— Пункт первый: воровство под запретом. Если ты попытаешься украсть пусть самую малость в этом доме или где-либо еще, это будет пресечено быстро и весьма для тебя болезненно.

Угу, подумал Гвидо. Как же. Пресекали такие.

— Пункт второй: голова твоя обрита оттого, что ты поразительно вшив. Еще ты смердишь так, что только состояние твоей спины останавливает меня от того, чтобы немедля засунуть тебя в корыто с щелоком. Впредь ты научишься выглядеть и вести себя как достойный человек, а не как уличная шваль.

Чего привязался, подумал Гвидо. Очень надо мне учиться. Он покосился на дверь. Как только оклемается, он отсюда свалит.

— Пункт третий: я не мягкосердечный глупец. Даже не пытайся меня надуть и сделать ноги. Я тебя везде найду. Впрочем, бежать тебе особо некуда. Прислушайся.

Незнакомец умолк. Гвидо навострил уши, и сквозь кирпичные стены до него донесся отдаленный голос колокола.

— Слышишь? Это звонит колокол на мосту Латников. Звонит по смертникам, которые сейчас полетят вниз с моста с петлей на шее. Некий известный тебе Гвидо Заноза должен быть там. Но он уже мертв. Он отравился сожги-ягодой, как последний идиот. Теперь ты человек без имени.

Человек слегка хмыкнул.

— Впрочем, ты никогда и не был Гвидо Занозой. Я надеюсь, ты скажешь мне свое имя сам. Возможно, не сразу, но скажешь.

Чего-о⁈ Что он несет, подумал Заноза. Какое другое имя? Что за…

— Прежде чем, ты скажешь, что я брежу, мальчик, ответь мне на единственный вопрос, но прежде чем ответить, подумай трижды.

С какого возраста ты себя помнишь?

Глава четвертая
Старая усадьба

С какого возраста ты себя помнишь?

Отзвук вопроса еще звучал в голове, словно он был задан не в дремоте, а наяву.

Йеспер Ярне Варендаль открыл глаза и улыбнулся, щурясь от лучей низкого еще солнца, что пробивалось сквозь тростники и щекотало лицо. Он лежал на подстилке из травы и высохшей тины на низком берегу Ривары. Верная чикветта валялась рядом, увязанная в мешковину и тем защищенная от грязи.

Тростник высился вокруг сплошной стеной — его метелки издавали заунывный шелест. Где-то в глубине зарослей обеспокоенно крякала утка.

Через час солнце будет уже высоко и примется жечь. Надо было идти. Йеспер потянулся.

С какого возраста ты себя помнишь?

Он не сумел тогда сразу ответить на этот вопрос. И лишь много позже сумел назвать собственное имя. Он знал, что это победа, но не почувствовал ее вкуса — лишь огромную растерянность перед небытием, которое лежало позади него. Небытием, в котором двигались тени людей и чудовищ. Интересно, та женщина, Эмилия… разум ее постоянно погружен в эти тени? Так ведь и в самом деле можно кукушечкой двинуться…

И даже когда тень начинает рассеиваться, это лишь усугубляет мрак вокруг.

Всегда остаются вопросы.

Судьба тащила его по течению. Сначала он захлебывался, после научился бодро шлепать по воде ладонями и, верил, что плывет сам. Но оказалось, что его просто несло в водоворот, куда он едва и не канул бесследно. После он был взят на буксир, словно рыбак на ялике, что тянется на канате за парусником. Так, на канате он пересек моря, претерпев и штиль, и шторма, и счастливо вернулся обратно. Но все эти годы обязательно объявлялся кто-нибудь (за исключением собственно капитана парусника) упрекающий его, за то, что ялик не плывет самостоятельно. Что ж, возможно, сегодня он наконец докажет, что может управлять собственным судном. Или его потопит.

Какая пространная метафора, подумал Йеспер. Наверняка навеяна его сегодняшним предрассветным заплывом. Отчего-то слегка мутило. Надо было поесть получше, но он постеснялся брать добавку за ужином. И так уже вытащил из общего котла на угощение сестрам-целительницам…

Ладно, что я в первый раз, что ли, с утра без завтрака? Живы будем — жрать добудем.

Благие, да я еще и поэт.

Йеспер еще раз сощурился на солнце, что золотило тростник. Наконец, отыскав в себе достаточно решимости для дальнейшего движения, он поднялся на ноги и побрел сквозь плавни, отыскивая путь.

Блуждал он долго, иногда снова проваливаясь по щиколотку в воду, и когда, основательно вымазавшись в гнилой тине и речном иле, все же выбрался на полностью твердый берег, открывшаяся картина его не порадовала. Перед Варендалем лежала унылая равнина, бугристая (ибо назвать щетинистые пригорки холмами было сложно), местами заболоченная и лишенная признаков людской деятельности. Поля были давно заброшены. Забывшая о плуге и бороне земля поросла сорной колючей травой и плакушником — назойливым прибрежным кустарником, который быстро заполоняет пребывающие в небрежении пространства.

Варендаль насторожился. Тот факт, что спустя столько лет после случая в усадьбе Витале поля так и не были вновь засеяны, наводил на неприятные мысли. Реджийцы достаточно практичный народ, чтобы без веского повода отказываться от обработки угодий. Сейчас он жалел, что подробнее не расспросил сестер-целительниц о современном состоянии дел. Побоялся привлечь лишнее внимание, дурень…

Деваться было некуда. Йеспер углядел меж двумя пригорками выцветшую ленту старой дороги и потащился туда.

Первый дорожный камень он увидел спустя милю. Это был обычный для Тормары указатель — высокий столб на три грани с выбитыми надписями. Столб основательно зарос голубовато-серым лишайником. Чистить и подновлять надписи считалось обязанностью владельца земли. Варендаль протянул руку и поскреб пальцем буквы, но не слишком преуспел.

Тогда он взобрался на ближайший бугор и осмотрелся. Равнина не изменилась, разве что на горизонте появилось невнятное марево. Вдали, по левую руку, тускло блестела на солнце вода — там лежал Десс, граница владений Витале. Идти, как он понял из вчерашнего рассказа, следовало примерно в том направлении.

Блуждая по давно не езженым тропам меж пригорками и купами плакушника, Зубоскал еще дважды натыкался на указательные камни — такие старые, что надписи окончательно сгинули под напором ветра и лишайника. Один покосился, другой и вовсе почти ушел в землю, и Йеспер невольно отметил необычную форму указателя.

Этот камень напоминал обломок древней колонны — цилиндрической формы, с продольными бороздками узора, он торчал из седой травы, словно сломанный палец, тычущий в выжженное небо. Йеспер обошел его кругом, жалея, что не может позвать Рико и предъявить ему сей невзрачный кусок прошлого. Тот бы, без сомнения, вцепился бы в обломок, словно клещ. Для него камни были занимательной книгой, для Йеспера — лишь немыми кусками горной породы.

Если честно, где-то в глубине души он уже чуток жалел, что в одиночку ввязался во все это дело. Фран была права: они могли вернуться позже. Тогда бы решали другие — умные и знающие. Вечно он так — сначала делает и лишь потом думает… Всегда…

Усадьба появилась неожиданно. Йеспер, почесывая потную спину, взобрался на вершину очередного бугра и вздрогнул, завидев поблизости строения под красной черепичной крышей, обнесенные стеной в два человеческих роста.

К затворенным воротам вела дорога, обочины которой густо заросли плакушником. Йеспер спустился и, продравшись сквозь кусты, пошел по ней. На всем пути к усадьбе в дорожной пыли перед собой он не нашел ни одного следа ни человечьего, ни звериного, ни даже черточек птичьей лапки. Пронырливые трясогузки, что пересвистывались по буграм, сюда даже не совались. Йеспер приуныл.

Наконец он приблизился к воротам вплотную. Тяжелые дубовые створы были плотно закрыты, скобы стянуты здоровенной ржавой цепью. Калитки не имелось.

Йеспер помедлил. Вытянув шею, он сначала прислушался, настороженно ловя каждый звук, но кругом стояла тишина. Ни шелеста ветра, ни скрипа ставни, ни иного звука или движения.

Затем он осторожно подобрался к воротам и, с трудом отыскав щелочку, заглянул внутрь, но сумел разглядеть только пару булыжников на сером пространстве двора.

Тогда Йеспер решился. Он обошел стену, тщательно всматриваясь в кладку и отыскав наконец местечко, где ветер и вода уже успели подточить известняк, попытался подняться.

Дважды он срывался, но наконец весь красный и покрытый пылью все-таки взобрался на стену и сел на гребне, осматриваясь.

Двор был бы совершенно обычным, не виси над ним тень заброшенности. Серые плиты были покрыты палой листвой, нанесенной ветрами, и сухой серой грязью. Внимание Йеспера привлекла собачья цепь, валяющаяся в соре, и прикрепленный к ней ошейник, утыканный шипами. Йеспер представил шею какого гигантского пса должен удерживать такой ошейник…

Затем он обратил взгляд к неизбежному.

Дом семьи Витале было сложен из того же серого невзрачного камня, что и дворовые постройки. Взгляд Йеспера уперся в проем главного входа, над которым в обе стороны шла крытая галерея. Все двери были закрыты, ставни завешены, и на миг Йеспер втайне понадеялся, что не сможет проникнуть внутрь.

Но его блудливый разум, готовый на каверзы, уже гнал его дальше. Йеспер встал и, раскинув руки, словно бродячий артист, что танцует на канате, пошел по стене.

Странно, здесь никто не мог его увидеть, но Йеспер отчего-то ощущал себя так, словно на него пялится весь мир.

Он добрался до места, где стена нависала над амбаром и спрыгнул. Крыша, уже изрядно расшевеленная ветрами и дождями, вздрогнула под его ногами, черепица затрещала, и Йеспер едва не слетел вниз. Чудом удержавшись, он быстро, словно кот, пересек крышу и перемахнул на галерею, вцепившись в перила. Те застонали так, что Йеспер приготовился падать, но все же вытерпели его вес.

Он кое-как переполз на пол галереи и чуток полежал там, надеясь отдышаться. Но успокоения не получилось: напротив, стоило Йесперу попасть в двор, как он ощутил себя точно запертым в клетку. Это ощущение бередило воспоминания о реджийской тюрьме. Йесперу стало очень не по себе.

Каменные стены двора будто отрезали кусок мира напрочь, и у Йеспера возникло ощущение давления в груди и глотке. Странное полузабытое чувство…

Чтобы изгнать тоску, он встал на ноги, размотал мешковину и вытащил чикветту. Вес оружия в руке его всегда успокаивал. Йеспер добрался до двери на галерею, также закрытой изнутри, и попытался осторожно вскрыть ее. Не вышло. Настаивать Йеспер не стал, вместо этого решив попытать счастья с одним из окошек.

Ставни были тоже заперты. Он приложил силу и довольно варварски расправился с запором, едва не сорвав ставню с петель. Когда та, с неприятным скрежетом и скрипом отворилась, сердце Йеспера екнуло, словно из глубин дома могло вырваться что-то жуткое.

Варендаль медленно поднял тяжелую раму и перелез через подоконник, двигаясь осторожно, словно по льду. Он прекрасно знал, что на свете есть места, где надо вести себя не просто тихо и скромно, но бесшумно, словно робкая мышь. Он и так уже достаточно заявил о своем присутствии.

Он оставил окно открытым как можно шире и остановился в полосе дневного света, присматриваясь и прислушиваясь.

Здесь была спальня. Женская — об этом говорили и скромный туалетный столик темного дерева с маленьким круглым зеркальцем, лежавшим стеклом вниз, и открытая шкатулка для безделиц, и брошенная на стул шерстяная дамская накидка.

На полу, в пыли валялись домашние туфли. Сюда явно рассчитывали вернуться — и не вернулись никогда.

Варендаль видел заброшенные места — покинутые сотни лет назад, места, при одном воспоминании о которых мороз шел по коже и по сей день. Но ни одно не навевало столь обыденной и беспросветной тоски.

Йесперу сделалось совсем не по себе — то ли от обреченной заброшенности этой спальни, то ли от того, что здесь все осталось нетронутым. Неужто округе не нашлось безбашенного оторвяги-вора, рискнувшего пошарить в сундуках и закромах?

Либо люди здесь были шибко праведные (а Йеспер в такие сказки не верил!), либо шибко пугливые. А, может, и нашелся кто… но вот был ли он удачлив?

Йеспер чуть ли не на цыпочках подошел к двери и двумя пальцами потянул за ручку, подспудно надеясь, что дверь окажется заперта. Увы, она отворилась.

Йеспер высунул нос за дверь, в темноту коридора. Здесь было не душно, как можно было ожидать, напротив, в воздухе стояла странная прохлада.

Половицы слегка поскрипывали под ногами, и Йеспер морщился каждый раз, когда под башмаком проседала доска.

Так, медленно и осторожно он добрался до лестницы, ведущей вниз, и спустился на один пролет. Постепенно глаза привыкли к сумраку, и Варендаль увидел крытый внутренний дворик дома, правда, без привычного водосборника или статуи. Здесь стояла полутьма, и Йеспер лишь смутно различал дверные арки, гобелены на дальней стене, зев огромного очага и силуэты столов и скамей.

Здесь было… гадко.

Время словно застыло здесь, заблудившись и умерев. Эта странная мысль пришла на ум Варендалю как-то сама, из глубин души, вновь отозвавшись томительным давлением в груди. Йеспер рискнул двинуться вниз по лестнице, но тут же остановился, поняв, что не сможет сделать ни шага дальше.

Страшная тяжесть сдавила все тело. И источник этой тяжести был там, в кармане, где лежала квадратная монетка.

Йеспер сдался, зажмурился и открыл глаза. Этого не стоило делать днем — краткие времена расцвета его неприятного дара давно миновали, и теперь с каждым разом процедура давалась все с большим усилием. Но он не удержался — столь терзало желание проверить свои смутные догадки.

И отчетливо понял, отчего подеста Раньер-старший когда-то предпочел коротать остаток ночи во дворе.

Дом был пуст. Не просто безлюден и заброшен, но пуст. Той особой не поддающейся осмыслению разумом пустотой, которую можно только ощутить. Эта бесцветная гнетущая пустота поглощала все вокруг себя, искажая даже солнечный свет, пытающийся пробиться сквозь щели в крыше.

Здесь не было ничего живого — ни пауков, ни мышей, ни улиток. Ни даже моли в гобелене. Неживого пока тоже, но Варендаль знал, что оно — неживое — вполне может обосноваться здесь. Вопрос времени. Неживое любит подобные места. Выморочные. Лишенные судьбы.

И было нечто еще.

Там, внизу, в общем зале. В очаге, под слоем слежавшейся за годы золы, под углями. Глубоко, очень глубоко. Скрытое от любого человеческого взгляда и все эти годы лежавшее ненайденным.

То, что оскверняло этот дом.

Варендалю сделалось жутко. Он поспешно отступил на шаг, и тяжесть в теле уменьшилась. Еще шаг назад, и еще, и еще…

Не рискуя повернуться спиной, он пятился по лестнице, по коридору до той самой спальни, с которой начал путь по дому. Лишь нащупав и повернув ручку, он раскрыл веки, влетел назад в освещенную дневным светом комнату и торопливо дернул дверной засов. Не тратя времени, Йеспер покинул дом, знакомым путем добрался до стены, спрыгнул наземь и чуть ли не бегом бросился прочь.

Когда между усадьбой и ним пролегла широкая луговина, Йеспер шлепнулся на кочку и привычно потер ладонью под носом, проверяя, нет ли крови. Все иные признаки расплаты за проклятое умение уже были налицо: голова кружилась, ум мутился и нарастал мелкий тряский озноб, точно после купания в осенней реке. Появись сейчас бродилец, он бы сожрал Варендаля, словно беспомощного младенца.

— А ведь она не то что смотрит днем, — пробормотал Варендаль, вспомнив безумную Эмилию Витале. — Она ж еще ловит, как паук добычу. Влегкую, о боги… это ж какая силища-то…

Наконец в башке прояснилось. Вернулось ощущение палящего солнца, жажды и крайнего голода — явные признаки возвращения к человечности.

Йеспер поднял голову и, взглянув вперед, вздрогнул.

Там, за зарослями плакушника, в расплывчатом жарком мареве лежали болота.

— Я туда не пойду, — пробормотал Йеспер, — ни за что не пойду. Да и куда идти-то⁈ Здесь дороги не проложены.

Он стоял среди высокой осоки, серой от грязи. Впереди, насколько мог видеть взгляд простиралась низина, затянутая пеленой испарений. Солнце здесь словно выцвело, утратив яркость, но не жар.

Растительность, которая и прежде на этом берегу, красотой не баловала, здесь стала вовсе неприглядной. Плакушник словно выродился, сделавшись ниже. Кое-где над низиной тянулись тонкие стволики, увенчанные кривыми ветвями, лишенными листвы, но что это за деревца Йеспер понятия не имел. Кочки, покрытые осокой, и топкая грязь, подернутая бурым лишайником, тянулись насколько видит взор. Йеспер не помнил карт, но мог предположить, что низина тянется аж до Ребра Ферги, за которым уже побережье.

Здесь не было не то что дороги, но даже намека на самую малую тропу. Ни гати, ни вешек, что отмечали бы верный путь.

Йеспер с досады сплюнул и в раздумье уселся на кочку, достав монетку. Сейчас он смутно соображал, что предпринять дальше. Это мерзкое чувство, которое он испытал в доме Витале, это давление в груди, эта неподъемная тоска — все это он несомненно ощущал и раньше. Когда? На Береге Крови? В Долине Анграт? Или в Бледном Лабиринте? Или еще раньше, в позапрошлой жизни, от которой остались лишь имя да смутные воспоминания, тревожившие его во сне?

Он старался сосредоточиться, но применение дара, вынужденный голод и усталость сделали свое черное дело. С Йеспером случилось то, что не раз бывало и раньше, и порядком осложняло его жизнь. Он, как сам это называл, поплыл. Воспоминания юности начали смешиваться с недавними событиями, мысли ускользали и разбегались, словно испуганные мыши, и Йеспер даже не пытался их ловить, зная, что это бесполезно.

Это было уравнение с неизвестными, как в странной науке алгебре, которой его безуспешно пытались обучить. Ответ был где-то там в глубине этой заболоченной низины. Но как найти ответ, Варендаль не понимал.

Он уныло посмотрел через отверстие монеты на белый свет, не узрел ничего нового и забросил монету обратно в карман.

Единственное, что он понимал, это то, что соваться в топи в одиночку, без цели, смысла и направления — было великой дурью даже для него. По всему, надо было возвращаться и догонять барку.

— Вот ведь засада, — пробормотал он, снова обращаясь лицом к болотам. — Что-то там есть, но как до этого добраться… а ведь точно есть…

Договорить он не успел. Сбоку затрещали кусты плакушника, метнулась тень. Йеспер дернулся, вскакивая на ноги, пропустил удар и растянулся, упав носом в траву.

— Ты ему башку разбил, дурень!

— Да и пусть! Жалко, что ли…

Йеспер лежал на боку. В правую щеку врезалась жесткая грязь. Башка зверски болела, и Йеспер чувствовал, как по шее стекает теплая струйка крови. Руки были заломлены назад и крепко скручены веревкой. Ноги тоже связали.

Йеспер приоткрыл левый глаз. Мать моя женщина, какие омерзительно знакомые морды!

— Что, гаденыш, опомнился? — Ланцо наклонился ниже, и Йеспер со смутным удовлетворением отметил, что щеки, лоб и переносица у бандита украшены ссадинами, несомненно, оставленными его, Йеспера, кулаком. Красиво.

— И тебе добрый день, козел, — пробормотал Йеспер. — И тебе, недоумок. Что, болит головка-то после булыжника? Крепкий у бабки удар?

— Поговори еще! — крикнул Угорь и нервным движением ударил Йеспера под ребра, целясь тупым носком сапога в печенки.

— Видать, болит, — морщась от боли, резюмировал Варендаль. — Совсем ослаб, бедолага. Даже лежачего пнуть как следует не можешь…

— Счас узнаешь, что я могу! — рявкнул Угорь, занося ногу для нового удара, направленного прямо в лицо.

— А ну, стой! — прикрикнул на него Ланцо. — Он живой нужен. Отойди, я сказал!

Угорь, ругаясь, повиновался. Йеспер потихоньку выдохнул: дерганый и злой Угорь бил сильно. Как бы и впрямь снова не провалиться в беспамятство. Нельзя, никак нельзя.

Кровь все еще стекала по шее. Заметив это, Ланцо полез в дорожную суму, что валялась на земле, извлек из нее сомнительного вида тряпку и, порвав ее на полосы, направился к Варендалю.

Дернув Йеспера за ворот, он усадил его, привалив спиной к кочке, и быстрыми движениями обмотал его голову тряпкой.

— Вот так. А то еще спечешься, прежде чем до господина доберемся. Тебя наш Бычок велел живьем доставить. Радуйся, подышишь еще денек-другой. Ну, и молитвы вспомни.

— Упокойные, — с мерзким смешком вставил Угорь.

Оба бандита заржали. Йеспер, пользуясь передышкой, кинул взгляд вокруг и понял, что они обретаются не слишком далеко от того места, где он обозревал болота. Видать, Ланцо и Угрю было лень и в тягость тащить его бесчувственного. Значит, заставят идти самого, по крайней мере, до лошадей. Уже радость.

— Шустрые вы ребята, — пробормотал Йеспер, пытаясь принять как можно более удобное положение. Не вышло: веревка впилась в запястья еще туже. Сидеть было неудобно: ноги стягивал кожаный ремень.

— Да уж не как твой дружок-тюфяк. Жаль, что берег топкий, лошади через речушку эту не переправились. Ну да, ничего, зато мы тебя поймали, золотая ты наша рыбка!

По положению солнца Йеспер понял, что близится вечер. Как видно, он порядком провалялся без памяти. Бандиты уселись наземь и принялись перекусывать извлеченными из дорожной сумы лепешками с сыром. У Йеспера аж голова закружилась. Вид еды, пусть даже столь незамысловатой, казался притягательным до дрожи.

Угорь заметил его голодный взгляд.

— Что, бедолага, жрать хочешь? — с наигранной жалостью осведомился он. — Ну, ничего потерпи, травку покусай… телок безрогий…

Йеспер промолчал. Говорить сил особо не было: горло спекла жажда.

— Ладно уж, — Угорь отломил кусок лепешки. — Лови!

Намеренно мимо брошенный ломоть упал в грязь в шаге от Йеспера. Тот вздрогнул и отвернулся.

— Значит, не голоден, — фыркнул Угорь. — Жри, че дали, пока зубы твои красные не выбили!

— Заткнись, Угорь, — шикнул на напарника Ланцо. — Даже не зарься. Он Бычку весь нужен. С зубами.

— Да я так, — сразу увял Угорь. — Просто к слову.

— Воды хоть дайте! — проговорил Йеспер, глядя прямо на Ланцо. — Я ж сейчас копыта откину от жажды. Ответ перед Бычком вам держать…

Ланцо ругнулся и, встав с места, приложил к губам Йеспера фляжку. Тот поспешно сделал несколько глотков, но Ланцо засмеялся и отнял флягу.

— А ну, телок, выпусти вымя! Самим мало!

Варендаль промолчал, вяло опустив голову на грудь. Вода слегка приободрила его, но недостаточно, чтобы предпринять попытку освобождения. Оставалось ждать и надеяться на удачу.

— Ты чего здесь забыл, дурень? — сквозь набитый рот спросил Ланцо. — Ты на кой сюда поперся? Мы аж глазам своим не поверили, когда тебя на стене увидели. Вот послали боги кретина…

— Я, — Йеспер помялся, словно не не решаясь отвечать. — Я… Да так. Господин послал.

— Это тот мордастый, что ли? — спросил Угорь. — Баба у него красивая. На что такому увальню такая баба⁈

— Не, — пробормотал Йеспер. — Мордастый он так, для отвода глаз. Я, чтоб ты знал, большому человеку служу, так что ты со мной повежливее тут, а не то пожалеешь.

— Это мы большим людям служим, щенок. Самим Торо. Наипервейшим в Реджио господам.

— Да твои Торо перед моим господином, что комар перед осой, — проворчал Йеспер.

— И как же зовут твоего господина?

— Господарь Тевкары. Слышали о таком?

Ланцо и Угорь переглянулись и насмешливо покачали головами.

— Темный вы народ, — сочувственно сказал Йеспер. — А еще вроде в столице живете… Но что с вас взять… Вы вон что от своего господина имеете? Тычки да приказы? Да у вас даже оружие дрянь дрянью. Кузнец еле на переплавку купил. А у меня такая красотка чикветта, и деньги часто водятся, и сам я не последним нищим по земле брожу. Те же зубы — сам видишь…

— То-то ты сейчас с разбитой башкой по этой самой земле елозишь. И красотка чикветта сейчас при мне.

— Ой, с кем не бывает. Вчера ты в пыли валялся, сегодня я. А что завтра будет — то лишь Благие да Непреклонные ведают. Я не в обиде. Такова доля наемного клинка… ты бьешь, тебя бьют… Равновесие жизненное.

— Ты не заговаривайся, — оборвал его Ланцо. — Так, говоришь, богат твой господин?

— Еще бы, — не моргнув глазом, ляпнул Йеспер. — Из грязи деньги добывает.

— Это как?

— А так. Ищет древности всякие древние, что стоят на вес золота, да продает королям да герцогам. А мордастый, как ты его зовешь, первейший по этому ремеслу человек. За йернскую милю чует, где искать надобно. Да и дела обстряпывает любо-дорого взглянуть. Сам понимаешь, моему господину не к лицу самому торги-то устраивать. Посредник надобен. Купец.

Угорь недоверчиво фыркнул, но осекся под внимательным взглядом Ланцо.

— Слышал я про такие дела, — произнес бандит. — Говорят, коли сноровку имеешь, прибыльно.

— Да не то слово, — подтвердил Йеспер. — Живем — не тужим. Вот и подумай, а так ли выгодны ли тебе твои Торо-Быки.

Ланцо промолчал, а Угорь внезапно разразился мелким злым смешком.

— Да ты знаешь, кого Торо-Бык за твоим мордастым купцом послал? Самого Йоганна Бреду!

Йеспера затошнило. Йоганн Бреда, Крошка-Йоганн, самый отчаянный и самый безумный брави Реджио, на счету которого был не один десяток смертей. Мать моя женщина, за что⁈

— Испужался⁈ — рассмеялся Угорь. — А нечего было Пепе Косаря гробить. Торо такую обиду не прощают. Понял? Это тебе не в грязи ковыряться!

— А ну заткнись, — внезапно рявкнул Ланцо. — Потрепались и ладно. А ты, рыжий, сиди смирно и молчи в тряпочку. А не то, не дай Благие, без языка останешься. Чисто случайно.

Вечерело. От долгого пребывания в неудобной позе у Йеспера затекло все тело. Руки и ноги словно одеревенели. Боль все так же расплывалась по затылку, но кровь уже не шла. Этак они мне последние мозги растрясут, подумал Йеспер. Совсем дурнем останусь.

Он сидел, вяло уронив голову на грудь, и пытался думать. Нужно было бежать. Торопиться назад, к реке, вдогонку за «Болотной тварью», пока не случилось беды.

Эти два хмыря были обычной швалью с городского дна, не слишком смышлеными и не слишком умелыми во владении оружием. Тот, кто заправлял погоней, был не дураком, послав парочку по левому берегу. А вот Йоганн Бреда — это уже всерьез. Это страшно.

Так, ворочая в больной голове тягостные свои мысли, Йеспер не сразу и сообразил, что день начинает меркнуть. И лишь когда Ланцо принялся рубить плакушник и кидать ветви в кучу, Зубоскал опомнился.

— Э, ребят, — удивленно спросил он. — Вы чего, ночевать здесь собрались?

— А тебе что? Не терпится вернуться в Реджио? По джиору Джанни стосковался? — глумливо отозвался Угорь. — Радуйся, что еще вечерок поживешь. Здесь поспим, а завтра поедешь на свиданьице. Правда, сначала пешочком потопать изрядно придется.

Йеспер, которого сама мысль о ночевке рядом с болотом, привела в замешательство, округлил глаза. Даже притворяться не пришлось.

— Ребят, вы спятили? Нельзя здесь ночевать. Никак нельзя.

— А что? Никак запретит кто? — съязвил Угорь. — Здесь вроде как и не живут. Дом вон вроде и пустой словно бы. Ворота заперты.

— То-то и оно. Не селятся здесь люди. Неужто не слышали?

— Что мы, должны про всякое захолустье знать? — проворчал Ланцо. — Какое дело нам до здешней деревенщины?

Йеспер вгляделся в лица бандитов и, уверившись, что они нечего или почти ничего не слышали о трагедии Торнаторе и Витале, внезапно осознал, что вот он, шанс! Правда, он еще не знал, как его использовать, но вот же…вот же…само в руки плывет…

— Не селятся здесь, — повторил он, — потому как здесь эти… эти… как их… шмыгари!

— Кто⁈ — в один голос спросили изумленные Ланцо и Угорь.

— Шмыгари, — медленно повторил новоизобретенное словцо Йеспер, пытаясь понять, какой смысл можно вложить в подобное сочетание звуков.

— Что врешь, болтун? — рявкнул Ланцо. — Какие такие шмыгари⁈ В жизни не слышал про такую нечисть…

В этот момент над темнеющими болотами пронесся странный громкий звук. Гулкий, он напоминал отчасти мычание огромной коровы, отчасти вой голодной нечистой твари, выбравшейся наружу из подземного убежища. Он доносился, казалось, из самой глубины пустынного пространства, оттуда, где земля уже сливалась с небом в сером вечернем сумраке.

Окажись здесь Рико ду Гральта, он безошибочно бы признал в этом вопле крик водяного быка — самца болотной выпи, в весенней любовной тоске призывающего подругу. Йеспер, опомнившись от мгновенного ступора, тут же припомнил, что именно такие звуки слышал вчера на рассвете, когда они только приближались к городку Читта-Менья.

Оба бандита, потомственные реджийцы, с естественным боязливым трепетом относившиеся к миру за крепкими городскими стенами, дружно побледнели и переглянулись. Ланцо взялся за рукоять чикветты.

— Вот, — понизив голос до страшного шепота, сказал Йеспер. — Шмыгари. Проснулись. Валить надо, парни, правду говорю.

— Да что ж они такое? — сникшим голосом спросил Угорь, боязливо всматриваясь в осоку.

— Они навроде здоровенной ящерицы, — ответил Йеспер, которому воспрявшее воображение подсказало образ, когда-то виденный в опасной густой зелени долины Анграт. — С пьеду длиной, а то и с две. Хвост шипастый по земле волочится. Вдоль хребта по спине гребень костяной ядовитый. Зубы с мой мизинец. А уж прыткие, заразы, до крайности. И голодные, если б вы знали, парни, какие они голодные! Все, что движется, жрут. Что плоть, что кости — все перегрызают. Здесь потому и безлюдно — они на скотину нападают, в дома по стенам залезают, когда люди спят. Никакого житья. И извести невозможно — они где-то в трясине гнездятся.

Любовный призыв болотного быка раздался снова, произведя не меньшее впечатление, чем в первый раз. Йеспер вздрогнул. Ланцо и Угорь снова переглянулись.

— Ладно, — принял решение Ланцо. — Пойдем отсюда. Слышь, рыжий, я сейчас ногам твоим чуток послабление сделаю, чтоб ты сам шел. Но если ты какой фортель выкинешь, я тебе живо башку снесу. Твоей же чикветтой.

Послабление оказалось совсем слабым. Йеспер еле плелся. Руки его были по-прежнему связаны. Угорь забавы ради время от времени тыкал его в спину и с гоготом наблюдал, как пленник пытается удержаться на ногах и не шлепнуться в грязь.

Йеспер шипел сквозь зубы, но терпел, запретив себе ввязываться в перепалку. Они двигались, уже радость.

Когда они черепашьим шагом дотащились до усадьбы, почти совсем стемнело. Йеспер, стараясь не смотреть по сторонам, протопал было мимо ворот, но не тут-то было. Ланцо натянул веревку, обвитую вокруг шеи пленника.

— А ну стой, — скомандовал он.

Йеспер покорно остановился.

Ланцо вытащил из своего мешка маленький фонарик и принялся зажигать фитилек при помощи огненного камня. Йеспер с непонятной еще тревогой следил, как разгорается крошечный огонек.

— Так что же ты там делал? — недобро сощурившись, спросил Ланцо.

— Где? — непонимающе пробормотал Йеспер.

— Дурачком не прикидывайся. Ты говорил, господин послал тебя в этот дом. За какой надобностью?

— Да так, просто проверить, нет ли чего ценного, — торопливо ответил Йеспер. — Темный люд часто в дома всякое тащит. Стоит в углу дрянь закопченная, а приглядишься — а она времен Полнолуния.

— И что, нашел ты чего?

— Нет, — твердо ответил Йеспер. — Пойдемте уже, а?

Но Ланцо в ответ лишь поднес фонарь к лицу Йеспера.

— Что скажешь Угорь? — спросил он товарища.

— Как по мне: врет он. Смотри, как глаза бегают. Явно в доме что-то есть.

— Вот сейчас и проверим.

Ланцо бросил Угрю веревку, извлек из своей бездонной сумы маленький увесистый ломик и направился к воротам. Раздался скрежет металла о металл, и противный звук выдираемого из дерева гвоздя.

Йеспер, внезапно осознав, что его неудачный маневр вышел боком, заметался, не зная, что предпринять.

— Парни, не надо в тот дом! — взмолился он. — Нет там ничего! Пойдемте к реке, а? Шмыгари же проснулись…

Металл царапал металл. Затем раздался лязг упавшей наземь цепи.

— Привяжи его, — велел Ланцо, возвращаясь. Ломик он держал в руке, словно оружие. — Чтоб под ногами не путался.

— Куда? — непонимающе спросил Угорь.

— Да вон к воротам.

Дубовые створы, годами стоявшие запертыми, впитавшие в себя не один гнилой дождь, тяжело подались, но все же приоткрылись. Угорь, толкая пленника в спину, подвел его к воротам и ударом по ногам поставил на колени спиной к доскам. Связанные руки Йеспера были подняты над головой и крепко-накрепко привязаны веревкой к тяжеленному железному кольцу, вбитому с внутренней стороны створы.

— Коли твои шмыгари явятся, — насмешливо сказал Ланцо. — Так ты громче ори.

Он поднял фонарь повыше и первым пошел через двор к дверям. Угорь, на прощание пнув Йеспера ногой, нерешительно помедлил — темный пустой двор как видно наводил на него тоску, но все же последовал за компаньоном.

Ломик с треском расправился с дверью. Бандиты скрылись внутри.

Оставшись в одиночестве, Йеспер первым делом начал дергаться, пытаясь освободиться от привязи, но Угорь постарался на совесть, а воротное кольцо, пусть и заржавело, но было вбито так крепко, что могло рассыпаться только вместе с воротами. Йеспер попытался перетереть веревку, но не получилось: узел был стянут настолько туго, что не двигался с места. Вспотев и утомившись за этой напрасной работой, он на время сдался и встав на колени, повис, постаравшись по возможности расслабить мышцы рук.

Двор был уже темен. Сумерки скрадывали очертания построек. Сквозь закрытые ставни не просачивался свет фонарика, и не было никакого намека, что внутри люди. Йеспер напрягал слух, но так и не уловил даже шагов. Угорь и Ланцо словно канули в небытие, едва переступив порог.

Что ж они так долго? Неужели они не чуют той гадости, что окутывает дом? Или увлеклись грабежом — ведь внутри наверняка остались всякие вещицы, которые можно прикарманить. Та же шкатулка в комнате наверху. Или то непонятное, что таилось под пеплом и углями, уже сделало что-то с двумя жадными дураками. И тогда он навеки останется здесь, привязанный к воротам⁈

— Парни! — негромко позвал Йеспер. — Эй, парни! Вы где там?

Никто не отозвался. Может, крикнуть? Но Йеспер не мог заставить себя повысить голос. Не здесь. Не сейчас.

Йеспер вскинул голову, отыскивая на небе звезду Онтракс Путеводную — наконечник созвездия Стрелы, по которому моряки определяют путь. Вспомнилось, как далеко назад во времени и пространстве, он лежа на ступени Бледного Лабиринта, вот также шарил взглядом по небу и не обнаруживая ее, едва не плакал от осознания, что уже не вернется назад.

«Ты просто не видишь ее. Но она там, очень низко, у самого горизонта.»

Отчего-то он был странно убежден, что связан с этой звездой. Наверно, это было глупо — ведь она светила до его рождения и будет светить, когда он покинет землю. Фламины говорили, что созвездие — это Пылающая Стрела в руке Крылатой Владычицы Зари, горящая над миром, словно факел.

«Ибо Истина остра, как жало, и горяча, как огонь».

Сейчас Онтракс стояла еще низко, только-только приподнявшись над стеной усадьбы. Серебристо-ледяной ее свет мерцал мягко и слабо, словно сквозь дымку. Сначала Йеспер подумал, что набежало облако, но шли минуты, а звездный свет становился все слабее, пока не исчез вовсе. Померкли и другие звезды Стрелы.

Йеспер отвел взгляд от небесного океана и вгляделся в щель между створами ворот. Ложбина между домом и Дессом была затянута пеленой куда более светлой, чем сгустившийся мрак. Молочно-бледная полоса медленно ползла вперед, поглощая плакушник.

И Йеспер в ужасе понял, что это туман.

— Эй, парни! Па-а-арни!

Туман стлался над травой, скрывая все на своем пути. Исчезла луговина, исчезла серая лента дороги. Мир сдвигался, превращаясь в клетку.

Йеспер задергался в своей ловушке, словно попавшая в паутину бабочка. Он рвал веревку, напрягая мышцы, он пытался, рискуя сломать пальцы, продернуть ладони под узлом, но все было напрасно.

Туман поднимался все выше. Бледная стена почти вплотную надвинулась на старую усадьбу.

— Парни! — еще раз воззвал Йеспер, но голос его, и без того приглушенный, словно растекся в молочной мгле. Растворился, исчез, умер. Люди его не услышали.

Зато услышал туман. Молочно-бледная пелена заколыхалась и, будто живая, потянула свои щупальца на звук, к воротам усадьбы. Йеспер отшатнулся, упершись в дерево, и тяжелая створа медленно подалась вперед от его движения, все сильнее сдвигаясь наружу, навстречу туману.

Мельнула безумная мысль: затворить ворота. Вдруг туман остановится… и вежливо постучится.

Почти не понимая, что делает, Йеспер навалился спиной на створу, толкая ее вперед, перебирая коленями по земле и напрягая руки. Он понимал, что не спрячется и не сбежит, но не мог просто ждать. Не мог сдаться.

Встретить это, соприкоснуться с этим, подчиниться этому — означало гибель.

Он почувствовал, как тяжелеет монета в его кармане и мельком подивился тому, что бандиты, которые наверняка обшарили его, пока он валялся без сознания, ее не нашли.

Колени горели. Железные петли заскрипели, створа захлопнулась. Меж нею и соседней, приоткрытой, зияла крошечная, в ладонь, щель. Закрыть ее Йеспер был не в состоянии. Он вскинул голову и понял, что звезды окончательно померкли.

Бежать больше некуда.

Йеспер зажмурился и открыл глаза.

Мир изменился. Он всегда менялся ночью сильнее, чем днем. Сделалось светлее. Очертания предметов проступили четче и зримее. Словно взошел месяц, на деле укрытый сейчас туманной пеленой.

Йеспер заставил себя опустить голову и смотреть вперед.

В шаге от него клубилась мерцающая дымка. Она окружала его точно плотный кокон, не делая попытки приблизиться, но и не отступая. Йеспер едва не моргнул от удивления, но тут же опомнился, плотнее зажмурив веки и опустив подбородок на грудь.

Он чувствовал одновременно сырую влагу тумана на своем лице и жар, распространяющийся по телу. Это странное ощущение сбивало с толку, но Йеспер понимал, что еще жив.

А значит, должен смотреть и запоминать.

Преодолевая сопротивление собственного тела, он заставил себя снова поднять голову и окинуть внутренним открытым взглядом все пространство двора.

И понял, что страшен не туман. Не сам туман. Он лишь прикрытие.

В молочно-бледной чуть светящейся дымке двигались тени. Они меняли свои очертания, сливались и разделялись, приобретая силуэты то донельзя причудливые, то напоминающие людские фигуры.

Тени заполонили двор и теперь потоком втекали в дом. Тени стояли, вглядываясь в него, и Йеспер внезапно на миг словно увидел себя со стороны: растрепанного, испуганного, застывшего стоя на коленях, с вздернутыми над головой руками и зажмуренными глазами. Маленькая фигурка в окружении неисчислимого множества теней, готовых к нападению.

Монета в кармане сделалась тяжелой, точно мельничный жернов, и Йеспер внезапно почувствовал такой жар, как будто неизвестный металл решил расплавиться прямо здесь. Казалось, он даже ощутил запашок горелой кожи. Что это горит? Куртка или его собственная шкура? Понять он не сумел.

До Йеспера донесся крик — он, словно сквозь плотное одеяло, ударил в уши. Йеспер потянулся взглядом к дому, пытаясь почувствовать, что творится за стенами.

Где-то там внутри, красная теплая живая искра билась среди теней, что сдвигали свое кольцо все плотнее и плотнее. Ланцо? Угорь? Йеспер не мог понять, он лишь ощущал ужас и липкое отчаяние человека, столкнувшегося с бездной. Искра сопротивлялась, но что она могла сделать?

Вздрогнула. Замерцала. Погасла.

Растворилась в тени.

Стала ее покорной частью.

Время стало вечностью. Тени стояли, сомкнувшись вокруг него. Не трогали. Не двигались. Ждали. Йеспер ощущал даже сквозь сжигающий тело жар смутное вожделение этой тьмы. Она желала забрать его, но не могла.

Пока не могла.

Йеспер знал, что долго не продержится. Голова уже начинала кружиться. Скоро волей-неволей он разожмет веки и подставится под удар, который не сумеет отразить.

То, что пришло под покровом туманной пелены, видело его, чуяло его, слышало, как капли его крови падают из носа и сбегают по подбородку. Казалось, каждая ударяет оземь с громоподобным стуком. Или то билось его сердце?

То, что скрывалось в тумане, стояло в шаге от него и просто ждало.

И знало, что дождется.

Глава пятая
Зов ночи

Вол протяжно замычал, провожая барку. Наверняка обижался на то, что заставили работать на жаре до самого заката, а в путешествие не взяли. Огрели бичом, да и повели назад в загон. Такова она, жизнь воловья, никакого развлечения.

— Наконец-то плывем! — Франческа отвлеклась от созерцания берега. Все то долгое время, пока матросы и пригнанные из деревеньки волы надрывались, снимая судно с мели, она настороженно наблюдала за окрестностями, всматриваясь в каждый подозрительный куст.

Никто не появился. Все было спокойно настолько, что Франческа начала было сомневаться, а не привиделся ли соглядатай в терновнике. Но Рико видел то же самое, а ему Франческа доверяла так же как себе самой. А порой гораздо больше, чем себе самой.

Барка, снова нашедшая глубину, плавно шла по течению. Жара чуть отступила. Рыжая полоса заката выцвела и погасла, оставив пепельный след. Начинали сгущаться сумерки.

Джованна, утомившись за день, отправилась в трюм полежать. Матросы, свободные от вахты, устроились под надстройкой, играли в кости и что-то негромко напевали, мешая фортьезский диалект южной Тормары с шипящими и щелкающими эклейдскими словечками.

Это Франческе нравилось. Языковая разноголосица напоминала о морских портах, где смешиваются разные наречия, где всяк говорит на своем и все друг друга как-то понимают.

Если закрыть глаза, то можно представить, что вокруг не широкая спокойная река, несущая свои воды промежь скал и болот, а взморье, где прибой ровно и глубоко дышит, накатывая на берег. И пахнет здесь вовсе не тиной, тяжелой речной водой и отдаленным дымом то ли от жилья, то ли от тлеющего торфа. Нет, здесь пахнет соленым ветром, густым и свежим одновременно, вобравшим в себя и резкий привкус водорослей, что гниют на песке, и пыль от обрывов, что накалены солнцем, и пряную смолистость розмарина, и горький пепел, что поднимает с пустошей фасарро, ветер вулканов, и ласковую мягкость рощ и виноградников побережья, чей шепот доносит эаль, ветер винограда. И даже обжигающий тело и душу ширами, ветер пустыни и боли, не будет здесь лишним.

Ибо и он часть замысла Владыки вод, Благого Антеро, что даровал людям моря, дабы они не забыли, что такое свобода.

…В детстве девочка верила, что море тянется до самого края света, что можно доплыть на каракке до того страшного места, где воды низвергаются прямо в бездну и, застывая в падении, становятся звездами. И что если каракка не удержится и сорвется вниз, то будет вечно скитаться меж звезд и планет, и Ветра Творения будут раздувать ее паруса. После Эвклидес Кратидес, лоцман ее отца, учивший девочку грамоте, а ее старшего брата географии, арифметике и навигации, объяснил, что ученые мужи считают, будто земная твердь напоминает круглый плод граната или апельсина. Она тут же высказала сомнение и предложила немедленно это проверить, отправившись в плавание.

Эвклидес тогда долго смеялся, а после рассказал, что только за прошлое столетие государи Пурпурного, Веселого и Гневного морей посылали многие суда, чтобы на практике убедиться в верности «теории апельсина». Один Маноэл Первый Буреборец, король тогда еще единого государства Фортьезы и Эмейры снарядил три экспедиции — две на запад, одну на восток. Ни одна не вернулась. Другие тоже не преуспели. Последним, кто рискнул покинуть пределы обитаемого мира, был Лодовико Небастард, единокровный брат предпоследнего герцога Истиары, человек, которого даже близкие родичи считали полубезумным. В своей экспедиции он дошел аж до Предела Бурь, но был вынужден вернуться в Таркону из-за небывалого шторма, что длился месяц с лишним, погубил три каракки из пяти и отогнал уцелевшие корабли обратно к Маравади.

Собрать вторую экспедицию Лодовико не успел: на Истиару напали аддиры, и почти весь истиарский флот погиб в сражении при мысе Кракена. А сам Небастард, чудом вырвавшись из западни и добравшись до осажденного города, там и сгинул. Как говорили смутные слухи, когда в захваченный Айферру хлынули аддиррские войска, он сам открыл ворота старой крепости, где уже не осталось защитников, и раскуривая по морскому обычаю длинную трубку с кеймой, сидел пьяный на арке ворот и смеялся во всю глотку, глядя как, враги растекаются по дворцу. А после швырнул трубку с горящими угольками в колодец…

На этом месте Эвклидес сделал многозначительную паузу.

— И что? — недоуменно спросила девочка.

— И все, — ответил лоцман. — То был не простой колодец, а секретный. На дне его плескалась земляная смола, которую он, поняв, что город обречен, выпустил из резервуаров. Земляная смола горит, детка. Огонь по трубам дошел до крепостного Арсенала, где оставались запасы огненного зелья. Рвануло, так что весь город содрогнулся.

— А ты сам это видел?

— Ну что ты, — с сожалением вздохнул Кратидес. — Меня тогда еще и на свете не было. Отец мой видел. Их галера тогда пряталась от аддирского флота в заливе Медуз. Когда рванул Арсенал, они подумали, что это извергается Раньош — тамошний вулкан. Отец говорил, что пламя пожара закрыло горизонт. За это аддиры прозвали Лодовико Небастарда Дез-Башшаретом, Безумным Курильщиком, и под этим именем проклинают каждый день, когда поджигают чашу перед своим идолом. Вот уже сколько лет минуло. Никак не уймутся, паскуды. Помнят.

Девочка помолчала, обдумывая его слова.

— Он же не победил, — сказала она.

— Нет, конечно, — ответил Эвклидес. — Но зато не торговал морской удачей, как его трус племянник.

Девочка не стала расспрашивать, что значит последняя фраза. Тогда ее интересовали другие вещи.

— Значит, сейчас не ходят? — разочарованно спросила она. — Вокруг земли?

— Не ходят, детка, — вздохнул Эвклидес. — И не будут, пока паскуды аддиры стерегут Врата Ночи. Жаль, что Тавиньо Таорец, долгой ему жизни, не воюет на море…

Девочка кивнула, соглашаясь. Тавиньо Таорец был для Эвклидеса личностью не менее легендарной, чем прославленные воители прошлого. Он бил аддиров и бил удачно — этого было достаточно.

— А если бы было можно, ты бы отправился?

— Куда уж мне в такое плавание, — вздохнул Кратидес, неловко постучав пальцами левой руки по пустому правому рукаву, заколотому булавкой. — Но, пожалуй, что и да. Моряку ведь на суше помирать не к лицу. А теперь давай, детка, доставай свою книжицу. Осилим-ка еще одну главу поучений для юной девицы…

Книгу «Поучений для благонравных и целомудренных дев» они читали уже с полгода. Начинали всегда бодро, но уже через страницу юная девам семи лет от роду начинала зевать, а моряк как-то неопределенно хмыкать.

Тогда девочка еще не знала, что для того читать интересные книги надо всего лишь решиться закрыть скучную…

На плечо Франчески легла тяжелая мягкая ладонь. Женщина вздрогнула, но это был неслышно подошедший Рико.

— Напугал, — пробормотала Франческа, по-кошачьи приникая головой к его руке.

— Прости. Я тебя звал, но ты не откликалась.

— Задумалась, Ри.

— У тебя был такой вид, словно ты грезишь наяву.

— Так и есть, — она улыбнулась. — Вернулась в мир, которого нет. Не все же вспоминать дурное, коли было и доброе. В Виоренце есть святилище Владыки вод?

— Были небольшие, у источников. А сейчас говорят построили большое: в Алексаросе, над рекой.

— Надо обязательно зайти.

— Конечно, — понимающе кивнул Рико.

Она всегда зажигала смоляные палочки за Эвклидеса Кратидеса. В какой бы город не заносила ее судьба, если в кармане была монетка, она не пропускала часовню Владыки вод. И знала, что будет так делать, покуда живет. Ибо иначе была бы самой неблагодарной паскудой.

Рико устало вздохнул.

— Что-то не так? — спросила она.

— Не знаю. Какое-то давящее чувство. Но здесь всегда так. Никогда не любил реджийскую часть Ривары. Есть здесь что-то нездоровое. Какая-то потаенная тяжесть… когда пересекаешь Ничейную землю, сразу становится легче.

— Ри, если честно, — Франческа оглянулась, словно боясь, что кто-то подслушает и осудит. — Если совсем честно… Мне вообще не нравится здесь. Вся эта Тормара, что я видела за эти недели. Мне не по себе с той самой поры, как мы ушли от побережья. Здесь слишком далеко от моря, слишком душно. Слишком много земли. Я здесь чужая и своей не стану. Я это уже чувствую.

— Бальтазаррэ обещал нам большое дело. Настоящее. Дом, деньги и защиту в сложной ситуации. И мы согласились. Мы проделали весь этот путь не для того, чтобы сейчас отказаться от обязательств. Собственно, мы уже делаем свое дело. Бросить начатое — предательство.

— Ри, я и не собираюсь бросать. Но после… пообещай, что если мы не сживемся с Виоренцей, то вернемся к морю. В Фортьезу или на Эмейру, если не сможем выбраться дальше.

— Дальше вряд ли получится. Ксеосса долго не забудет Кассандру Гальярд и свадьбу Спиро Андракиса. На большей части Гневного моря властвуют аддиры. А здешняя земля пребывает в неведении того, что творится за Щитом.

— Здесь дуют те же ветра, что и над морем, — ответила Франческа. — Да, расстояния смягчают напор, но они те же самые. Кто-нибудь да прознает. Если уже не прознал. Йеспер сказал, что тот человек, примо-квестор, весьма умен и искушен в выискивании чуждого.

— Не прознает, если сумеешь сдержаться и не оставишь более следов.

— А если не сумею?

Вопрос остался без ответа, так как мимо прошествовал капитан Бенито. В руке он держал бутылку, явно намереваясь отпраздновать благополучное снятие с мели. Франческа скривила губы, поплотнее затянула платок и отсутствующим взглядом уставилась на красные обрывы.

Ри прав, подумала она. Какая все же здесь неуютная земля…

…Когда наконец общими мучениями книга была осилена, и Эвклидес торжественно доложил о сей победе матушке, та благосклонно оделила лоцмана деньгами для покупки нового учебного пособия, не удосужившись приказать, что именно следует купить. Поразмыслив, Эвклидес взял девочку с собой в книжную лавку, предупредив, что потратить можно все, за вычетом декейта, который он счел своей премией и намеревался оставить в местной таверне. Братец с ними не пошел — он во внутреннем дворе вместе со своими приятелями упражнялся во владении беррирской саблей да так, что звон стоял на весь дом.

Девочка тогда впервые вышла из дома без матушки. И вообще впервые покинула пределы той части Луча, где располагался дом капитана Гальярда.

Они шли вдвоем по Вьерде — главной улице, что подымалась от Чаячьего мыса и вела вдоль всего Восточного луча к центру города, туда, где на площади Владыки вод встречались все дороги, сливались все пять лучей Морской Звезды, Астродисса Великого, самого крупного города Пурпурного моря.

Юная служанка, которую они взяли с собой по настоянию матери, благоразумно плелась далеко в арьергарде, строила глазки симпатичным парням и всем видом показывала, что не имеет ничего общего с этой страховидной компанией.

Признаться, со стороны Кратидес выглядел жутко — высоченный, прямой, как мачта, человек, чья левая нога оканчивалась деревянным протезом, шагал, опираясь на подбитый железом костыль, который при каждом шаге то гулко бил о камни мостовой, то зловеще скрежетал. Заколотый булавкой пустой правый рукав свободно болтался по ветру. Устрашающий вид довершала кожаная красная маска, закрывавшая всю левую половину лица. Сквозь прорезь влажно поблескивал красным левый глаз. Правая половина тоже не отличалась красотой: обветренные иссеченные мелкими шрамами лоб и щека, веко без ресниц с красным от постоянного напряжения правым «рабочим» глазом и обожженная лишенная растительности кожа черепа, обвязанная красным шарфом, дабы окончательно не пугать людей. Когда Эвклидес говорил, его изрезанная шрамами губа жутко кривилась, а уж когда улыбался…

Девочку не пугала внешность Кратидеса: она привыкла к лоцману и воспринимала его деревянную ногу, костыль, однорукость и маску как должное.

Лишь много позже она узнала, как именно Кратидес получил свои увечья.

В битве с четырьмя судами Гордейшей во время абордажа с вражеской галеры на борт «Губителя душ» кто-то швырнул подожженную гранату. Снаряд упал прямо под ноги капитана Гальярда.

Бежавший мимо Кратидес оттолкнул капитана, нагнулся, подхватил снаряд с уже прогоревшим фитилем и отшвырнул прочь.

Граната взорвалась в воздухе, и осколки вместе с железной начинкой иссекли Кратидеса, словно дырявую мишень. В пылу боя никто и не понял, что лоцман еще жив. Эвклидес провалялся по телами несколько часов, пока «Губитель» не вырвался из ловушки и не устремился в спасительные воды Багряного залива.

Лишь тогда уцелевшие обратили внимание, что в изуродованном теле вопреки всему еще теплится искра жизни.

Кратидес оказался, по его собственному выражению, «живуч, как морская звезда», которая, как известно, может вырастить все тело из одного оторванного луча. Это, разумеется, было преувеличением, но в главном он оказался прав. Он выжил.

Молодой хирург Теофилос Верратис, на которого в Городе Звезды жены и матери моряков готовы были молиться, собрал Эвклидеса, что называется, по кусочкам. Однако увечья и сопутствующие им болезни сделали Кратидеса неспособным к дальним плаваниям. Вопреки ожиданиям он не спился и не впал в тоску, а продолжал водить купеческие суда по Багряному заливу и близлежащим к Ксеоссе островам. Кроме того, все знатные и влиятельные семейства города, все владельцы флотилий считали правильным учить отпрысков математике и искусству навигации у Кратидеса. Это обстоятельство позволяло лоцману и без участия в дальних походах достойно содержать и престарелую матушку, и семью младшей сестры, муж которой погиб в той же битве.

Что же до капитана Гальярда, то Кратидес, и раньше весьма дружный с капитаном, сделался совсем своим в его доме. Именно поэтому девочка совершенно не боялась идти с ним по улице и лишь слегка робела при виде пестрого людского круговорота на Вьерде.

Кратидес приметил это.

— Не вздумай отстать, — строго предупредил он. — В заливе видели ганнские суда, а ганны воруют детей. Продадут куда-нибудь на Мраморный берег, ищи тебя потом. Матушка твоя кадык мне вырвет.

Так что девочка крепко держалась то за перекладину костыля, то за полу длинного лоцманского кафтана, вовсю глазея по сторонам. Встречные посмеивались, глядя на столь несуразную парочку. Некоторые отпускали шуточки.

— Невесту себе приискал, а, Эвклидес? Смотрит, рога наставит!

— Это чья ж куколка-то?

— Так это ж Гальярда дочурка!

Девочку тогда ничуть не удивило, как много людей здороваются с Эвклидесом. Казалось, его знало полгорода. И люди то были интересные: моряки, загорелые и одетые пестро и вычурно, гремящие латами солдаты, солидные купцы, чьи серебряные цепи на груди бряцали при каждом движении. Были, правда, еще какие-то непонятные, но очень ярко накрашенные девицы, но лоцман шикнул, и они живенько скрылись в подворотне.

Но, как с удивлением поняла девочка, некоторые люди Эвклидеса откровенно боялись. Когда они проходили мимо таверны, оттуда вывалилась компания матросов, и один, уже изрядно подвыпивший, врезался спиной в лоцмана. Тот устоял и резким движением локтя оттолкнул пьянчугу прочь.

Парень обернулся, готовый к драке, но, увидев Эвклидеса, изменился в лице, отступил назад и испуганно пробормотав:

— Прости, Призрак, — поспешно скрылся в толпе. Кратидес холодно усмехнулся и, убедившись, что его спутница не успела испугаться, продолжил путь.

Девочка запомнила этот случай. Почему Призрак? Она удивилась, но не решилась спросить прямо сейчас.

Так они добрались до Старого Приюта Ветров. Эта древняя башня, выстроенная на каменном фундаменте посреди крошечной площади, возвышалась над Восточным Лучом, обозначая середину Вьерды. Штукатурка на фасаде обвалилась, обнажая старую кладку. Облупившиеся двери были открыты и слегка поскрипывали на ветру.

— Поднимемся? — внезапно предложил Эвклидес.

— Давай, — согласилась девочка, с некоторым сомнением посмотрев на узкую лестницу со слишком высокими ступенями.

— Иди вперед.

Поднимались они медленно: Кратидесу было не слишком удобно с костылем, а ступени и впрямь оказались девочке не по росту. Но они упорно лезли на самую вершину и наконец остановились на открытой смотровой площадке, огражденной парапетом. Колонны над площадкой еще удерживали остатки навеса.

— А почему она так называется? Приют Ветров?

— Она восьмигранная. Каждая грань принадлежит одному из ветров, — и Эвклидес указал на пол, где из камешков синего и красного цветов была выложена мозаичная роза ветров. — Здесь они могут встретиться и спокойно поговорить каждый на своей территории.

— А они разговаривают?

— Конечно. Некоторые капитаны специально поднимаются сюда перед плаванием, чтобы послушать, что они скажут. Нужно только правильно выбрать румб.

— И отец тоже?

— Бывает.

Девочка осторожно переступила с румба эаля на линию его младшего брата.

— Никогда не становись в центр, — предупредил Эквлидес, указав на белый круг. — Это очень дурная примета. Центр розы — место, где ветра устраивают свои поединки. Представляешь, что случится, если человек окажется, например, между ширами и таррадесом?

— Ну, ширами сдерет с него кожу, а таррадес выморозит кровь, — предположила девочка.

— Вот именно.

Кратидес остановился у парапета.

— Иди сюда, — позвал он, и когда она приблизилась, прислонил костыль к стене и, обхватив девочку рукой, поставил на каменную кладку. — Держись. Одна рука за колонну, другая за перила. Вот так.

Служанка, только-только преодолевшая лестницу, ахнула.

— Господин Эвклидес! — взмолилась она. — Поставьте дитя на место!

— Не мельтеши, — спокойно отозвался Кратидес. — Не уроню.

Сначала у девочки перехватило дыхание от высоты, а после от невиданного никогда ранее простора. Она увидела сразу и прибрежную часть города до самого края Закатного Луча и всю Звездную бухту, защищенную волноломом, и полосу Пятого, рукотворного Луча-Большого причала. Увидела переплетение улиц и переулков, что спускались от Вьерде к гавани, и бесконечный поток людей на нижней набережной.

Увидела и мачты, частым лесом заполонившие бухту, и белые свернутые паруса, и вымпелы, плескавшие по ветру.

— А наши кораблики где? — спросила она Кратидеса.

— Вон там, — он указал на один из причалов в левой части бухты. — По правую сторону от Луча могут швартоваться только военные суда. Все частники по левую, чтобы не мешались. Если приглядишься, то разглядишь черный вымпел с морским коньком. Это наш знак. Голова не кружится?

— Неа! — ответила девочка.

На самом деле это было не совсем правдой, но девочке не хотелось сознаваться. Ей нравилось смотреть на мир свысока, как если бы она сама была ветром, летящим над городом прямо в открытое море, что сливалось с горизонтом в дальней синей дымке.

Кратидес однако подцепил ее под мышки и поставил на пол к вящей радости служанки. И они продолжили свое странствие…

Окунувшись в прошлое с головой, Франческа не сразу обратила внимание на то, что мир вокруг внезапно пришел в движение.

Течение реки заметно ускорилось. Капитан Бенито, до того восседавший на ящике под мачтой в компании бутылки, поднялся на ноги, потянулся и начал отдавать приказания. Матросы, даже свободные от вахты, вооружились шестами и выстроились вдоль правого борта барки. На палубу лег свет от фонарей, что спешно вывесили на нос и мачту в дополнение к белому кормовому огню.

— Что это? — удивленно спросила Франческа. — Неужто на этой реке есть что-то интересное?

— Красная скала, — ответил Рико. — Последний крупный выступ Ламейи с этой стороны. Дальше река уйдет на Взгорья Вилланова, а после за Виоренцей и вовсе на равнины и так почти до самой Фортьезы, где огибает Лавовую пустошь и в устье разливается, словно маленькое море. Но это ты и сама видела.

— Здесь опасно? — спросила подошедшая Джованна Сансеверо. — Меня из трюма выгнали.

— Если у команды руки из правильного места, а капитан не пропил последние мозги, то бояться нечего, — пообещал Рико. — Но лучше отойти и не мешаться матросам.

— Твоя правда, ду Гральта, — пробасил Бенито. — Валите на корму! Готовься, парни!

Рико и обе женщины отошли ближе к корме. Уже совсем стемнело, и окрестные скалы казались неясными громадами. Сквозь темные кроны деревьев иногда являлся, чтобы вновь скрыться, легкий изгиб молодого месяца. Плеск воды мало-помалу усиливался. Течение влекло барку вперед, явно забирая вправо, ближе к берегу.

Франческа чувствовала на лице приятную свежесть быстрой воды.

— Ты не слышишь? — внезапно спросил Рико.

— Что⁈

— Там, — он указал рукой в темноту правого берега, куда-то в чащу леса. — Там музыка… флейта. Странно, что ты не слышишь. Она очень отчетлива.

Франческа и Джованна тревожно переглянулись и прислушались. Джованна отрицательно помотала головой. Франческа даже прикрыла на миг глаза, пытаясь сосредоточиться. Она различала бурление воды, голоса матросов и резкие команды капитана, скрип канатов и звук ветра, натянувшего парус, — и ничего более. Никакой музыки.

— Нет, ты правда не слышишь⁈

Рико побледнел. Щека его задергалась. Он сжал голову ладонями, словно от боли.

— Нет, — пробормотал он. — Что это? Нет, не надо… не надо… не сейчас…

— Ри! Что с тобой⁈

Он все так же, зажав виски руками, медленно, точно через силу, двинулся к борту.

— Ри! Ты что делаешь⁈ Ри! Перестань, не пугай меня!

— Парни, готовься!

Красная скала вырастала из ночного мрака. Мельком оглянувшись через плечо, Франческа увидела поднимающийся из воды огромный ржаво-бурый выступ, темный от водяной пены, и обточенные водой валуны у его подножия. Течение упорно тащило «Болотную тварь» вправо, грозя ударить об эти тяжелые камни.

— Кормщик, собака, не спать! — рявкнул Бенито. — Парни, по моей команде…

Дальше она не слышала: Рико уже подошел к борту, и Франческа бросилась за ним, вцепившись мужу в рукав.

— Ри! — крикнула она. — Ри, обернись! Посмотри на меня!

Он словно не слышал ее слов. В свете белого кормового фонаря лицо его вдруг сделалось отрешенно-чужим и бледным, словно у призрака, и Франческа впервые в жизни испугалась человека, которого звала своим мужем.

— Парни, разом! — заорал капитан. — Толкай!

Шесты, поднятые сильными руками, дружно врезались в камни, отталкивая барку от скалы. Кормщик выверенным движением повернул весло. Барка покорно развернулась, уходя от опасности. Палубу под ногами Франчески повело, она пошатнулась и невольно выпустила рукав Рико. Тот, словно только этого и ждал, схватился за канат и быстрым прыжком вскочил на край борта.

— Перестань, — услышала Франческа его срывающийся голос. — Слышишь, я здесь. Я не прячусь…

Что-то темное пронеслось в сумраке и ударило Рико в грудь. Он с удивлением и ужасом уставился на оперение арбалетного болта, торчавшего из-под правой ключицы и тут же получил новый удар — на сей раз в левое плечо. Кровь залила бежевый дублет. Ду Гральта зашатался, пытаясь удержаться за канат…

— Ри! — не своим голосом заорала Франческа, бросаясь к нему, но третья стрела, вонзившись ей в руку, швырнула женщину на палубу прямо под ноги обомлевшей Джованны Сансеверо.

Кормщик под вопли матросов снова рванул весло, отводя барку дальше, но опоздал. Свистнула четвертая стрела.

Она попала прямо в сердце. Рико ду Гральта выпустил канат и упал в Ривару, моментально канув в темную воду.

Барка вырвалась из-под притяжения Красной скалы и заскользила по течению, выбираясь на середину реки.

— Ри! — закричала Франческа, рывком поднимаясь на ноги и оттолкнув державшую ее Джованну, бросилась к корме, готовая кинуться в реку. — Ри!

— Стой, дура! — Бенито Бальбоа, поскальзываясь на воде и крови, пронесся на корму и вцепился ей в плечи, сдергивая с борта. — Куда⁈

— Пусти! — прорычала она, отбиваясь от его рук. — Пусти! Убью…

Бенито выпустил ее, отступил на шаг, отвел назад руку и внезапно четким взвешенным движением ударил Франческу кулаком в висок.

* * *

К полуночи Паоло Раньер устал так, что едва не валился из седла. Веки сделались тяжелыми, движения медленными, бригантина давила на плечи все сильнее. Не создан он для погонь, не создан…

Отряд двигался Нижней дорогой, что шла узким ущельем, по склонам которого змеились трещины — русла ручьев, что иссякли от жары. Места были пустынные и неприютные — последние людские жилища они миновали еще в сумерки и дальше до самого Пятого Пригорка, где стояла пограничная застава, селений не было.

Месяц, висевший над дорогой, почти не давал света — слишком тонок был недавно народившийся серп. Звезды казались неяркими, словно подернутыми легчайшей облачной дымкой.

Дорога повернула и пошла вдоль темной каменной стены, по вершине густо заросшей лесом, отдельные островки которого спускались по обрывам. Где-то вдали слышался плеск волн, приглушенный расстоянием.

— Красная скала, — пояснил Луцио Марр. Он сейчас возглавлял отряд — сержант был родом из какой-то приречной деревеньки под Реджано и неплохо знал все здешние тропы. Раньер вполне доверял его решениям. Лейтенант и его «синицы» покорились судьбе: они мало что понимали в переплетении ущельев Ламейи.

Лошади устало цокали копытами по камням. Ветер посвистывал в раскидистых ветвях. Казалось, даже жара чуть унялась, дав изнуренной земле пару-тройку часов покоя. Не в такие ли ночи Сплетающий сны шествует по земле, свивая свои путы из лунного света, теней качающегося тростника и песен ветров, и порождает легкие грезы? Липкие кошмары он совьет позже, после Паучьей Полночи, когда ветра сделаются злыми, а воды земные и небесные станут отдавать гнилью.

Убаюканный тишиной, Паоло Раньер на время забыл о цели их путешествия, о времени и месте, обо всем на свете. Все мысли отодвинулись прочь, веки снова сомкнулись…

Конь всхрапнул. Раньер вздрогнул и открыл глаза.

Луцио Марр приподнялся в седле и вскинул руку, останавливая отряд.

— Ты что? — спросил подеста, подъезжая.

Луцио Марр обернулся к Раньеру и прошептал, едва шевеля губами.

— Там кто-то есть.

— Где? — тоже шепотом спросил лейтенант «синиц».

Луцио указал на склон Красной скалы, туда, где лес черной щетинистой полосой спускался прямо к дороге.

«Синицы» настороженно озирались. Лейтенант вытащил чикветту. Паоло Раньер, разом стряхнув сон, вглядывался в переплетение ветвей, отыскивая тень, звук, движение. Но что разглядишь ночью в лесной чащобе? Если там кто-то и был — он затаился, сделавшись невидимкой.

— Едем, — наконец решил лейтенант. — Будьте настороже.

Они двинулись вперед. Полоса леса нависла над отрядом, и Раньер ощутил тоскливое беспокойство, когда тень чащобы легла на дорогу. Очарование весенней ночи было уничтожено безвозвратно.

Ветви опускались столь низко, что всадникам волей-неволей приходилось нагибаться. Лес здесь был смешанный, густой, пахнущий одновременно еловой хвоей и сухой прелью прошлогодней листвы.

Факел, который Луцио Марр держал в руке, был единственным пятном света в черноте ночи. Так они двигались около четверти часа, и Раньер начал было уже успокаиваться, как вдруг взгляд его зацепился за какое-то яркое пятно среди деревьев неподалеку от дороги.

— Смотри! — указал он сержанту, но Луцио Марр и сам уже давал сигнал к остановке.

Под буком, обратив лицо к дороге, недвижно сидел человек.

— Эй ты! — окликнул его Луцио Марр. — Иди сюда!

Сидящий не пошевелился. Луцио выругался и, обнажив оружие, послал лошадь вперед по склону. «Синицы» спешились и двинулись следом, направив на сидящего свои пики, а люди Раньера по его знаку развернулись, прикрывая товарищам по отряду спины.

— Да он мертвый! — раздался голос Луцио. Раньер и лейтенант поспешили вперед и спустя минуту уже стояли рядом с сержантом, который, подняв факел, деловито осматривал покойника.

Это был молодой человек, смуглый и курчавый, в щегольской зеленой-красной одежде и дорогих мягких сапожках на шнуровке. Он сидел, привалившись к стволу бука на подстилке прошлогодней листвы, положив на колени обнаженную чикветту. Издали могло показаться, что он просто задумался, присев на мягкую груду листьев, но стоило подойти ближе, как это впечатление исчезало.

Глаза мертвеца смотрели с беспредельным удивлением, сквозь которое прорывался ужас. Он, как видно, не сопротивлялся: не было ни одной другой раны, кроме тонкой полоски на горле, из которой уже не не текла кровь, потоком залившая грудь и забрызгавшая листву вокруг.

— Руки, — внезапно произнес Луцио.

— Что руки? — спросил подеста.

— Где они?

Паоло Раньер присмотрелся, и сердце его недобро зачастило. Парень вовсе не прятал руки в палой листве, как показалось вначале. Ладони у мертвеца были отрублены, судя по всему, его же чикветтой — на лезвии виднелась кровь.

— Может, в драке отсекли? — с надеждой произнес один из стражников.

— Обе? — усомнился лейтенант.

— Что-то мне это напоминает, — пробормотал Луцио, пробуя кровь пальцем. — Еще не спеклась. Не больно давно порешили.

— Оружие не взяли, кошель не тронули, обувь не сняли, — отметил лейтенант. — Не разбойники.

— Он не из нашей беглой компании? — уточнил Раньер. — Я видел лишь рыжего. Что второй?

— Нет. Под описание не подпадает.

— У него на поясе колчан, — заметил Луцио. — Но ни болтов, ни арбалета. Может, охотник?

Раньер отвел взгляд от мертвеца. Его вдруг посетило странное чувство, почти прозрение. Тот, кто это сделал, еще был здесь. Прятался в лесной глуши, слившись с тенями, смотрел, как люди топчутся вокруг тела, слушал догадки. Ждал, пока они уберутся прочь.

А, может, именно в этот момент примеривался, как нанесет удар. По его Раньера, шее.

Кажется, эта мысль пришла в голову не ему одному. Люди тревожно озирались, готовые отразить нападение.

— Что будем делать? — спросил Раньер у лейтенанта.

— У меня есть задание, — ответил тот. — А этот уже никуда не денется. Едемте. Разберемся на обратном пути.

Это, наверно, было разумно, но пока они садились в седла, Раньера не оставляло ощущение, что за ними неотрывно следит чей-то пристальный жестокий взгляд.

— Вот они, — Луцио указал на белый огонь.

Небо на востоке едва-едва начало светлеть, но Раньер и сам видел темный силуэт барки, медленно двигающийся посередине реки. Течение здесь снова ослабло, и догнать судно уже не составляло труда. Дорога, освободившись от тисков ущелий и щетины лесов, шла пологим берегом, так что спуск к воде был нетрудным. Вдали плавно вырастали сглаженные очертания Второго Пригорка, как в народе называли один из Взгорьев Вилланова — череды холмов со срезанными вершинами, что обозначали начало приграничья. Пятый Пригорок был последним с реджийской стороны, Седьмой — первым виорентийским. Меж ними простиралась полоса Ничейной земли.

Они успели, несмотря на на все задержки. Пришло время действия. Раньер кивнул, отвечая на молчаливый вопрос сержанта.

Луцио пришпорил свою лошадь и взмахнул факелом.

— Эй, на барке! — заорал он во все горло, и Раньер невольно вздрогнул: так раскатисто звучал над водным простором голос сержанта. — Именем герцога Реджийского, бросай якорь!

— А⁈ — заспанно отозвались с борта. — Чего надо?

— Якорь говорю, бросай! — рявкнул сержант. — Герцогская стража требует!

Некоторое время на судне продирали глаза и переваривали услышанное. Потом началась возня, послышался плеск, и барка прекратила движение, качаясь посреди реки на легкой волне.

— Шлюпку спускай! — тут же потребовал Луцио.

— А ты кто? — с некоторым вызовом осведомились с кормы.

— Я лейтенант герцогской стражи! — ответил вместо Луцио командир «синиц». — На судне преступники! Спускай шлюпку! Немедля! Если не подчинишься — ты сообщник!

После недолгого промедления послышался скрип ворота, и вскоре от борта отвалила весельная шлюпка с двумя матросами. Когда она приблизилась к берегу, лейтенант приказал гребцам выбраться на берег. «Синицы» попрыгали в лодку — двое на весла, один на руль, лейтенант разместился на носу.

Раньер и Луцио заняли свободные места, оставив матросов под присмотром последнего «синицы» и стражников из Читта-Меньи. Шлюпка бодро пошла назад к барке, и Раньер с внезапной тревогой смотрел, как надвигается темный борт.

— Где капитан? — осведомился лейтенант, едва ступив на палубу, где кучкой стояли матросы.

— Здесь. — Плечистый чернобородый эклейдец выступил вперед. — Бенито Бальбоа.

— Лейтенант Камилло. Послан примо-квестором на поимку преступников. Где те люди, что вы взяли на судно в Реджио?

Капитан погладил бороду.

— Сошли, — спокойно ответил он.

— Сошли⁈ Где? Когда?

— Сразу, как мы миновали Красную скалу, еще до Первого Пригорка. Потребовали спустить шлюпку и отвезти на правый берег. Сказали, что там ждут. Что они натворили?

— Шулерство. Недозволенное ремесло. Убийство.

Эклейдец слегка приподнял бровь.

— Надо же, — проговорил он. — Никогда бы не подумал. Такие приличные люди.

Лейтенант не удовлетворился столь краткими объяснениями.

— Кто правил шлюпкой? — спросил он, сурово оглядывая команду.

— Вот он, — капитан показал на одного из матросов — Он греб. Тот, что был на руле, сейчас на берегу с вашими людьми.

— Ты кто? — уточнил лейтенант. — Звать как? Рассказывай, куда отвез пассажиров.

— Якопо, — представился сутулый матрос. — А чего рассказывать? Свезли на берег всю компанию и вещички ихние да назад вернулись. Они остались, мы ушли. Все.

— Где они высадились?

— А сразу, как миновали камни. Только-только река успокоилась. А куда дальше двинулись, не ведаю. Все трое были у берега, когда мы отплывали.

— Трое⁈

— Ну да. Бабка, красотка и ейный муж, — загибая пальцы, перечислил матрос.

— А рыжий⁈ — встревоженно спросил Раньер.

— Так он еще раньше сошел. После Реджано. Прямо с борта сиганул и поплыл на левый берег.

— На левый берег? Зачем? — Раньер встревожился еще сильнее. — Там же никто не живет.

— Да кто ж его знает, — отозвался матрос. — Видать, с заумью парень.

— Я должен обыскать судно и убедиться, что вы говорите правду, — сказал лейтенант.

— Обыскивайте, — спокойно согласился капитан. — Мы честные труженики, запретного не везем, никого не покрываем.

Командир сделал нак подчиненным, и те рассыпались по барке. Раньер, следуя за одним из «синиц», спустился по лесенке в трюм. Здесь было невыносимо душно и так мало света, что пришлось подождать, пока глаза привыкнут к моргающей свечке в фонаре.

«Синица» отправился налево, Раньер — направо. Подеста протискивался по узкому проходику между штабелями мешков и тюков. Так он добрался почти до самой стены. Что-то белело на грязных досках.

Раньер нагнулся и поднял вещицу. Это был маленький гребень, какие женщины втыкают в волосы, чтобы удерживать прическу. Вырезанный из гладко отполированной молочно-белой кости, с изящной резьбой по краю: узор напоминал морские волны, над и под которыми шел орнамент из трех переплетенных волнистых линий, чьи концы были увенчаны стрелами.

Два зубца были отломаны и, видимо, давно, поскольку скол успел сгладиться и потемнеть. Раньер подержал вещь в ладони, словно надеясь, что та подскажет что-то о своей хозяйке. Но что могла сказать столь пустая вещица?

Однако он убрал гребень в поясную сумку. Зачем? Вряд ли он мог дать ясный ответ на этот вопрос. Так, не найдя более ничего и никого, он вернулся назад на палубу, где уже собрались остальные члены отряда, усталые и разочарованные. Погоня снова зашла в тупик.

Бледная полоса на востоке стала шире. Потрескивали факелы. Капитан барки равнодушно смотрел вдаль. Нужно было решать, что делать.

— Я могу двигаться дальше? — спросил Бенито Бальбоа. — У меня грузы. У меня заказы. У меня расписание на весь сезон…

— На все четыре стороны, если сумеете, — недовольно проворчал командир «синиц».

— Лейтенант, — позвал Раньер. — Предлагаю вам и моим людям вернуться к Красной скале и обыскать окрестности.

Командир «синиц» угрюмо кивнул, соглашаясь.

— А мы? — уточнил Луцио Марр.

— Мы? — Раньер сделал паузу, словно размышляя, но на самом деле он уже все для себя решил.

Изуродованный труп, найденный ими в чаще, лежал на земле, приписанной к селению Маджоро. Возможно, он и вовсе не имел отношения ко всей этой истории. А, возможно, имел самое прямое. Но это уже не его забота. Пусть здешний подеста сам разбирается с со своими покойниками, а лейтенант ищет по чаще беглецов.

Он, Паоло Раньер, пришел сюда за другим делом. Рыжий отправился на левый берег, унося монету. Почему? По своим делам или из-за того, что нашептала ему в своем безумии Эмилия? И если второе, где его следует искать…

— А мы с тобой, — ответил подеста, обращаясь к сержанту, — возвращаемся домой. Левым берегом.

Сказать проще, чем сделать.

Брода поблизости не случилось. Человека можно перевезти через реку на лодке, но что потом — топать пешком по болотистым низинам?

Луцио вызвался плыть с лошадьми, а это значило — ждать рассвета. Раньера переправили на шлюпке, после чего барка наконец снялась с якоря и вскоре исчезла за излучиной реки, мигнув на прощание белым кормовым фонарем. Чуть позже растаяли ночи факелы стражников.

Подеста остался на болотистом берегу в предрассветном сумраке. Он наломал тростника и развел огонь. Пламя никак не желало разгораться, и Раньер извел почти весь огненный камень.

Он сидел, ломая зачерствелую уже сырную лепешку, запивал водой, разбавленной вином, и перебирал невеселые мысли, что вереницей лезли в голову.

Странно. Он никогда в жизни не оставался настолько один. В городе ты знаешь, что вокруг люди: в доме, на улице, по соседству. Иногда людей чересчур много и деться от этого некуда. Но чаще это многолюдство даже спасает от себя самого. Но вот сейчас, когда вокруг лишь земля, вода и небо, ты кажешься себе просто никчемной пылинкой по сравнению с равнодушным простором вокруг.

Раз — и прекратишься, как тот парень, что они нашли на лесном склоне. Вряд ли он ожидал подобного исхода…

Вся жизнь: бесконечные заботы управляющего заштатным городком, рутина, склоки с женой была словно бы сном, от которого никак не проснешься. Разве что мальчишки были реальностью.

А Эмилия была постоянным напоминанием того, что жизнь не столь проста и буднична, как кажется. Лишь Эмилия свидетельствовала о чем-то большем, о чем-то пугающем и не поддающемся привычным меркам.

И сейчас сидя на берегу в полумраке и одиночестве, Раньер как никогда прежде ясно понимал, что должен во что бы то ни стало разобраться во всем случившемся.

Но для этого нужно было вернуться домой.

Солнце наконец соизволило высунуться из-за горизонта. Костерок угас, и Раньера начали донимать комары, которые, как видно, слишком давно голодали и не намеревались упускать добычу. Отбиваясь от нашествия, подеста заслышал лошадиное ржание и торопливо спустился к воде.

Лошади смирно стояли на влажной полоске земли и тянулись губами к метелкам тростника.

Мокрый и голый сержант прыгал по песку, пытаясь согреться и обсушиться. Сверток с его скарбом валялся рядом. Завидев Раньера, Луцио прервал упражнения и принялся одеваться.

— Вы хоть поспали, джиор подеста? — сочувственно спросил он начальство. — Я вот вздремнул чуток. Комары только задрали, а так бодрячком.

Сержант и впрямь выглядел на редкость живо и даже весело. Утреннее купание явно пошло ему на пользу. Раньер покачал головой. Сон так и не явился. Подеста чувствовал себя разбитым и телесно, и душевно. Говорить не хотелось, двигаться не хотелось, а уж садиться в седло было невмоготу.

Но… не стонать же, как старая бабка, при собственном подчиненном. И Раньер молча взял свою лошадь под уздцы и отправился искать путь.

Тропа была полузаброшена. Сквозь траву, полегшую от жары, лишь кое-где виднелась булыжная кладка — остатки древней дороги, которая шла когда-то вдоль реки по низкому берегу Ривары. Здесь уже давно никто не жил — тянувшиеся меж Пригорками болота разрастались с каждым годом и считались главными источниками лихорадки, которую каждую осень усиливали гнилые ветра.

Говорили, что в старые времена на вершине Пригорков стояли то ли сторожевые посты, то ли полноценные крепости. Но сейчас ничто не напоминало о прежнем: не осталось ни валов, ни рвов, ни стен. Лишь древние указатели-тригранники иногда встречались: они словно сломанные зубы, торчали посреди травы или валялись в стянутых грязевой коркой лужах.

Один такой камень Раньер встретил, когда они сделали привал у унылого потока болотной воды, что едва пробивался к реке сквозь тростники. Мутная жижа еле сочилась и воняла то ли тухлой рыбой, то ли гнилью.

— Лучше не пить, — заявил Луцио.

Раньер был с ним согласен. Темная вода, разумеется, уже сошла, но ручей наверняка тащил в себе изрядную порцию болотной дряни. Во фляге еще оставалась вода с вином, да и у Луцио был бурдюк, так что в пополнении запасов они и не нуждались. Сержант достал кожаное ведро и спустился к реке, отыскивая чистую отмель, чтобы набрать воды лошадям, а Раньер, желая размять ноги, пошел чуть дальше и выше по склону.

Обломки указателя валялись среди осоки. Причудливые письмена, идущие столбцами по подставленной свету грани почти стерлись, а там, где углубления еще виднелись, они были забиты болотной грязью.

Раньер потыкал в указатель ножнами чикветты, соскребая грязь. Эти угловатые метки… они ведь похожи на те знаки, что отчеканены на монете Эмилии. Как он раньше не замечал? А неподалеку от устья Десса тоже есть какой вот камень…

— Бесьи метки, — сказал Луцио, вернувшись с полным ведром. — Так мой отец эти письмена называл.

— Разве ты родом не с правого берега?

— Так там, в Ламейе, такого полно. Прямо посреди леса. Кто только понаставил?

— Не знаю, — пожал плечами Раньер.

Что значат древние письмена, не знал никто. Они просто были. Выбитые на поваленных столбах посреди болот, высеченные на диких скалах посреди леса, нанесенные на истертые булыжники, которые крестьяне вытаскивали из остатков полуразрушенных древних стен на своих участках. Угловатые значки. Они ведь что-то означали, но время высосало суть, оставив лишь бессмысленную форму. Время из всего способно высосать жизнь, а после разметать ошметки.

Луцио собрался сказать что-то еще, но внезапно умолк и насторожился, подняв нос, точно собака.

— Слышите? — негромко произнес он. — Кто-то идет.

По тропе тащилась высокая старуха в мужской одежде. Она едва переставляла ноги и, как казалось Раньеру, продвигалась вперед лишь силой собственного упрямства. За спиной ее мотался небольшой тюк, в руке была кривая палка. Башмаки шаркали по булыжникам — именно этот звук и привлек внимание сержанта.

— Эй, ты! — крикнул Луцио, проламываясь сквозь сухой тростник к тропе. — А ну, стой!

Женщина остановилась, смотря на сержанта с утомленным безразличием.

— Ты ведь Джованна Сансеверо! Так ведь? Стой на месте, старая карга, и не вздумай бежать!

— Бежать? — Джованна Сансеверо безрадостно улыбнулась — Куда я побегу, дурачок? Меня ветром шатает…

Значит, капитан солгал, подумал Раньер. Но почему? И где остальные?

Ответ пришел быстро.

— Не тронь ее, — услышал он голос за своей спиной.

Голос хриплый, сорванный и полный такой злобы, что Раньера словно ужалили.

Подеста обернулся.

Он сразу понял, кто она такая. Кто же еще мог оказаться здесь посреди болот в компании Джованны Сансеверо? Матрос с барки назвал ее красоткой, но сейчас в ее искаженном злобой и усталостью лице было мало красивого, как и в перепачканной дорожной грязью одежде.

Правый рукав платья был отстегнут, замаранная кровью сорочка разорвана, а рука перебинтована тряпкой. На шее едва держался багряный платок, небрежно заколотый золотой застежкой.

В левой руке женщина держала тонкий обоюдоострый кинжал, направив его на Раньера. Лезвие заметно подрагивало. Боится? Или просто ослабела от раны?

Что, бесы возьми лжеца-капитана, на самом деле произошло на борту? Где ее муж? Лейтенант предупреждал, что он опасен, несмотря на внешнюю мягкость.

Раньер вгляделся в лицо женщины, в воспаленные покрасневшие глаза.

На миг вспомнилось что-то до боли знакомое, что-то такое привычное… Эмилия? Нет, ничего общего. И все же…

Раньер смотрел на лезвие кинжала и не знал, что предпринять. Он не привык арестовывать женщин. Разве что штрафовать кумушек за излишне злой язык по жалобе соседей.

— Вы должны отправиться с нами, — сказал подеста, — и лучше будет, если пойдете по доброй воле.

— А то что⁈

— А то мы поведем вас силой! — встрял Луцио Марр. — Ты дамочка, бросай свою зубочистку, а не то привяжу тебя веревкой да и протащу за своей лошадью до самого города.

Она улыбнулась странной улыбкой и, разжав пальцы, уронила кинжал в траву. Раньер, не ожидавший столь быстрого послушания, изумленно заморгал. Женщина прошла мимо него и встала рядом с Джованной Сансеверо. Раньер торопливо спустился на дорогу.

— То-то же, — назидательно сказал Луцио.

— Что мы сделали? — спросила женщина. — Почему вы преследуете нас?

— Вы преступили закон, — ответил Раньер. — И бежали от правосудия, точно зайцы.

— Преступили закон? Разве защищать свою жизнь от подлого нападения — преступление? И поверь, я давно уже не бегаю. Просто иду своей дорогой.

— Примо-квестор разберется.

Глаза женщины сузились, лицо вспыхнуло гневным румянцем.

— Разберется? О, он уже разобрался. Без суда и следствия. Стрела в сердце — вот его расправа, да? Его справедливость? Неужели он думает, что сможет закончить все так просто? Не со мной! Не со мной, слышишь ты⁈

— Что ты такое говоришь? — не понял Раньер. Он словно кожей ощущал исходящий от женщины гнев. Сейчас, несмотря на свою хрупкость, она казалась опасной.

Безоружная, раненая, но опасная⁈ Вздор.

— Делаешь вид, что не знаешь? Ничего, скоро ты поймешь и он поймет. И горьким будет его понимание. Горьким, как пепел…

— Перестань! Не трать силы. Лучше следуйте за нами, — снова попытался урезонить ее Раньер, но женщина лишь усмехнулась, и эта злая высокомерная усмешка внезапно вывела Луцио Марра из себя.

— Слышь, дамочка! Ты б заткнулась! Шагайте обе в город, а то плети получите! — и он то ли всерьез, то ли желая испугать, щелкнул плетью. Железный наконечник ее задел женщину по груди, едва не сорвав золотую застежку.

— Сержант, стой! — приказал Раньер. — Ты что творишь?

Женщина даже не пошатнулась. Взгляд ее сделался тяжелым и полным ярости.

— Что ж, пусть так. — проговорила она. — Сами напросились. Теперь уже все равно. Все равно…

Он подняла руку и, сорвав застежку, швырнула ее наземь. Платок медленно стек с ее плеч.

— Спятила, что ли? — пробормотал Луцио. Раньер не ответил. Он завороженно смотрел, как у ног женщины медленно начинают кружиться и раскручиваться вихри пыли. Вокруг словно задрожало знойное марево. Стало тяжело дышать.

Женщина пошла вперед.

— Благие! — пробормотал Луцио, невольно отступая. — Да она никак ведьма!

Раньер не отрываясь смотрел на идущую. Испуга не было. Лишь внезапное сознание собственной обреченности.

— Кто ты?

Женщина улыбнулась, и Раньер вздрогнул — так яростна и горька была эта улыбка.

— Никто и ничья, — медленно произнесла она. — Не принадлежащая ни воде, ни земле. Зачем тебе это знать, мертвец?

Она вытянула вперед правую руку, и Раньер с ужасом увидел, как кожа на узкой ладони начинает трескаться и чернеть, словно сжигаемая неким внутренним жаром, неудержимо рвущимся наружу.

Вихри пыли взвились выше головы. Закричал Луцио, но Паоло Раньер уже не слышал его слов за воем смерча.

Последнее, что он увидел — неистовый поток пылающего ветра, летящий прямо в лицо…

Свинцовая оправа

Посреди ночи Джульетта просыпается.

Она садится на постели, непривычно пустой в отсутствие мужа, не понимая, что ее разбудило. Тревожный сон? Нет, ибо сны ее вообще редки и исчезают, не оставляя следа. Быть может, что-то съеденное на ужин дает о себе знать тянущей болью в желудке? Нет, ужин был сытен и приготовлен на диво отменно. Возможно, кто-то из детей позвал ее? Джульетта вслушивается, но вокруг лишь тишина.

Все мирно, все привычно.

Однако нервы ее остаются в напряженном предчувствии чего-то дурного.

Наконец, не выдержав этого томительного ожидания, Джульетта выбирается из постели, всунув ноги в мужнины шлепанцы, идет к двери и, осторожно приоткрыв ее, выглядывает в коридор.

Дом покоен, темен и тих, как и полагается честному семейному гнезду. Лишь в конце коридора, у приоткрытой двери на галерею едва различим бледный женский силуэт. И это отнюдь не привидение.

Проклятая дурочка! Гнев, за вечер утишивший было свою силу, вновь вздымается в груди Джульетты. Она подбирает рукой обширный подол ночной сорочки и решительно шагает вперед, готовясь словом и делом загнать непокорную обузу обратно в ее комнатушку.

Эмилия оборачивается, и готовые вырваться из горла слова праведного обличения замирают, не родившись.

Лицо безумной бледно, словно иногда выпадающий зимой в Читта-Менье снег. Черные глаза кажутся неестественно, устрашающе огромными на этом белом застывшем, точно маска, лице. Тонкие губы шевелятся.

— Туман, — произносит Эмилия.

И Джульетта вдруг оторопело понимает, что впервые за все эти годы слышит ее слова в своем доме. Да и вообще, наверно, впервые слышит от нее отчетливую речь. Это повергает ее в растерянность, граничащую с испугом.

— Туман? — переспрашивает она, невольно бросая взгляд на ночную улицу сквозь приоткрытую дверь галереи.

— Там, за рекой. Не здесь. Пока не здесь. Стылый маяк снова горит под пеплом. Что-то сдвинулось. Что-то пробудилось.

— Что сдвинулось? Куда? — как видно, ночь и впрямь дурно влияет на разум, ибо Джульетта, вместо того, чтобы прервать этот сумасшедший разговор, начинает его поддерживать. Вопрос остается без ответа.

— А она все еще там, — продолжает Эмилия, зябко ежась и снова обращаясь лицом к галерее. — Ждет. Темная вода у ее подножия, алое пламя у вершины. Те, что ушли, ждут и смотрят. Те, что вернулись, грезят и жаждут проснуться. Тот, кто скатится в воду — сгинет. Тот, кто поднимется в пламя — исчезнет. Кто останется на месте — станет тенью среди теней.

— Что ты несешь такое⁈ — Джульетта повышает голос, желая грозным окриком выпутаться из сети отстраненного, почти нездешнего голоса. — Прекрати!

Эмилия укоризненно качает головой.

— Тише, — шепчет она. — Они услышат. Они уже близко. Прячься!

Джульетта вновь набирает в грудь воздуха, готовясь разбудить весь дом отменным скандалом.

И слышит, как едва слышно поскрипывает лестница под чьими-то легкими шагами.

Чужак ступает так мягко, что Джульетта скорее чувствует его приближение, чем действительно слышит. Светильник, горящий в нише, словно бы тускнеет, утрачивая свет. Неясная размытая тень тянется по стене.

Вор⁈ Ну, сейчас она ему покажет!

Человек, появившийся в дальнем конце коридора, не похож на вора. Больше всего он напоминает крестьянина, выбравшегося в город из неимоверного захолустья. Шерстяная накидка укутывает фигуру, шляпа скрывает лицо, длиннохвостая сорока восседает на плече.

— Молчи, — внезапно шепчет Эмилия. — Коли не спряталась — молчи.

И Джульетта вдруг каким-то шестым чувством понимает, что безумная права. Сорока оборачивает голову, и блестящий злой глаз устремляется на Джульетту, повергая ее в смятение.

Чужак останавливается в паре шагов от женщин и к немалому удивлению Джульетты слегка кланяется, прикасаясь к полям шляпы длинным узловатым пальцем.

— Здравствуй, сестра по ночи, — говорит он. — Я рад, что нашел тебя. Я так долго не встречал никого, кто бы разделил мою веру в этой стране городов, где не ведают настоящей жизни.

— Здравствуй, человек окраин, — отвечает Эмилия. — Зачем ты пришел в этот дом, точно вор?

— Я пришел забрать тебя. Эти глупые люди решили, что ты безумна. Они заперли тебя, точно певчую птицу. Пойдем, я научу тебя летать, сестра.

— Также, как ты учишь свою сороку? Приковав цепочкой?

— Она моя верная помощница, — узловатый палец гладит птицу по голове. — И цепочка нужна, чтобы она не причинила себе вреда. В тебе спит сила, что способна убить тебя.

— Возможно. Но ты ошибся, человек окраин. Мне не дано летать. Я тварь иной породы. Безумная скользкая тварь, выползшая на свет из болотной тины.

Крестьянин упорствует.

— Пойдем со мной, сестра по ночи, и ты убедишься в моей правоте.

— Ты не брат мне, человек окраин, — возражает Эмилия. — Не тебя мне искать, не с тобой идти. Ты же лишь мастер уловок, бродящий по краю тени.

— Откуда тебе знать, кто я⁈

— Ты не единственный бродяга из тени. Ты далеко зашел и это тебя погубит. Ты прав, мне пора уйти. Она, — Эмилия кивает на оцепеневшую Джульетту, — устала от меня. Я сама устала от себя. Но сегодня время наконец сдвинулось. Кто-то заставил черный песок течь. Кто-то стал свободным.

— Тебе не уйти. Моя птица запомнит тебя. Запомнит, узнает, отыщет.

— У птиц хрупкие кости, человек окраин. Хрупкие кости, тонкие горла. Краткие жизни.

Сорока негодующе раскрывает клюв. Эмилия оборачивается и смотрит на птицу внимательным долгим взглядом. Внезапно птица коротко вскрикивает и камнем падает с плеча крестьянина, повисая на цепочке лишенной жизни тушкой.

Боги, и она все эти годы жила рядом, потрясенно думает Джульетта. Я была права! О, как же я была права!

Чужак берет тельце сороки на ладонь. Голос его становится глухим и напряженным.

— Ты и впрямь безумна, темная сестра. Думаешь, теперь я выпущу тебя?

— Я говорю, что не пойду с тобой.

Скрипит боковая дверь.

— А так пойдешь⁈

В дверном проеме из спальни мальчиков стоит еще один человек. Джульетта с трудом узнает того самого приятного незнакомца, с которым беседовала несколько часов назад. Сейчас он отнюдь не столь любезен. Он держит перед собой старшего сына, Рино, запрокинув его голову и приставив к горлу кинжал. Глаза ребенка полны испуга и удивления.

— Так пойдешь⁈

Джульетта обмирает. Она пытается закричать, протянуть к сыну руки, но тело внезапно становится словно ватным, ноги подламываются и она сползает по стене, издавая невнятное мычание.

Эмилия вздыхает, словно встретив нечаянное препятствие, которое не преодолеть враз.

— Что ж, — шепчет она. — Ты выбрал. Но знай: пути тебе не будет.

— Это посмотрим, — усмехается молодой человек. — Давай, Птицелов, действуй.

— Дай малую цепь. Свяжем ее, как вяжут Бессонную…

— Сдурел⁈ Она же человек!

— Она⁈ Да эта тварь порешит нас при первом удобном случае! Она неспящая, говорю тебе. Язва плещется в этой бабе, клянусь Терпеливыми Богами Окраин!

— Заткнись, еретик! Что несешь⁈ Какая Язва за Вратами⁈

— Замолчи! То, что ты учен, не делает тебя умным. Дай цепь.

— Ладно.

Молодой человек отпускает плечо мальчика и вытаскивает откуда-то из-под плаща свернутую цепь тусклого черного металла. Птицелов делает шаг вперед и набрасывает цепь на шею Эмилии. Это действие производит почти мгновенный результат: взгляд женщины тускнеет, плечи опускаются, и она словно погружается в полусон.

Птицелов удовлетворенно кивает и обращает взор на Джульетту — впервые за все это время. Он берет ее за подбородок, и Джульетта вздрагивает от прикосновения гладких холодных пальцев.

Молодой человек смеется.

— Проще всего, — говорит он. — Шею набок, как птице.

— Много трупов — много вопросов, — отвечает крестьянин. — Лишние люди, лишние глаза. Лишние мысли. Используй камень.

Лицо молодого человека искажается гримасой отвращения.

— Нет, — протестует он.

— Да, — настаивает Птицелов. — Терпи и будешь… вознагражден. Мы и так поймали нечто невообразимое.

— Иди ты в лес, терпила.

Молодой человек направляется к Джульетте, подталкивая мальчика перед собой. Он поднимает свободную руку, обнажая спрятанный под рукавом широкий браслет с крупным дымчато-черным камнем.

— Смотри на камень, — требует Птицелов, грубо разворачивая Джульетту к напарнику. — Шевельнешься, и твой щенок умрет. Отведешь взгляд, и твой щенок умрет. Терпи и будешь…

Терпи и будешь оправдан. Эти слова вдруг всплывают в сознании Джульетты, но прежде чем она успевает осмыслить эту фразу и сообразить, откуда она взялась, камень начинает светиться пронзительно белым светом, ослепляя разум и заставляя забыть все, кроме сияния.

Осколок пятый. Врата Виорентиса. Глава первая. Гвоздь и Комар

— Скажи мне, друг Гвоздь, — начал разговор Одо Бернарди, — мечтал ли ты когда-нибудь о великом?

Рамон Гуттиереш оторвался от вдевания крученой нити в сапожную иглу и, немного подумав, кивнул.

— А то, — значительно произнес он и снова взялся за дело, видимо, посчитав тему исчерпанной. Но Одо не отстал.

— А скажи-ка, друг Гвоздь, — продолжил он, поудобнее устраиваясь на широком подоконнике, — какое именно деяние ты отнес бы к великим?

Рамон почесал ногтем переносицу.

— Ну, — с мечтательным видом произнес он. — вот если бы на Турнире Радостного Солнца мы бы прошли в финал и встали против команды Дзеффа, это было бы великим деянием. Если бы мы победили, это было бы вдвойне великим деянием. А если бы ты бросил последний мяч, а я свалил бы Малыша Пеппино, это бы вообще…

И Гвоздь возвел глаза к потолку, всем свои видом показывая, что подобный подвиг был бы пределом его, Рамона Гуттиереша, желаний.

— Да, — согласился Одо, — это было бы достойным деянием. Мы стали бы известны на всю Виоренцу…

— На все герцогство.

— И все здешние трактирщики наливали бы нам бесплатно…

— И отец Тессы разрешил бы мне гулять с ней вечерами по набережной…

Последнее фраза вызвала на физиономии Гвоздя такое мечтательное выражение, что Одо не выдержал и засмеялся. За что немедленно поплатился. Гвоздь отложил иглу и, привстав на кровати, метнул в него кожаную оболочку мяча, штопкой которой как раз собирался заняться.

Бросок был быстр и точен. Одо не успел увернуться, получил по губам вытертой растрескавшейся кожей и решил, что должен действовать.

— Ты это мне, как рыцарь — перчатку? — возопил он и, спрыгнув с подоконника, принял боевую стойку.

— А то! — с готовностью отозвался Гвоздь, поднимаясь и потягиваясь так, что рубашка затрещала. — Готовься, несчастный болтун!

— Иди сюда, увалень! — Одо запрыгал туда-сюда, выкидывая вперед кулаки, словно боец на ярмарке в праздничный день. — Я покажу тебе, что значит настоящий поединок!

И быть бы славной потасовке, но в этот миг пол под ногами бойцов содрогнулся от тяжкого удара и гулкий бас возгласил:

— Э, юнцы, совесть-то поимейте! Ночь на дворе! Топочете, как целая рота!

— Ладно-то мой бездельник, — присоединился к нему укоризненный женский голос. — Но вы-то, джиор Одо… стыдитесь! Малютка не спит, так еще и вы…

— Мы больше не будем, батюшка! — отозвался Гвоздь, разом утративший воинственный настрой.

— Простите, джиори Белла! — присоединился к покаянию Одо. — Нам стыдно! Нам очень стыдно!

— Оно и заметно! — проворчал бас. Послышался стук отодвигаемого табурета, и все смолкло.

Непримиримые соперники чуть ли не на цыпочках прокрались к подоконнику. По пути Одо поднял с пола «рыцарскую перчатку» и протянул другу. Гвоздь покрутил ее и просунул в дыру пальцы.

— Еще сильнее разорвалась, — шепотом посетовал он.

— Я зубами прогрыз, — фыркнул Одо, оскалившись, и назидательно поднял палец. — Вот тебе, отрок, житейская мудрость в наставление: негоже швырять в человека дырявым мячом…

— Понял, завтра швырну набитым, — согласился Гвоздь, но готовую вновь начаться перепалку прервал далекий удар колокола. Спорщики принялись считать, загибая пальцы.

— Полночь, — проговорил Гвоздь. Одо кивнул, и оба они принялись быстро и почти бесшумно собираться.

Все эти перепалки велись в мансарде дома, на первом этаже которого располагалась известная в Алексаросе траттория «Бравая мышь», а выше в тесноте и суете проживало многочисленное семейство владельца.

В этот ночной час траттория была уже закрыта, а дом молчалив, но не слишком спокоен. Внизу, в одной из комнат второго этажа, плакал ребенок: у племянницы Гвоздя резались зубы. Через оконце, глядящее во двор, Одо видел, что сквозь двери хлева брезжит свет: не иначе Ренато, поняв, что все равно не уснет, отправился чистить стойла. Вокруг витал уже слабеющий, но резкий дух жареной рыбы: на ужин подавали угрей под чесночным соусом, и запах, казалось, окутал весь дом от винного погребка до ребер потолочных балок.

Уже с полгода этот дом был для Одо верным пристанищем. Конечно, оно сильно отличалось от того, что он привык видеть в отцовском особняке, но снявши голову по волосам не плачут. И пусть здесь у него не было своей комнаты и даже своей настоящей кровати (ибо Бернарди непреклонно отверг все попытки Гвоздя последовать древнему закону гостеприимства и предложить гостю свое спальное место), он прекрасно спал себе и на полу на соломенном тюфячке. И то, что поутру слуга не тащится с тазиком и кувшином, тоже вполне можно было пережить: умываться во внутреннем дворике из стоящей под акацией бочки оказалось даже забавно — поблизости частенько возникали младшие сестры и братья Гвоздя, и умывание превращалось в веселое водяное побоище, из которого никто не выбирался, не вымочив волос и рубашки. А уж по сравнению со стряпней джиори Беллы старания отцовского повара казались жалкими потугами.

И пусть на стол ставили глиняные плошки, а не серебряные тарелки, и ели руками и ложками, знать не зная про вилки-двузубцы. Одо было плевать. Зато здесь не едят твою душу малой ложечкой на десерт и не сплевывают остатки через губу.

— Ну как я? — Гвоздь пригладил светлые жесткие волосы ладонью, одернул новешенький черно-рыжий дублет и с надеждой посмотрел на друга. — Прилично выгляжу?

— Красавчик, — уверил Одо, критически оглядев Рамона. Тот и впрямь был ладен — широкоплеч, статен и казался старше и внушительнее своих восемнадцати лет. Сын своего отца, как одобрительно говаривала джиори Белла, ласково шлепая верзилу старшенького по шее. — Кушак только черный повяжи, он больше подойдет. И когда мимо сада пойдем, сорви веточку мирта и приколи вот тут, напротив сердца.

— А может, в зубы? — возмутился Гвоздь. — Это еще зачем?

— Не спорь, дурень. Это знак любви… любви…

Одо пощелкал пальцами, вспоминая правильный эпитет.

— А! Любви жаркой и пламенной! Жаркой и пламенной! Как звучит-то!

— Ладно-ладно, — нетерпеливо закивал Гвоздь. — Пошли уже, Комар.

Одо поспешно сгреб со стола виуэлу, и они пошли.

Разумеется, они не и пытались спуститься по внутренней лестнице — того и гляди наткнешься на кого-нибудь из домочадцев. Вопросов не оберешься. Не пошли и через двор, дабы не попасться на глаза Ренато. Гвоздь открыл лаз под потолком и они по очереди протиснулись сквозь него на покатую черепичную крышу. Осторожно ступая босыми ногами по шершавым плиткам (башмаки каждый связал шнурками и повесил на шею), пробежали к самому краю и перескочили на кровлю соседнего здания, а уж оттуда спустились по желобу водостока в переулок.

Предосторожность была не лишняя — у двери «Бравой мыши» по ночам горел предписанный законом масляный фонарь, а соседский дом считался зданием не общественным, но частным, и оттого тонул в жарком весеннем сумраке. Правда, была у этого и оборотная сторона: спрыгнув, Одо едва не вляпался прямо во что-то вязкое и дурно воняющее.

— Мигель, зараза! — выругался Гвоздь, приземляясь рядом. — Погреб чистил, всю гниль к нашей стороне вывалил.

— Тише! — оборвал друга Одо. — Отец твой услышит!

Они на ощупь напялили обувь и поспешили убраться подальше, пока кто-нибудь из соседей не выплеснул на нарушителей тишины кувшин с водой или горшок с чем похуже. Шли быстро, держась в тени домов, а чуть позже и вовсе свернули в боковую улицу — после полуночи в Алексаросе можно было наткнуться на ночную стражу, имевшую право задержать любого, кто не сможет объяснить внятно, какого рожна шатается по городу в столь поздний час.

Гвоздь шагал впереди, уверенно впечатывая башмаки в булыжную мостовую, но Одо легко поспевал за размеренной поступью товарища. Виуэла покачивалась за спиной на ремне. Камни домов и мостовой, казалось, дышали, отдавая накопленный за долгий день жар. Где-то на Первом спуске, там, где начинались новые портовые кварталы, еще слышались людские голоса, иногда всплески нестройного хохота, иногда пьяные выкрики. Тамошние кабачки не слишком рьяно соблюдали час гашения огня. Но здесь, в Песчаной части было относительно спокойно. Впрочем, ножи оба прихватили: какой уважающий себя алексаросец выйдет из дома без оружия, презрев древние правила?

Путь был известен. Узкими улочками, под балконами и протянутыми бельевыми веревками, к маленькой площади, посреди которой бил фонтанчик с изображением бородатого насупленного тритона с раковиной. Вокруг площади стояли строгие, в два этажа дома, с прочными, окованными медью дверьми и узкими окошками, забранными решетчатыми ставнями. Здесь жили зажиточные граждане Алексароса, купцы и судовладельцы, чьи медлительные барки отправлялись из близкого порта вниз по Риваре, увозя бочонки с вином, уксусом и оливковым маслом и тюки крашеной шерсти из Барраса.

Все эти почтенные люди были клиентами его отца. А вот моими не будут, с чувством облегчения подумал Одо. И слава Благим!

Они добрались. Особняк по левую руку от фонтанчика был казался спящим: ставни прикрыты, и лишь факел у двери чадил, освещая ступени. Стена огибала часть площади, отделяя дом купца Ремидио Донато от соседнего здания.

Гвоздь нагнулся, подставляя спину более легкому товарищу, и Одо в два счета вскарабкался на стену. Лег, протянул руку, помогая взобраться Рамону, и вот они уже оба сидят на кирпичном гребне, свесив ноги в небольшой внутренний садик. Прямо под ними рядком протянулись розовые кусты.

— Нет собаки? — Гвоздь медлил, вглядываясь в темное пространство внизу, разделенное светлой полосой булыжной дорожки.

— Вроде нет. За штаны, что ли, боишься? Прыгай давай, пока соседи не увидели.

Послышался приглушенный вопль — Гвоздь приземлился прямо в розы. Одо примерился, оттолкнулся, стараясь упасть за колючее заграждение. Он был куда ловчее друга: недаром в команде его ставили бегуном, а не бойцом. Прыжок удался — лишь одна ветка скользнула по куртке. Виуэла тренькнула струнами.

Они пробежали через сад к дому, держась в тени, завернули за угол и оказались у задней стены, густо затянутой плющом. Сюда глядели несколько окошек второго этажа и крошечный балкончик, за которым виднелась дверь, наполовину резная, с застекленной цветными пластинками верхней частью. Пластинки светились — внутри горел свет.

Одо взял пару аккордов — осторожно, скорее обозначая мелодию, чем играя. Гвоздь шикнул на него, поднял с дорожки кусочек гравия и кинул, метясь в оконный ставень. Легонько стукнуло. Окошко бесшумно приоткрылось, на миг явив девичью головку.

Гвоздь улыбнулся во всю физиономию. Одо отвесил куртуазный поклон, галантно приложив руку к сердцу. Девушка спряталась. Через минуту отворилась балконная дверь, и на плющ упала веревка с навязанными на ней узлами.

— Лезь давай, дурачок влюбленный, — напутствовал Гвоздя Одо и получил в ответ легкий тычок в спину. Рамон с легкостью, достойной потомка моряков, вскарабкался по веревке на балкончик, втянул ее за собой и исчез за дверцей.

Одо остался снаружи: караулить.

Будь дома родители Тессы, незваным гостям бы не поздоровилось — нрав у Ремидио Донато был крутой. Но купец вместе с супругой поутру отбыл в Баррас — погостить у брата и решить деловые вопросы. Тесса осталась под присмотром пожилой родственницы — старушки благонравной, но как и все люди, склонной к соблазнам. Дуэнья любила вкусно отужинать и сладко поспать после вечерней трапезы, а главное вследствие почтенного возраста была несколько туга на уши. Не использовать такую возможность — это ж дурнем надо быть! А Гвоздь им не был.

Одо не стал ждать под стеной — для наблюдения имелось местечко получше. Неподалеку, в глубине сада, располагалась беседка, переделанная из остатков древней «скорлупки». Каменная крыша давно-давно обвалилась вместе с доброй половиной стен, но на серую кладку настелили прочную деревянную решетку, поддержав конструкцию жердями, по которым тут же взобрался дикий виноград. Комар забрался на решетку ( перекрытия лишь чуть скрипнули под его малым весом) и лег навзничь, закинув руки за голову и положив виуэлу на грудь. Он привык, что инструмент всегда под рукой.

Жалко лишь, что нужно блюсти секретность. Уж он-то бы расстарался, сыграл бы на совесть, а ведь по правилам куртуазности полагалось еще и спеть. Но Гвоздь стеснялся, да и басок у него был таков, что раскрой он рот он — проснулись бы все окрестные псы. А тот факт, что слова канцоны влюбленный должен сочинить сам, вообще становились непреодолимым препятствием.

Когда Одо впервые объяснил эти порядки Гвоздю, тот пришел в ужас и уныние.

— Не умею я в рифму, — пробормотал он.

— Надо, — назидательно сказал Одо. — Покажешь, что ты человек приличный и изящного нрава.

— Приличные люди зарифмами не прячутся. Приличные люди, коли девушка по нраву, прямо говорят. А это все придумки благородные, от зауми.

— Ты разве песни не любишь? Которые твой отец в траттории вечерами поет? Они разве не в рифму?

— Ну… да, — Гвоздь не нашелся, чем парировать. Одо перешел в наступление.

— Ты попытайся. Вдруг получится.

Гвоздь попытался. Дня через три на суд Комара было представлено стихотворение, написанное корявым гвоздевым почерком на оборотной стороне счета за свечи и древесный уголь.

Стихотворение сие врезалось в память Одо намертво.

Тесса — ты созданье бесподобное.

Твое имя у меня в мозгу.

Ежли те кто скажет слово злобное,

То я в морду дам тому козлу.

Ежели папаша твой артачится,

Это потому, что он никак

Не смогзует, где его здесь выгода,

Только знай, что я ни разу не дурак.

Вовсе я не бестолочь эклейдская,

Вовсе я работать не ленюсь.

Ты не беспокойся, моя милая.

Все равно я на тебе женюсь!

Тесса, ты созданье бесподобное,

Как в колодце чистая вода,

Самая первейшая красавица,

И ваще ты краля — хоть куда!

— Ну, ничего так, — расплывчато отозвался Одо, когда обрел дар речи. — От души…

— Ты не крутись, как уж, — рявкнул Гвоздь. — Ты честно говори!

— Ну, ты старался, — признался Одо. — Но, как твоя матушка говорит, первая лепешка всегда подгорает.

— Ясно, — Гвоздь отобрал листок, смял и изготовился швырнуть на жаровню, где еще тлели угли.

— Куда⁈ — Одо отобрал листок и разгладил на колене. — Остынь, сейчас подправим.

Он честно постарался исправить сделанное, однако проще оказалось переписать. Одо достал лист писарской бумаги и изящным почерком набросал несколько строф, ориентируясь на любовные вирши Леандро Нери. Получилось, на его взгляд, недурно. Перевязав творение алой лентой, он вручил его другу и отправил того на свидание. И как всякий автор, возжаждал узнать, какое впечатление его творение произвело на публику.

— Как? Что она сказала⁈

Рамон пожал плечами.

— Сказала, что пишешь ты складно. А еще сказала, что нечего зазря тебе бумагу переводить. Она дорогая и тебе для дела надобна.

— Умная, — вздохнул Комар. — Купеческая дочка.

— А то, — с гордостью ответил Гвоздь, и на сем литературные изыскания прекратились. То есть прекратились для Гвоздя, сам Одо время от времени все же марал бумажные листы рифмованными строками. Вот и сейчас в голову само собой просилось:

В ночи хрустальной почивает мир,

Мерцает неба теплый звездный полог…

Мерцает или пылает? Одо задумался.

Небо и в самом деле мерцало. Луна с каждым днем набирала силу, но еще не могла потягаться с тем свечением, что источала звездная Река. Одо лениво искал знакомые созвездия, прикидывая как ловчее встроить названия светил в рифмованные строки. Он так увлекся этим, что не сразу заметил, как появились эти двое.

Наверно, они вышли из дома через черное крыльцо откуда-то из помещений для слуг. Мужчина и женщина. Лиц Одо не видел — только темные силуэты.

Парочка устремилась в беседку и оказалась прямо под Комаром. Протяни он руку вниз, и легко смог бы дотронуться до плеча мужчины. Подними тот голову — и без сомнения заметил бы лежащего на перекрытии человека.

Но мужчина, слава Благим, смотрел не на потолок, а на свою спутницу. Не тратя времени на словесные излияния, парочка принялась увлеченно целоваться, иногда перемежая это занятие неразборчивым шепотом. Одо лежал ни жив, ни мертв, боясь выдать себя лишним движением и надеясь, что виуэла не тенькнет струнами под порывом ветра.

Больше всего он страшился, что сейчас появится ничего не подозревающий Гвоздь.

Тем временем страсти в беседке накалялись. Парочка, как видно, решила перейти к активным действиям, и не нашла ничего лучше, как избрать опорой деревянную жердь, что поддерживала крышу. Но та, как говорится, не для того была поставлена: она угрожающе затрещала и…

И решетчатая крыша, прекрасная надежная крыша, не раз служившая Одо пристанищем внезапно накренилась. Не удержавшись, он с воплем заскользил вниз, цепляясь за виноградные плети.

Женщина вскрикнула.

— Кто здесь? — крикнул мужчина, выбегая наружу.

Одо упал на колено, врезавшись ладонями в траву, на миг замер, словно игрок, ждущий команды судьи, и рывком распрямившись, кинулся прочь. Увернулся от преследователя, поднырнув под расставленные руки, и бросился в прогал между деревьями.

— А ну, стой! Стой! Чужой! В саду чужой!

Одо несся по тропинке, задевая виуэлой за кусты роз. Он убегал вглубь усадьбы, понимая, что при его росте будет не под силу в одиночку штурмовать ворота. А вот у задней стены шансы оставались.

— Собак! Собак спускай! — вопили позади.

Одо летел во тьме, точно камень из пращи. Он искренне надеялся, что у Гвоздя достанет ума спрятаться в комнате Тессы и дождаться, пока шум уляжется. Дыхание выровнялось, ноги легко отталкивались от земли.

Лучший бегун Алексароса. Комар из «Котов Маринайо». Будущий победитель герцогского турнира.

Позади послышался надсадный лай. Спустили, твари! Но ничего, потягаемся!

Местность шла под уклон — задний двор и сад спускались к Риваре. Рамон и Одо не поленились и заранее провели разведку, так что сейчас Комар знал, куда бежать. Виуэла била по спине. Только бы не повредить еловый корпус. Мастер берет дорого.

Он добежал до старого тутового дерева и уже карабкался по стволу, когда во тьме раздалось рычание. Здоровенный пес с лаем бросился вперед и, встав на задние лапы, заскреб передними кору. Следом торопились еще две зверюги.

Но Одо был уже вне досягаемости. Он, быстро перебирая ногами, добрался до нависающей над стеной ветви. Остановился, свистнул собакам.

— Съели, негодники? — язвительно спросил он и под обиженный лай спрыгнул в темноту, в глину и бурьян.

Торчать в бурьяне, дожидаясь Гвоздя, Одо, разумеется, не стал. Подручные джиора Ремидио ведь тоже не дураки: и через стену переберутся и вокруг все обшарят.

Нет, на такой вот глупый случай все было продумано заранее. Комар быстрыми перебежками пробрался к расположенным ниже по склону складам и, крадучись, чтобы не нарваться на сторожей, добрался до лодочного сарая неподалеку от Старого моста. Здесь он и укрылся, дожидаясь Гвоздя.

Рамон явился где-то через час. Свистнул дважды — один раз коротко, другой раз — подлиннее.

— Что ты там устроил? — проворчал он, когда задремавший было Одо вылез наружу. — Тебя сторожить поставили, а не шум до небес подымать… Все проснулись, даже тетка глухая и то выползла…

Одо коротко рассказал о тупом недоразумении.

— Кто ж знал, что не вы одни там задумаете миловаться, — заключил он. — Теперь придется иные пути искать. Дерево они теперь срубят, к гадалке не иди.

— Другие пути, — пробормотал Гвоздь. — Другие пути…

Они медленно пошли к Старому мосту, чтобы там выбраться на дорогу, ведущую к дому. Никто не попадался навстречу: разгульная ночная жизнь смещалась в Виоренце на остров Латарон, лежавший ниже по течению, за Корабельной отмелью. Гвоздь молчал, пиная носком башмака камешки.

Когда они выбрались наконец на замощенную булыжником площадь перед мостом, Гвоздь остановился и, подойдя к парапету набережной, навалился на него грудью. Пару минут он смотрел на темную воду внизу.

— Нужны деньги, Комар, — сказал он с тяжелым вздохом.

— Сколько? — спросил Одо. — Прямо сейчас? У меня есть чуток, но мы же все в кубышку сложили.

— Ты не понял, Комар. Нужны настоящие деньги. Отец Тессы собрался ее сговаривать с каким-то старым хреном из Барраса, своим деловым партнером. Они потому и уехали — перетереть за приданое.

Одо ругнулся. Он знал, что этот момент неизбежно настанет. Тессе не так давно исполнилось шестнадцать. В этом возрасте многие девицы уже помолвлены, а иные и вовсе замужем. Ремидио Донато ищет дочери выгодную партию и навряд ли считает таковой сына владельца траттории, даже если дела там идут вполне успешно.

— Может, вам сбежать? — не подумав, предложил Одо.

— Чтоб Донато мстить начал? Мы сбежим, а родители мои здесь останутся…

— Ты же наследник своего отца. Его главный помощник. Ты же говорил, что он сам собирался войти в долю к какому-то судовладельцу. Придет время, и, может, он поднимется повыше Донато.

— Когда придет? Я у родителей не единственный. Еще малышню поднимать нужно. Нет, дружище, деньги нужны — живые и срочно.

Гвоздь уставился на свои крепкие ладони так, словно надеялся, что там каким-то невероятным чудом возникнет кошель с золотом.

Одо смотрел на поднимавшийся по ту сторону реки Старый город. Виоренца, или на квеарнский манер Виорентис Нагорный, спала в душной весенней ночи. Редкие огни обозначали главные улицы, темной громадой высился Храм Истины Крылатой. Напротив серели светлые стены палаццо Гвардари с изящной Новой башней, на вершине которой горел огонь, возвещавший, что герцог пребывает в городе. В отдалении заслоняла звезды черная тень Старой Тетки — башни древней, чудом пережившей все землетрясения.

Картина была привычная до крайности, до той степени, что ее просто перестаешь замечать. Но сегодня Одо словно узрел ее заново.

Вот он, родной город, сильный, зажиточный и высокомерный. Вот ты, Одо Бернарди, Комар, юнец, незначительная его крупинка. Где здесь твой путь? Как именно ты впишешь свое имя в историю?

И деньги… Проклятое слово. Все упирается в деньги.

Самое обидное, что деньги вокруг водились, и дела делались немалые. Вот только как за него зацепиться, за выгодное дело? В любое занятие, что приносит прибыль, нужно сначала вложиться. Даже лодчонку перевозчика нужно либо купить, либо заказать у мастера.

Как заработать денег, не имея денег? Вопрос века.

— Для начала нужно выиграть турнир, — заявил Одо, отсекая ненужные мысли. — Там герцогские призовые. Вот тебе и начальный капитал.

— А если не выиграем?

— Выиграем, — уверил друга Одо. — Пойдем домой, поздно. Завтра подумаем. Может, отец твой чего присоветует. Пошли.

Но далеко они не ушли.

Из-за угла на площадь вывернули четверо. На вид такие же как Одо и Рамон юнцы, бесцельно шатающиеся по округе. Узкие штаны, остроносые башмаки, дублеты без рукавов, расстегнутые так, чтобы было видно белые рубашки с вышитой на груди растопыренной ладонью — сейчас в свете единственного фонаря она казалась угрожающе темной, но на самом деле была алого цвета.

Одо и Рамон переглянулись. Принесла нелегкая, подумал Одо.

Квартет сей был друзьям прекрасно известен. Парни играли за «Алую Пятерню» — за ту самую команду, которую «Коты Маринайо» уделали на последней игре за право выступления на герцогском турнире. «Пятерня» горела жаждой мщения, и капитан «Котов», сознавая это, запретил своим сокомандникам до турнира даже показываться в той части Алексароса, где обитали обладатели алой вышивки.

Одо и Рамон запрет соблюдали: на кону стояло слишком многое. И вот нарвались, где не ждали.

Предводитель квартета Берто Банги, коренастый боец с тяжелой нижней челюстью, в свободное от игр время подвизавшийся подмастерьем краснодеревщика, вышел вперед и спросил с радостью человека, наконец-то обретшего цель своей жизни.

— И куда же мы идем?

— Мимо тебя, — проворчал Гвоздь.

Драться в сегодняшние планы на ночь не входило. И так повеселились уже. Но квартет загораживал дорогу домой и не намеревался отступать. Придется прорываться, с некоторым беспокойством подумал Одо и с независимым видом поправил ремень виуэлы.

Рамон свел брови и направился напрямик к Банги.

— Подвинься, — проворчал он.

Берто улыбнулся и сделал шаг в сторону. Это насторожило Одо еще сильнее.

— Что это ты такой невежливый, Рамон, — спросил курносый паренек — Одо не знал его имени, но вспомнил прозвище — Бельчонок, второй бегун. — Идешь мимо, не здороваешься, дерзишь. Где твои манеры?

— Да какие у него манеры? Откуда? Он же трактирный подавала! Рамон-подай-принеси! — хмыкнул третий — боец с переломанным носом. Одо знал, что он служит приказчиком в судовой конторе. — Эй, Гвоздь, нацеди мне винца стаканчик!

— А мне тащи супа лукового! — встрял четвертый.

Рамон угрюмо прошел мимо компании. Одо заторопился следом. Ничего, вот пройдет турнир, тогда и поговорим…

— А ты, Комар! Ты что молчишь? Язык проглотил? Эй, Комар!

Кто-то дернул его сзади за ремень виуэлы. Слишком сильно дернул. Что-то щелкнуло, и ремень, лопнув, слетел с плеча.

Одо вскрикнул, оборачиваясь.

Виуэла врезалась в камни с жалобным звоном. Хрустнул, раскалываясь, тонкий еловый корпус, застонали струны, и инструмент распался на части.

Одо показалось, что это у него ребра треснули. Даже в свете фонаря была понятно, что виуэле конец. Совсем новая, красивая, изящная…

— Ой, — улыбнулся Берто Банги. — У Комара пищалка сломалась…

Одо взвыл и бросился вперед.

Он врезался в корпус Берто Банги. Почти врезался: в самый последний момент Банги поймал его за плечи и легко, словно щенка, отшвырнул в сторону, навстречу своим парням. И тут за Одо взялись всерьез. Трое на одного бегуна. Одо летал меж противниками, словно пушинка, пытаясь уворачиваться от пинков, тычков, подножек, что сыпались одновременно отовсюду.

О том, чтобы дать сдачи, и речи не было. Лишь бы с ног не сбили — затопчут.

— Пустите его! — заорал Гвоздь. — Держись, Комар! Я сейчас!

— Давай, Гуттиереш! — расхохотался Банги. — Отними! Только через меня пройди сначала!

Краем глаза Одо увидел, как Берто и Гвоздь отвешивают друг другу удары, но кто побеждает, было неясно.

Бельчонок подсек его ноги, швырнув на мостовую. Началось самое жуткое.

Лежачего не бьют, но Одо били. И били только по ногам. За последний мяч, понял Одо. За то, что лучший. За то, что выиграл.

— Брысь, гады! Зашибу!

Пинки прекратились. Над Одо возник Гвоздь, вооруженный какой-то доской. Он с яростью настоящего бойца отвешивал удары нападающим, давая другу возможность опамятоваться и отползти. По щеке его текла кровь.

Комар оглянулся: Берто Банги сидел на мостовой, мотая головой. Поблизости валялся еще один обломок доски. Об башку раскололась, понял Комар. Ну, Гвоздь!

— А ну, стоять! — заорал из темноты новый голос. Послышался топот ног и бряцание железа.

— Валим, парни! — заорал Берто, пытаясь подняться на ноги. — Стража!

Трое из «Пятерни» бросились прочь. Убегая, они подцепили предводителя под локти и поволокли за собой. Миг — и все четверо исчезли в переулке.

Комар встал на колени, но на ноги подняться не успел.

Кто-то прыгнул Одо на плечи, заламывая руки за спину и роняя обратно на мостовую. Рядом с руганью и пинками двое стражников вязали Гвоздя. Доска валялась рядом, и свете фонаря Одо сначала заметил, что она окрашена в белое с золотом, а после понял, что это вовсе и не доска.

Все, подумал он, покорно ложась щекой на камень. Добегались.

Глава вторая
Клиент

В караулке префектории Алексароса, куда приволокли Одо и Гвоздя стражники, было темно и жарко. Густые запахи кислого пота, чесночной похлебки и лежалой соломы переполняли помещение с единственным узким, точно бойница, оконцем. Более всего сие узилище напоминало лошадиное стойло с тем лишь отличием, что в конюшне, как правило, убирают чаще.

Ни свечки, ни лампадки арестантам не выдали и они сидели на полу в молчании, дожидаясь утра.

Одо тосковал, осознавая случившееся. Он, Одо Бернарди, сын достопочтенного законника джиора Бернарди, оказался пойман, словно бродяга и преступник? Как же будет злорадствовать отец… И как расстроится матушка…

— Как думаешь, что присудят? — спросил Гвоздь. Он тоже приуныл, но скорее по практическим соображениям.

— Штрафанут. Или заставят улицы мести и выгребные ямы чистить. Как дело повернется.

Гвоздь выругался сквозь зубы. Варианты его не устраивали.

— Может, расскажем, как было? Они же первые прицепились.

— Не надо, — ответил Гвоздь, ощупывая рассеченную скулу и снова прикладывая к ране влажную тряпицу, выпрошенную у стражника. — Сами разберемся. За кастет он мне ответит.

Проще всего было бы подремать, отдалив тревоги до утра. Но уже начинало светать, а спать-то не было никакой возможности: третий постоялец камеры храпел во всю мощь, разве что стены не тряслись.

Его, растрепанного и пропитого, притащили примерно через полчаса после друзей, и вел он себя на редкость безобразно: голосил благим матом, пинал стражников, угрожая карами земными и небесными, влиятельными знакомствами, как среди знати, так и среди городского дна, костерил свою постылую жизнь и взывал к мести и прощению попеременно.

Стражники не прониклись его угрозами и не вняли жалобным мольбам, но без всякого почтения швырнули в камеру. Дебошир проскользил на пузе почти до самой стены, где ткнулся головой в солому и моментально заснул. Но моментально — увы, не значит бесшумно.

По стене резвой черной тенью побежал таракан. Одо испуганно дернулся — показалось, что усатая мерзость сейчас провалится за шиворот.

Гвоздь поднялся, потянулся и решительно направился к спящему соседу. Тот не проснулся ни от легкого потряхивания, ни от пинка по ноге. Тогда Рамон принялся тормошить его всерьез.

Через пару минут процедура подействовала. Человек поднял отекшее лицо, с великим трудом открыл глаза и с ужасом уставился на Гвоздя.

— Ты кто⁈ — потрясенным голосом вопросил он. — Сгинь, нечистая сила! Девятеро защитят меня, злобное порождение тьмы!

— Слышь ты, — раздраженно сказал Гвоздь — Задрал храпеть! Люди, может, всю ночь не спят!

— Да и пусть бы, — заявил человек. — Люди — дерьмо! Люди — свиньи! Жрут, спят, гадят и спариваются без смысла и цели. Бесполезные животные! Ненавижу-у!

— А сам-то ты кто? — проворчал Гвоздь. — Не из той ли породы?

— Я⁈ И я дерьмо! — согласился человек. — Но я не простое дерьмо, понял ты, убогий!

— Золотое, что ли? — фыркнул Гвоздь.

Но собеседник его уже увял и поник, как сорванная кувшинка, ткнувшись лбом в солому.

— О как, — озадаченно произнес Гвоздь, оставляя оратора в покое и возвращаясь на свое место. — Все полочкам разложил. Все — дерьмо, а он — на особицу.

Одо только кивнул, наблюдая, как за окошком светлеет небо. Наступало утро.

— Вот эти двое сначала, — сказал, слегка зевнув, молодой чиновник в черной мантии, и стражник принялся искать на связке нужный ключ. Одо и Рамон торопливо поднялись на ноги, одергивая одежду и приглаживая волосы. Без особого толка: вид у приятелей все равно был побитый и растрепанный. У Рамона отекла и потемнела скула, новый дублет треснул на боку и лишился половины пуговиц. У Одо зверски болели ноги — Бельчонок расстарался, пиная соперника.

Решетчатая дверь отворилась.

— Вылазьте, — велел стражник. Они повиновались.

Караулка ожила. Ночная стража сдавала смену дневной. Слышались голоса, звон оружия, приветствия, смешки и топот сапог. Чиновник шел впереди, Одо и Гвоздь в сопровождении пары стражников — чуть в отдалении. Так они миновали коридор и остановились перед дверью. Чиновник вошел, стражники с арестантами остались снаружи.

Одо примерно понимал, что сейчас будет. «Быстрый суд» — разбирательство по мелким делам, которое уполномочен вести префектор — герцогский чиновник, управляющий квинтой. Здесь не требовалось ни защитника, ни прочего сложного судопроизводства, составляющего «долгий» или «герцогский» суд. Только здравый смысл управленца, судебник да практика.

Дверь отворилась.

— Заводи, — крикнул чиновник, и стражники втолкнули Гвоздя и Комара внутрь.

Одо поднял глаза и почувствовал, как лицо заливает краска стыда.

Префектор Алексароса был ему знаком. Коллега его отца, когда-то председательствовавший в Палате законников, он частенько бывал в особняке Бернарди. В последний раз они с Одо встречались прошлой осенью на дне рождения матушки. Но сейчас пожилой чиновник смотрел на Одо так, будто вовсе его не узнавал. Скользнул мельком, отрешенным, ничего не выражающим взглядом человека, которому донельзя надоели все эти мелкие преступники.

— Имя, род или прозвание. Место жительства. Занятие, — торопливо перечислил помощник префектора, вставая за конторку и придвигая лист бумаги.

— Одоардо Бернарди. Виоренца. Квинта Алексарос, виа Маринайо. Писарь в траттории «Бравая мышь»

— Рамон Гуттиереш. Виоренца, квинта Алексарос, виа Маринайо. Подавальщик в траттории «Бравая мышь».

— Что натворили?

— Были задержаны после полуночи у Старого моста, — пояснил помощник. — Во время драки с неизвестными лицами. Орали, ругались, пинали стражников при аресте. Оторвали и разбили щит с гербом его светлости, что указывал направление герцогской дороги…

Одо тоскливо стиснул зубы. Проклятый щит! Гербовый! По закону он считался собственностью герцогства! За такое спросят куда строже частного…

А ведь можно и повреждение моста вменить, с ужасом подумал Одо. А повреждение мостов, паромов и герцогской дороги — это ж на тюрьму тянет. Вот вляпались…

— Не мы начали, — угрюмо сказал Одо. — Они напали. Мы защищались.

Префектор нахмурился.

— Напали? Ради грабежа? Или из злобы? Кто именно, знаете? Требование на розыск подаете?

По чести сказать, Одо бы и подал. Пусть отвечают по закону. Но Рамон, самый пострадавший, был против, а подводить друга Комар не желал.

— Это скорее… забавы ради, — негромко сказал Рамон. — Не будем.

Префектор осуждающе покачал головой.

— Забавы ради, — пробормотал он сквозь зубы. — Что ж, в таком случае вменяю: бесцельное шатание по городу после гашения огней — раз, нарушение тишины и покоя — два, сопротивление страже при задержании — три и…

Он сделал паузу.

— … повреждение городского имущества — четыре. Итого, — задумчиво протянул префектор, постукивая пальцами по столу.

Одо и Гвоздь напряглись в ожидании.

— Итого, на два дня позорного столба и десять северо штрафа с каждого.

Одо снова кровь бросилась в лицо. Позорный столб!

Позорный столб — это было куда гаже, чем мести улицы и даже черпать помои. Позорный столб — значит, тебя выведут на площадь и прикуют, словно обезьянку, на короткую цепочку, и ты будешь торчать там от рассвета и пока не сядет солнце, а все идущие мимо будут пялиться и смеяться, и обязательно найдутся придурошные мальчишки, которые станут дразниться и швырять в тебя всякой дрянью. А то какой-нибудь озлобленный на жизнь гад запустит и камнем.

Краем глаза Одо заметил, что Гвоздь аж побелел, сжимая кулаки. Наверняка представил, как Тесса с теткой идет на службу в храм и видит его такого.

Позорный столб — это то, что долго не забудется. Долго не смоется.

— Вы… вы не правы, — начал Одо. — Как так⁈ С чего вы взяли, что это мы оторвали щит⁈ Для такого обвинения нужны свидетели! Где свидетели?

Префектор слушал его все с тем же непонятным выражением лица. Одо чуял, что его несет, но уже не мог замолчать.

— Я… я… я защитника найму! Это же другая часть уложения! Это не на «быстрый суд», это на… Ой!

Пламенная речь была предательски прервана. И кем! Лучшим другом! Гвоздь так сильно ткнул его локтем под ребра, что поток фраз прервался.

— Ну ты, Гвоздь! — негодующе просипел Одо, но Рамон Гуттиереш отодвинул его в сторону и заговорил.

— Мы виноваты, — просто сказал Гвоздь. — Мы по дурости. Зла не желали. Щит я оторвал, чтобы отбиваться. Только я в запале и не сообразил, что это щит. Может, не надо нас к столбу — стыдоба ведь… Мы же не негодяи какие. За что столб?

Префектор снова постучал пальцами по столу. Минута тянулась невыносимо долго.

— Ладно, — проворчал он. — Принимая во внимание вашу молодость и то, что ваши отцы — почтенные горожане, на первый раз я проявлю милосердие. Назначаю штраф в пятьдесят северо с каждого. Внесете в канцелярию под расписку до конца недели. Если не выплатите или попадетесь на подобном снова — будет столб. Пошли прочь!

Гвоздь поклонился, дернув Одо за рукав. Префектор, уже не глядя, ткнул пальцем в сторону двери, и приятели торопливо вымелись на улицу мимо стражников. Снаружи сияло утреннее солнце. Жизнь казалась неимоверно прекрасной, улочка — донельзя просторной.

— Следующий кто? — донеслось через окно префектории. — Данчетта⁈ Снова Данчетта⁈ Да как же он надоел, простите Благие! Когда ж он упьется-то? Тащите сюда это гениальное дерьмо! Не расплескайте!

Одо и Рамон переглянулись и дружно сбежали с крыльца.

Блаженное чувство счастья длилось недолго. Примерно до того момента, как они свернули в ближайший переулок, и префектория скрылась из виду.

— Нашел, где рядиться, — проворчал Гвоздь. — Ты, Одо, не в обиду будь сказано, свои дикие замашки брось. С людьми договариваться надо. А коли виноват, так и признаваться.

Одо промолчал, не желая спорить. Он не знал, что подействовало сильнее: искреннее покаяние Гвоздя или нежелание префектора ставить уважаемого коллегу по корпорации в неловкое положение, осуждая его сына к позорному наказанию.

Но в любом случае иногда именно что надо рядиться. Нельзя быть покорным барашком. Одо и сам не знал, откуда вынырнуло из него это неуемное желание спорить и доказывать свою правоту, даже не будучи правым. Наверно, то, что ты сын законника, накладывает вечную печать проклятия — не смоешь.

— Деньги-то где возьмем? — вернул его к насущным проблемам Гвоздь. — Сто северо — не шутка.

— Придется кубышку потрошить, — вздохнул Одо. — Может, у твоего отца попросим?

— Ты еще у своего попроси, — проворчал Гвоздь. — Не младенцы, сами справимся.

Ну да, справимся, уныло подумал Одо. Мелькнула мыслишка сгонять в Таору — там жила старшая сестрица — и втихаря стрельнуть в долг у ее мужа (с ним Одо вроде не ссорился), но Одо отверг идею, как недостойную. Если уж доказывать, что ты взрослый, так всем и во всем.

Погруженные в размышления, они свернули на виа Маринайо.

— Ой! — сказал Одо, останавливаясь. — Там твой отец!

Альфонсо Гуттиереш стоял на пороге траттории, сложив руки на груди, и с интересом наблюдал, как приближаются загулявший сыночек с приятелем. Над головой его покачивалась разноцветная вывеска с названием заведения и яркой эмблемой, призванной привлекать посетителей.

Вывеска траттории, как считали здешние жители, была поистине достопримечательностью улицы. Она изображала упитанную круглощекую мышь, но не простую, а стоявшую, подобно человеку на задних лапах и облаченную в одеяние кондотьера: кирасу, зеленый плащ и алый берет с пером, залихватски сдвинутый набок. Судя по алой хризантеме на плаще, сия воительница успела поучаствовать во всех крупных сражениях Аддирских кампаний.

Бравый зверек держал одной лапой пику, а другой подымал кубок. Чуть ниже была прикреплена иная, маленькая и лаконичная вывеска — чернильница и перо. Она намекала, что здесь доступны не только еда и питье, но и услуги грамотея, способного за скромную плату оказать посильную помощь ближнему. Вывеска эта появилась не так давно, с той поры, как в «Бравой мыши» обосновался Одо, и, разумеется, не шла ни в какой сравнение с боевым зверьком.

Но, пожалуй, человек, стоявший под вывеской, являлся еще большей достопримечательностью виа Маринайо.

Бывший солдат, потомок лишившихся родного дома уроженцев Истиары, прошедший в армии Тавиньо Таорца обе аддирские войны, Альфонсо Гуттиереш и в своем солидном возрасте выглядел, как человек, способный любого противника заставить попятиться. Поджарый, загорелый, с сильными руками и крепкой шеей, он под настроение забавлял завсегдатаев траттории тем, что гнул подковы и подымал на спор тяжеленные камни.

Гвоздь был юной копией отца. Единственным отличием были волосы: темные у Альфонсо и, по какой-то прихоти судьбы, очень светлые, словно соломенные, у Рамона. Ни у джиори Беллы, ни у малышни такого контраста не наблюдалось.

Однако это необычное сочетание светлой шевелюры и черного глубокого взора делало внешность Рамона весьма привлекательной для женского пола. Одо даже слегка завидовал: сам он был человеком довольно обычным: среднего роста, с быстрыми мальчишескими движениями и мальчишеским же выражением лица. В диком мяче эта его вечная легкость была только на руку, делая его прекрасным игроком-бегуном, но по жизни скорее мешала: Одо почти никто не воспринимал всерьез. Никто посторонний бы и не подумал, что Комар на самом деле почти на год старше друга и уже разменял девятнадцать.

Бородка — Одо пытался ее отрастить, чтобы выглядеть представительнее — тоже разочаровывала, росла медленно и получалась какой-то неопределенно-русой. Словом, обычный виорентиец. С такой внешностью на картины не попадают. Ну, разве что совершив нечто великое.

А совершить великое Одо мечтал. И был уверен, что обязательно совершит. Но где и как, понятия не имел. То ли рыцарский турнир выиграет, то ли принцессу спасет. Но чтобы участвовать в турнире, нужно иметь благородное происхождение, а единственная девица в герцогстве, которая могла считаться «принцессой» — дочь Саламандры, благородная Лаура Маррано, жила себе спокойно да мирно где-то в обители неподалеку от города и в спасении не нуждалась. Да и в защите тоже, на то легионеры имелись.

И как прикажете думать о великом, если голова постоянно занята всякими мелкими жизненными заботами? Пока пробегаешь день, пытаясь заработать, все большие мысли испарятся. А ночью погулять надобно. И поспать иногда.

Так что о величии лишь смутно грезилось, а пока получалось лишь попадать в дурацкие ситуации. Вот как сейчас.

Все эти мысли бестолково крутились в голове Одо, пока они шли по улице к крыльцу траттории, и высокая фигура Альфонсо Гуттиереша приобретала грозную мрачность.

— Я смотрю, ты весело провел ночь, сынок? — заметил он, пристально рассматривая ссадину на лице Гвоздя.

— Весьма, батюшка, — ответствовал Гвоздь.

— Надеюсь, я не услышу, что ты осрамился?

— Не услышишь, батюшка.

— Чем это тебя так?

— Кастетом, батюшка.

— Н-да, нравы ныне в упадке, — разочарованно произнес Альфонсо Гуттиереш. — В мое время было не так. Желаешь крови — так доставай клинок, желаешь драки — закатывай рукава. Третьего не дано. Кастет в кулаке считался позором. Встретишь эту шваль снова, проучи, как следует. Я приказываю.

— Непременно, батюшка.

— Идите умойтесь и смените одежду, пока мать не увидела. Она у Бьянки, дитя пеленает.

И Альфонсо Гуттиереш спустился с крыльца навстречу подводе торговца овощами — тот трижды в неделю перед тем, как отправиться на городской рынок, завозил в тратторию корзину-другую зелени, а в сезон — моркови, лука и репы.

Одо слушал этот разговор с изумлением. Он ожидал чего-то более масштабного. Явись он в разодранном дублете и с синячищем в родительский дом, выговоров и причитаний было бы на неделю.

Они с Гвоздем просочились внутрь и прислушались. Траттория еще не открылась. В зале было полутемно, сквозь запертые ставни едва пробивался свет.

Ренато, муж Бьянки, сестры Рамона, зевая, бродил по залу меж столами, рассыпая свежий тростник на пол.

Завидев шурина, он посмотрел на него с укоризненной насмешкой серьезного женатого человека, который давно не разменивается на глупости.

— Красавчик, — только и сказал он.

— А то, — гордо ответствовал Рамон, и друзья торопливо бросились к задней двери, за которой ждала бочка с водой и миска толченого мыльного корня.

Когда они наконец добрались до мансарды и переоделись в повседневное свое платье, Гвоздь с тоской обозрел нанесенный парадной одежде ущерб. Одо же уныло посмотрел на лежавшие на столе запасные струны, к которым теперь не было инструмента.

— Да уж, погуляли, — подытожил Рамон. — Ну, доставай заначку, что ли.

— Может, не надо, — грустно протянул Одо. — Жалко.

— У пчелки жалко. Доставай.

Одо отошел к окну, разбежался и, подпрыгнув, вцепился в балку, удерживавшую крышу. Подтянулся, дрыгая ногами, нашарил припрятанный на балке узелок и спрыгнул.

В узелке лежали кровные, нажитые честным трудом и терпеливо скопленные монеты. Нет, не просто монеты, а овеществленные в серебро надежды на будущее.

В дикий мяч в Тормаре играли всегда. Ученые люди говорили, что даже древние фрески в Лунном городе и те сберегли на своей поблекшей штукатурке сюжеты игр далекого прошлого. Пройдя через века, забава эта ничуть не утратила популярности. Всегда найдутся люди, готовые посостязаться с ближним в силе и ловкости и безнаказанно подраться стенка на стенку. Дикий мяч удовлетворял обе эти потребности одновременно, и если на юге его немного потеснили игры с быками и бои с тварями, то в центральной и северной Тормаре он позиции не сдавал.

Виоренца не была исключением из правил. Играли все: и благородные, и простолюдины. Команд в столице и окрестных селениях было вдоволь. Самые старые насчитывали уже пару-тройку веков, содержались на средства корпораций или родовитых дворянских семейств, но постоянно образовывались новые: подмастерьев одной мастерской, солдат одного подразделения или просто парней с одной улочки или квартала. И каждая команда ставила себе донельзя амбициозную цель: выиграть Турнир Радостного Солнца, что ежегодно проводился в самый длинный день года.

Такой вот командой, новой, уличной и дерзкой, были «Коты Маринайо», в которой подвизались Гвоздь и Комар. Капитаном «Котов» был Гильерме Джакомини, мелкий портовый служащий. Ему был аж двадцать один год, остальным — от девятнадцати до шестнадцати, а значит, ничего невозможного для «Котов» не существовало. Однако, имелись и проблемы.

Команда, как уже говорилось, была недавно собранной, никому не известной, а оттого знатного покровителя не имела. А, значит, все расходы ложились на плечи игроков, а расходы те были немалые. Это только кажется, что для игры только туго набитый мяч и потребен. А если посчитать…

Перво-наперво нужно знамя с эмблемой — здоровенным черным котом. Нужны туники единого цвета, щитки на локти и колени и специальные старинные тупоносые подкованные башмаки. Нужно заплатить трубачу, и барабанщикам, и мальчишкам в процессии, нужно сделать пожертвования в храмы, нужно выкупить скамьи для зрителей, чтобы пришедшие смотреть турнир друзья и родичи нечаянно не оказались среди болельщиков чужой команды. И вечеринку в честь начала турнира надо закатить обязательно, чтоб люди не думали, что «Коты» — нищие жлобы!

Словом, траты были немалые, но Рамон и Одо смотрели на перспективу и стойко откладывали денежки, чтобы честно внести свой взнос. И вот за месяц до турнира, когда вот-вот наступит время трат, они остались с пустыми карманами.

Перед ребятами как стыдно будет, горько подумал Одо. Может, вернуться и согласиться на столб?

— Деньги сгинут, позор останется, — словно прочитав его мысли, отозвался Гвоздь. Он еще раз пересчитал монеты, оставив две-три лишние уныло блестеть на столе, снова завернул деньги в тряпицу, сунул сверток за пазуху и направился к двери. — Надо отнести в префекторию.

— Может, подождем? — попытался протестовать Одо. — Мало ли…

— Удары и долги мужчина возвращает сразу, — задумчиво ответил Гвоздь. — Так отец говорит.

— Завтракать! — донесся снизу голос джиори Беллы. — Живо все за стол! Кто последний — чистит жаровню!

Рамон мигом выскочил из комнаты. Одо бросился следом, прыгая через две ступеньки. Завтраки джиори Беллы ему нравились, а вот закопченные сковородки — не особо.

Здоровенный детина в простеганной куртке навис над сидящим Одо каменной глыбой.

— Письмо желаю, — сообщил детина с сильнейшим горским акцентом. — Бабе своей, на родину, в Калмарис. Сообразишь?

Одо благосклонно кивнул и указал на скамью напротив. Детина, судя по виду и говору из наемных охранников, что сопровождали купеческие обозы через всю Тормару, упал на жалобно заскрипевшую скамью, облокотился на столешницу локтями и умолк.

— И что писать? — устало уточнил Одо, отодвигая чернильницу в сторону. С момента открытия траттории и до сегодняшнего позднего часа он (с перерывом на послеобеденный сон, разумеется) трудился, почти не имея возможности отвлечься. Расписка, принесенная Гвоздем, из префектории, побуждала к действию. Но, увы, результаты трудов были незначительны: горстка меди и пара северо за деловые письма. С такой скоростью убытки не восполнишь, ведь из заработанного часть надо было внести в общий котел траттории, а часть потратить на бумагу, перья и чернила.

Наемник поскреб в затылке.

— Ты, писарь, сам придумай. Парни говорили, ты ловок по сей части. А я не мастак словеса-то складывать. Умел — не пришел бы.

— Ты скажи, какая она у тебя? — унылым тоном произнес Одо, почесывая пальцем бровь.

— Зачем тебе? — насторожился наемник.

Сглазу, что ли, боится, подумал Одо. Горцы, они все суеверные.

— Чтоб я смекнул, как красивее написать.

— Ну, баба как баба. Такая… справная. Щеки румяные, сама в теле, есть за что подержаться.

Одо задумался. Представилась статная горожанка, сочная, словно наливное яблочко. Значит, писать надо весело, с зубоскальством. Это в десять-то вечера…

— Молодая она?

— Да не. Мы уж с ней лет пяток как того этого…

Одо несколько поубавил своему видению румянца и добавил пронзительности во взгляде.

— А что ты сказать-то желаешь?

Наемник погладил щетину на подбородке.

— Ну как… отписать надобно, мол, добрался до Виоренцы живой. Скоро дале отправляемся. Шли без тревог и задержек. Вот только на Босом распутье заварушка случилась: отметину разбойники поставили, — он указал на заживающую царапину на щеке. — Но ты про то не пиши, а то она еще подумает, что всерьез чего стряслось. Не тревожь.

Одо делал быстрые пометки в черновике.

— А еще что?

Наемник замялся.

— Ну… как… не знаю. А люди чего пишут?

— Скучаешь ты по ней? — задал наводящий вопрос Одо.

— Да известно же, — оживился наемник. — Что спрашиваешь? По справной бабе завсегда скучается. Здесь тоже красотки встречаются, но какие-то не те… Окружности нет.

— Ладно, — Одо кивнул. — Я понял. Ты, вот что: посиди с четверть часа у стойки, винца вон закажи. А я сейчас все оформлю и тебе представлю.

— А пивка нет?

— Было, — Одо сделал знак Гвоздю: мол, принимай клиента. — Вчера бочонок привезли.

Наемник поднялся на ноги и шагнул было к стойке, но внезапно обернулся и резко наклонился к Одо.

— Слышь, писарь. Ты так напиши, чтоб она сомлела. А то там хмырек один к ней подкатывает. Как бы не вышло чего. — Он оглянулся, словно боясь, что кто-то подслушает. — И это… пропиши, что я при наваре. Отрез крашеной шерсти прикупил, и жемчуга речного низку, и чарки серебряные, чтоб папаню ейного угощать со всем почтением. А как в Лунный город доберемся, так я ейной мамане ветку храмового кедра куплю. Пусть она и змеища, но обещался и куплю. Напишешь?

И он двинулся к стойке.

Одо проводил его унылым взглядом и взялся за перо.

«Дражайшей джиори…» а имя-то как? ладно, оставим местечко, имя после добавим…

Ну, что это за тоска — сочинять такие вот письма. Все обороты давно обкатаны, рука набита, путь известен. Поприветствовать, спросить про здоровье родни, кратко сообщить о своих делах, не особо вдаваясь в подробности (ибо кто же доверит писарю и бумаге все секреты). Никакой возвышенности душевной. Никакого полета мысли. Одни… окружности.

Одо быстро изложил все незамысловатые перипетии пути наемника и перешел к главному.

«Однако сердце мое и мысли заняты лишь тобой, моя милая (пробел для последующей вставки имени).»

Теперь надо, «чтоб сомлела». Одо тоскливо подпер щеку рукой.

Чтобы такое написать?

Он ненавидел сочинять любовные послания. Это же не стихи, где можно развернуться вовсю, воспарив мечтой. Что может говорить такой вот наемник своей женщине? Как ему, косноязычному, в голову-то влезешь?

Поразмыслив, Одо решил пойти привычным путем и добавил немного прозы, почерпнутой из «Трактата о любовном томлении», сочинения, на его вкус, прекраснейшего, но, увы, распространявшегося исключительно в списках, ибо косные типографы не брались такое печатать. И добавил-то всего два-три предложения, но наемник, когда пришла пора зачитывать готовое письмо, как-то озадачился.

А Бьянка, пробегавшая мимо с кувшином, покраснела и округлила глаза. Она-то чего? Замужняя ведь…

Дочитав, Одо посмотрел на клиента, пытаясь определить, доволен ли тот результатом. А то ведь, бывало, и плевались всякие невежи. Наемник растерянно чесал щеку.

— Ну как? — осторожно спросил Одо. — Годится?

— Годится. Ты только это… про губы, плечи и дальше… Вымарай все.

— Да как так? — изумился Одо. — Это ж самое-самое. Чтоб сомлела! Почему?

— Она ж неграмотная, — пояснил наемник. — Она ж к фламину нашему пойдет, чтоб прочли. Разве ж можно такое, да чтоб чужие люди слышали? Срамота…

А сразу нельзя было сказать, мысленно взвыл Одо. Никакого простора для творчества!

— Иди, — уныло произнес он. — Возьми еще пива. Сейчас перепишу.

Наконец письмо было закончено и вручено клиенту в обмен на полтора северо (Одо обнаглел и накинул вдвое за испорченный лист бумаги). Наемник убрался восвояси и вовремя: близился час гашения огней, и траттория вот-вот должна была закрыться.

Одо разогнул спину, потянулся и поморгал, оглядывая помещение. Его столик располагался в углу, чтобы клиенты могли диктовать письма, не боясь, что весь зал греет уши, так что Комар мог видеть всю привычную обстановку «Бравой мыши».

Посетители потянулись к дверям, прощаясь с Альфонсо, который с приветливым видом кивал завсегдатаям из-за стойки. Гвоздь и Бьянка бродили по залу, собирая миски и кружки и попутно гася светильники. Джиори Белла с младшей дочерью ушла мыть посуду.

Ренато (вообще-то считавшийся в заведении вышибалой) помогал старику-соседу выводить собутыльника, такого же старика. Наблюдать, как Ренато, способный с одного удара сбить человека с ног, бережно, чуть ли не под локотки, тащит пьяненького к порогу, было смешно.

День сегодня прошел спокойно, без ссор и перепалок. А уж драки в «Бравой мыши» вообще были редкостью: одного вида Альфонсо, взявшего в руки древко от алебарды, было достаточно, чтобы у задир исчезал запал. А уж когда по правую и левую руку от старшего Гуттиереша вставали сын и зять…

— А мне не подсобишь, писарь?

Одо даже вздрогнул. Он и не заметил, как этот человек подошел. Он просто возник из полумрака, бесшумный, словно черный лис.

— Мы закрываемся, джиор, — ответил Одо с вежливой улыбкой. — Придите завтра поутру, и я с радостью помогу изложить ваши мысли на бумаге. Письмо с дословной записью под диктовку — половина северо, деловое письмо либо долговая расписка — северо. Послание даме сердца с возвышенными выражениями — полтора…

— К чему откладывать на завтра? — проговорил человек. — Никогда не знаешь, не изменит ли утро твои планы и желания. Живи сегодняшним днем, писарь. Не упускай шансы.

Меж пальцами кожаной перчатки возник серебряный декейт. Человек подбросил его, поймал на раскрытую ладонь и протянул Одо.

— Какая глубокая мысль, джиор, — согласился Одо, с одобрением посмотрев на монету с ястребиным профилем короля Маноэла. — Думаю, я смогу уделить полчаса, пока мои друзья прибирают зал. Присядьте. Обождите, я мигом все подготовлю.

Он быстро достал из ящичка чистый лист бумаги, подлил из бутылки в чернильницу и проверил песок в малой чашечке. Добрая оплата требует доброй работы, и Одо собирался не ударить в грязь лицом. Проделывая все эти манипуляции, Одо искоса поглядывал на своего клиента, дивясь про себя, что за странная добыча попала в его буквенные силки.

Человек и впрямь немного напоминал лиса — изрядно потрепанного жизнью, но все еще опасного и вполне способного устроить погром в курятнике. Он был весьма высок и показался Одо тощим, словно скроенным лишь из костей, жил и обветренной, потрескавшейся кожи. Черный берет с одиноким пестрым пером незнакомец небрежно бросил на стол, обнажив вьющиеся изрядно тронутые сединой пряди волос. Левый глаз его полностью скрывала черная повязка, но правый — бледно-зеленого оттенка смотрел так пристально и зорко, что становилось слегка не по себе.

Что-то в этом узком лице, во взгляде единственного глаза, даже в седых усах и смешной козлиной бородке, какие в Тормаре носили разве что иноземцы, насторожило и встревожило Одо. Незнакомец смотрелся малость чудновато, то никак не напоминал человека, который не сумеет связать пары слов на бумаге. Ну, да ладно. Любой каприз за ваше серебро.

Одо тщательно заточил свежее гусиное перышко, подул на него, пробуя орудие труда на палец.

Человек взирал на все эти приготовления со слегка рассеянным, но добродушным видом, пощипывая бородку пальцами левой руки. Он оперся на стол так, что плащ сполз с его правого плеча, и Одо наконец сообразил, отчего незнакомцу понадобились его услуги. Правая рука человека лежала на сделанной из полотна перевязи, и была упрятана в бинты и лубки.

— Не свезло вам, джиор, — посочувствовал Одо.

— Напротив, — возразил человек. — Невероятно повезло. Я бы сказал — исключительно.

Одо решил не развивать тему.

— Я готов, — провозгласил он. — Так что пишем?

— Для долговой расписки следует для начала завести долги, а это не по мне. И уж извини, но если моя дама сердца прочтет те выражения, что ты использовал в предыдущем письме, то она решит, что я вконец спятил…

— Я опираюсь на лучшие образцы изящной куртуазной словесности! — слегка обиделся Одо. — Еще никто не жаловался. Ну, почти.

— А я уповаю на здравый смысл. Ты слишком юн, чтобы иметь достаточный опыт в этом вопросе. Впрочем, читать мои письма она все равно не станет, так что оставим сию лишенную благодати затею. Будь добр, пиши под диктовку. Будет три письма.

Человек оперся щекой на левую руку и начал говорить…

Когда с первым (поразительным с точки зрения содержания) посланием было покончено, человек посмотрел на опешившего Одо и рассмеялся.

— Расслабься, парень. Ты всего лишь рука, выводящая буквы. За содержание отвечаю я.

— Я впервые, — признался Одо. — Раньше не доводилось…

— Все бывает в первый раз, парень. Не такая это и редкость. Кликни приятеля, пусть принесет вина.

Одо жестами подозвал Гвоздя — тот давно перевернул стулья и теперь с мрачным выражением лица подпирал косяк, наблюдая за тем, как в поте лица трудится друг.

— Островное фоларо есть? — осведомился клиент.

— Найдется, коли поискать, — подтвердил Гвоздь.

— Так не медли, — улыбнулся человек — Два бокала.

Одо ожидал, что Гвоздь намекнет на поздний час и правила. Но, слава Благим, Рамон не стал спорить: какой дурак выгоняет клиента, заказавшего самое дорогое вино, какое есть в траттории. Гвоздь степенным шагом отправился к стойке и вскоре вернулся с кувшинчиком и бокалами.

— Пей, — кивнул Одо клиент, когда Гвоздь, повинуясь приказу, разлил тягучую почти черную жидкость по бокалам. Бокал заказчика оказался наполнен полностью, второй — едва ли на треть.

Вино было сладким и невероятно крепким. У Одо дыхание замерло с непривычки. Даже в отцовском доме он пробовал такое всего дважды: отец считал, что это праздная роскошь и потворство плоти.

— Успокоился? — спросил человек, когда Одо сделал еще пару глотков. — Тогда давай-ка за работу.

Он откинулся на стуле, глотнул вина и с мечтательным видом произнес:

Всем птахам малым, на закат летящим,

Я, как пророк забвенья, говорю…

В первый миг Одо опешил, но тут же с губ само собой сорвалось:

О птицы вешние, живите настоящим,

Ведь прошлое подобно янтарю.

Незнакомец приподнял бровь.

— Да ты, как я посмотрю, и в самом деле не чужд поэзии? Знаешь, кто сочинитель?

— Если бы, — с готовностью ответил Одо. — Никто же не знает. Тормарский Виршеплет, так он подписывается. У меня есть обе его книги…

Он осекся. Были обе книги. Один томик остался в отцовском доме и наверняка уже предан огню. Жаль, если так, но Одо ушел со скандалом, не взяв ничего, кроме одежды на себе и того, что было в поясной сумке.

— Обе? — удивился человек. — Одна, без сомнения, «Иллюзии небес», но вторая?

— «Песни фасарро, исполненные в час полуночи», — с выражением произнес Одо. — Недавно появилась.

Признаться честно, он не раз ввертывал выражения из «Песен» в свои письма, когда позволял момент. А после сравнивал свои творения со строками Виршеплета — и расстраивался, ибо сравнение всегда было не в его, Одо, пользу. Но что поделать, если Благие не отсыпали той звездной пыли, что проникает в глаза, уши и сердце, делая поэтов поэтами.

— Отстал я от жизни, — с полушутливой горечью произнес человек. — Но ты пиши, а то твои товарищи скоро умаются тебя ждать.

Одо торопливо обмакнул перо в чернильницу. Он с удовольствием еще поговорил бы о поэзии, но декейт следовало отработать.

— Прямо так и писать? — уточнил он.

— Именно. Справишься без диктовки?

Одо заскрипел пером, в два счета управившись с делом.

— Дописал? Теперь слушай дальше.

Человек помедлил, постучав пальцами по столу. Одо ждал, навострив уши.

— Милостивая госпожа, королева снов и сердец! Усталый путник с радостью в сердце извещает о своем возвращении и уповает на то, что не забыт Искренне надеюсь, что ты, отрада души моей, пребываешь в добром здравии, равно как и домочадцы твои. Посему знай, что я намерен появиться на пороге известного тебе дома в ближайшее время. Зажги огонь, постели свежие простыни. Точка.

Одо невольно хмыкнул, дописывая последние слова.

— Желаешь что-то сказать? — осведомился клиент.

— Вы вроде бы не собирались сочинять любовные послания? — съехидничал Одо.

— А кто сказал, что оно любовное⁈ — изумился незнакомец. — Окстись, юнец!

Одо смущенно улыбнулся.

— Теперь третье, — сказал человек, когда Одо отложил второй лист в сторонку сушиться. — Третье.

Он пощелкал пальцами левой руки и надолго задумался. Одо ждал.

— Готовься, дозорный, ибо грядет время игроков. Пиши.

Одо, дивясь про себя, послушно набросал сказанное, после чего в третий раз начертал внизу листа положенные строки: «Одо Бернарди из Алексароса Виорентийского дословно записал», поставил свою подпись и пододвинул все три листа заказчику — на проверку. Тот быстро просмотрел послания.

— Значит, тебя зовут Одо Бернарди? — между прочим спросил он. — Ты часом не в родстве с законником Бернарди?

— Я его сын, — через силу признался Одо.

Заказчик снова впился в Одо зеленым пронзительным взглядом.

— Как забавно, — проговорил он, но прежде чем насупившийся Одо открыл рот, чтобы уточнить, что именно забавного увидел незнакомец, тот уже вернулся к делу.

— Запечатай. Сургуч есть?

Одо поспешно растопил в ложке кусочек сургуча, осторожно вылил на сложенное письмо, соединяя края бумаги. Человек левой рукой расстегнул ворот рубашки и вытянул цепочку, на которой висел тусклый серебряный перстень-печатка. Кроме того, на цепочке болтался тяжелый железный ключ. Заказчик оттиснул на сургуче изображение печатки. Так все три письма были должным образом приготовлены к отправке.

Декейт был отработан, но клиент не спешил покидать Одо.

— Видишь ли, писарь, — вздохнул он, — есть проблема. Написать письма — полдела. Что проку в послании, если его некому отнести? А ведь послания срочные, особенно первое. Видят боги, я бы щедро одарил прыткого посыльного…

Одо насторожился.

— И сколько вы бы заплатили такому шустрому молодцу? — спросил он.

— Дай подумать. Учитывая срочность, скрытность и ночной час — ведь огни уже погасили, не так ли? Да, пожалуй, пять декейтов были бы нужной ценой. У тебя есть кто-то на примете, писарь?

Одо сглотнул. Пять декейтов! Да что ж за удачная сегодня ночь! Деньги сами текут в руки — только лови!

— Есть! — тут же ответил он. — Я! Я лучший в Алексаросе бегун, джиор! Я играю за лучшую команду по дикому мячу! За «Котов Маринайо»! И город я знаю! Назовите адреса, и ваши письма будут доставлены в лучшем виде.

— Что ж, мне нравится твой настрой, юнец, — улыбнулся заказчик. — Вижу ты внял моему призыву жить сегодняшним моментом. Слушай и запоминай…

Рамон, облокотившись на стойку, с нарастающей подозрительностью посматривал в сторону стола, за которым расположились Комар и его поздний клиент. Незнакомец Рамону не нравился: уж больно странноват на вид — от такого добра не жди. Знамо дело, в тратторию разный люд забредает, но этот как-то выбивался из общего ряда. А еще одежда… потрепанная, конечно, но дорогая, это ж заметно. Не комариного полета птица, ой, нет.

А вот Комар подставы не чуял: улыбался, глотал дорогое вино. Где это видано, чтобы заказчик угощал работника? Что уж такого втирал ему незнакомец, Рамон не слышал — говорил тот вполголоса. Зато видел, как Комар просветлел лицом и встрепенулся, как птенец на жердочке. Торопливо собрал свои писарские вещички, вскочил и чуть ли не в вприпрыжку ринулся к стойке.

— Слушай, Гвоздище, дело есть, — выпалил он, толкая к товарищу писарской ящик. — Годное дело, денежное.

— Что еще такое?

— Он просит доставить свои письма. Прямо сейчас. В Старый город. Дает пять декейтов!

Вот она, подстава, подумал Рамон.

— Сдурел? — прошипел он. — Ты забыл, что ли⁈ Ты как через мост пойдешь⁈ Если стража тебя приметит, столба не миновать.

— Я быстро. Метнусь на ту сторону, к рассвету обернусь.

— Быстро⁈ Да у тебя все ноги отбиты!

— Да прошло уже все! Дойду!

— Здесь что-то нечисто, — настаивал Рамон. — С чего такие деньги?

— Ну, — Комар замялся. — Там письма срочные. Да какая разница⁈ Пять декейтов, дружище. Пять и шестой я уже заработал. Если найдем менялу с выгодным курсом, но враз внесем взнос. И еще на новый мяч останется. Деньги поперли, Гвоздь!

Гвоздь явно сомневался. Получить солидный куш за плевое задание, конечно, было заманчиво, но что-то здесь не вязалось.

— Пошли вместе, — предложил он.

— Нет! Я туда и обратно. А ты оставайся здесь и карауль наши деньги, — Одо взглядом указал на заказчика, который всем своим видом выражал, что совершенно не намерен освобождать свое уютное местечко у стены. — Задаток он дал. Вот, держи. Но ты все же следи, чтобы он не сделал ноги. И Ренато предупреди. А и вот еще: у меня там, в мансарде есть книжка — такая, в черном переплете с тиснением…

— Это те вирши, что ты вечно мусолишь? — уточнил Гвоздь.

— Они самые. Будь другом, принеси, а? Пусть пока почитает. И ящик заодно закинь на место, ладно?

И, оставив ошарашенного Гвоздя за стойкой, Комар снова подлетел к дальнему столику.

— Договорился? — одноглазый потянулся на стуле и снова пригубил вино. — Твой друг что-то невесел.

— Он всегда такой, — широко улыбнулся Одо. — На самом деле, он душа компании, просто стесняется. Давайте письма!

Заказчик протянул два послания.

— А третье? — удивился Одо.

— Я передумал, мальчик, — внезапно ответил одноглазый и, заметив, как вытянулось лицо Одо, рассмеялся. — Не бойся, на твою выручку это не повлияет. Получишь, как за три.

— Смотрите, а то я могу…

— Не бери ношу не по загривку, — слегка раздраженно ответил заказчик.

— Как скажете, джиор, как скажете…

Он рассовал послания по карманам, натянул на уши шапочку, шагнул к двери…

— Что ж, надеюсь, ты бегаешь так же славно, как кидаешь яблоки.

Одо остановился, словно налетев на невидимую стену. Развернулся, вперив ошеломленный взор в одноглазого, не веря сам себе. Смотрел, пытаясь мысленно сбрить с лица человека усы и куцую бородку, убрать с глаза повязку, представить, как разглаживаются морщины и заживает потрескавшаяся кожа. Смотрел и — нет, не мог узнать.

Заказчик скорчил забавную гримаску и внезапно подмигнул — Одо аж вздрогнул.

— Да, полагаю, я несколько изменился с того премерзкого дня. Но тебя-то, братец, узнать совсем невозможно. Так что мы в равном положении.

Одо открыл рот, еще не зная, что скажет, но человек кивнул на дверь.

— Э, нет! Давай бегом! Письма, парень, письма!

И Одо вымелся на улицу.

Остановившись под фонарем на крыльце, он вытащил из куртки первое письмо и поднес к свету, желая получше разглядеть оттиск на сургуче. Изображение было простым — оно представляло собой треугольный щит, края которого оплетало какое-то вьющееся растение. Три плети тянулись к центру, где в узорном листе образовывали вензель в три буквы.

Б. А. Т.

По сравнению с причудливыми гербами виорентийской знати этот казался совсем незамысловатым. Одо пожал плечами, спрятал письмо и решительным шагом направился к темному переулку, туда, где желоб водостока низко нависал над землей.

Теперь он точно знал, где и когда видел этого человека.

В тот день, когда над Виоренцей первый и последний раз на его памяти звонил набат.

В тот день, когда он впервые усомнился, что его отец — достойный человек.

Это был серенький уютный день середины осени, когда солнце уже устает лить свой жар на землю, но гнилые ливни еще только рождаются за горами, и лишь изредка появляются первые признаки грядущего ненастья: тянутся тонкие облачка, и изредка сыпется мелкий нестрашный дождичек.

Одиннадцатилетний Одо Бернарди сидел с ногами на подоконнике в своей комнате, грыз яблоко и смотрел, как эти самые облака ползут над городскими флюгерами.

Обычно вот так праздно проводить время ему не разрешалось, но сейчас родителям было не до него: все семейство только что вернулось из уличного храма после утреннего обряда, и теперь отец с матерью вызвали повара и обсуждали, что подать на ужин. Ждали каких-то важных гостей. Девчонки ушли к себе — брата они в свои игры принимали редко, да он и не рвался.

Одо наслаждался бездельем и яблоком и предвкушал, как вечером, когда соберутся гости, спокойно дочитает наконец «Деяния полководцев древности» Флавиана Цинны, которые дед подарил ему на день Радостного солнца.

Отец считал, что будущему законнику такие книги не особо надобны, но с почтенным тестем спорить не стал. Одо завладел книгой, но так как написана она была, естественно, на квеарне, то поначалу чтение каждой главы превращалось в сражение со словарем и памятью. Сейчас же дело шло куда легче, чем летом, так что Одо даже грустил: когда еще попадется такая интересная книжка. Как-то даже не верилось, что автор жил аж тыщу с лишком лет тому назад.

Где-то вдалеке застучали копыта. Звуки, быстрые и тревожные, стремительно нарастали. Одо толкнул ставню и высунул голову наружу.

Вниз по улице, прямо к площади, на которой стоял его дом, во весь опор неслись два всадника. Один чуть вырвался вперед, неистово нахлестывая лошадь, другой догонял, отставая всего лишь на лошадиный корпус.

Всадники влетели на площадь, и тут преследователь решился на отчаянный поступок — он бросил поводья и, на полном скаку свесившись с седла, вцепился в плечи беглецу, буквально сдернув того наземь. Но и сам не удержался, рухнув на булыжную мостовую. Противники покатились по камням.

Одо оторопело глядел, как они дерутся. Это не был благородный поединок, о каком пишут в рыцарских романах, нет, это была схватка не на жизнь, а на смерть, грязная и жуткая. У преследователя был кинжал, у беглеца странный короткий клинок, и оба старались отвести оружие от себя и дотянуться до соперника. И кажется, это удавалось: пыль на мостовой сделалась красной.

Надо было позвать родителей, но Одо словно примерз к подоконнику.

Пару раз Одо казалось, что преследователь побеждает, но каждый раз, когда он мог нанести смертельный удар, он словно удерживал руку, стремясь скорее обезоружить противника, чем убить. Беглец же дрался в полную силу и вскоре из обороны перешел в нападение. Он показался Одо очень молодым и настолько ловким, что его сопернику стоило огромного труда избежать несущего смерть изогнутого лезвия.

Однако он все же пропустил удар.

Вдали послышался нарастающий лязг подков. Этот угрожающий шум словно вселил в беглеца новую ярость. Он рванулся, широко взмахнув своим клинком, отшвырнул противника и, не оглядываясь, бросился прочь. Миг — и он снова взлетел в седло и погнал лошадь вниз по улице. Конь его соперника пробежал дальше, и беглец поймал его за повод, увлекая за собой.

Преследователь остался. Он попытался встать, но тут же со стоном опустился обратно на мостовую. Одежда его была располосована на бедре и сквозь пальцы, которые он прижимал к ране, сочилась кровь.

На площадь вырвался еще один всадник. Растрепанный юноша с медно-рыжими волосами и обнаженной чикветтой в руке птицей слетел с коня и бросился к лежавшему. Он швырнул оружие наземь и растерянно уставился на окровавленную мостовую, затем сдернул с шеи шарф и попытался унять кровь, но раненый оттолкнул его и что-то сказал. Юноша упрямо замотал головой и тогда раненый что-то властно крикнул, указывая в ту сторону, куда унесся беглец.

Рыжий вскочил, опрометью бросился к порогу ближайшего дома и забарабанил кулаками в двери. Прислушался, не уловил движения, побежал к следующей двери, прыгая через ступеньки, забарабанил снова. Он метался по площади, колотя в двери (в том числе и в дверь Бернарди), но окрик снова остановил его. Тогда юноша поднял чикветту и, повинуясь приказу, вскочил на коня, бросаясь в погоню.

На маленькой площади настала тишина. Человек полусидел, прижимая шарф к ране, и по мостовой медленно растекалось кровавое пятно. Иногда по его худому лицу пробегала гримаса боли.

Почему так долго не отворяют, испуганно подумал Одо. Ну да, отец с матушкой ведь на кухне, там не так слышно. Надо спуститься, надо сказать…

Он, словно враз опомнившись, соскочил с подоконника и выбежал из комнаты. Торопливо преодолел коридор и спустился на пролет по черной лестнице.

— Не смей открывать!

Крик застал его врасплох. Одо так и замер, на одной ноге, не дотянувшись другой до ступеньки. Сначала он подумал, что слова предназначались ему, но, когда опомнившись, присел за перилами, то понял, что приказ этот был адресован матушке, которая стояла на пороге, готовясь поднять засов. Рядом две служанки жались к стене, испуганно и недоуменно переглядываясь, и топтался озадаченный повар.

Отца Одо не видел: вероятно, тот стоял в дверях кухни. Мальчику внезапно стало страшно: такая спокойная ненависть звучала в отцовском голосе.

Одо на цыпочках вернулся в свою комнату и в смятении остановился у окна, боясь посмотреть вниз.

Он знал, что никто больше не отзовется: соседи справа всем семейством еще вчера отправились за город, а в доме напротив жил лишь старый джиор Фабио. Вот только служанка его ушла на рынок, а сам старик — добрый, но немощный и больной, уже давно не мог передвигаться без посторонней помощи. Был еще Тристан, его камердинер, но тот был почти глух после снежного жара.

Улица, как назло, была пуста. Куда все делись? Вымерли, точно огнедышащие змеи?

Одо не знал, как поступить. Он знал, что ослушайся он приказа отца, гневу не будет предела. Но знал также, что оставить все, как есть, будет неправильно. Нечестно.

Через окно он мог видеть, как в доме напротив Тристан возится в комнате второго этажа, перебирая какие-то склянки на столе. Подойди к окну, дурень, мысленно взмолился Одо. Подойди, выгляни, посмотри, не идет ли дождь. Ну же!

Но тот все суетился в глубине комнаты.

На столе лежали яблоки: служанка утром принесла целую корзинку.

Одо взял одно, подкинул на ладони. И сам поразился простой мысли: если Тристана не докричаться, нужно позвать его иным образом…

Бросок оказался слабым и неудачным. Яблоко шлепнулось, не долетев и до середины площади и покатилось по мостовой, ткнувшись в колено раненому.

Человек вскинул голову — морщась от боли, он углядел в окне испуганного Одо и вдруг улыбнулся и ободряюще подмигнул. Мол, так себе бросок. Можешь и получше.

Одо взял со стола следующее яблоко, отошел подальше, к самой стене, и разбежавшись, швырнул что есть силы. Так игрок в дикий мяч, прорвавшись сквозь оборону противника под вопли трибун и звуки драки делает победный бросок в пылающее кольцо.

Дзынь! Яблоко врезалось в узорное стекло, расколотив его вдребезги, пролетело через всю комнату, чувствительно ударив Тристана в спину. Тот аж подпрыгнул, обернулся, изумленно уставившись на неведомо как попавший в комнату снаряд, и бросившись к окну, выглянул-таки на улицу.

Что было дальше, Одо не видел: он поспешно затворил окно и даже задернул шторку, заслышав шаги на лестнице. Сам шлепнулся на стул и сделал вид, что рисует человечков на листе дорогой бумаги — вещь вообще-то строжайше воспрещенная.

Уши за порчу бумаги ему не надрали. Потому что в этот момент тишина осеннего дня взорвалась громом набата.

* * *

Рамон сидел за стойкой, отчаянно стараясь не клевать носом. Полночный колокол давно отзвонил. В траттории стояла полная тишина: все ушли спать и теперь наверняка уже видели второй, а то и третий сон.

К затее Комара домашние отнеслись (как и предполагал Рамон) без одобрения.

— Что ж, сиди теперь, раз так, — проворчал отец, когда Рамон изложил суть дела. — Карауль, коли вызвался. Ежели вина попросит — держи ключи.

Он мельком, без всякого интереса взглянул в угол, где расположился клиент и отправился на второй этаж.

Гвоздь вздумал предложить Ренато принять участие в ночном бдении, но не преуспел.

— Нет уж! — наотрез отказался вышибала. — Я вчера ночь не спал. Сегодня вроде радость моя не орет, так что пошел я на боковую. Сам управишься!

Так что Рамон остался один. Он запер дверь на засов, подмел пол и уселся на отцовское место, откуда был отлично виден весь зал. Вздумал было заодно проверить счетную книгу, но цифры быстро стали расплываться перед глазами, и Гвоздь бросил это занятие, боясь задремать.

Зал освещен был скудно: Рамон оставил лишь свечку на столике позднего клиента да на стойке, погасив остальные светильники. Вокруг залегли глубокие тени, навевающие сон. Оставалось лишь ждать, а это занятие маятное.

Пялиться на человека было вроде невежливо, но надо же куда-то смотреть? А пятно света в углу поневоле притягивало взор, так что Рамон облокотился щекой на кулак и принялся рассматривать незнакомца. Тот не возражал — он вообще не обращал на Гвоздя ни малейшего внимания, словно того и не было в комнате.

Незнакомец сидел, уставившись в книжку. Он положил ее на стол, чуть ли не под самую свечку, и сидел, вытянув шею и близоруко наклонившись. Порой он подносил к губам бокал, но Гвоздю показалось, что мысли его более заняты книгой, чем дорогим островным вином. Что такое люди ищут в чтении? Нет, понятно, что есть всякие умные книги по ученому делу, всякие там сборники законов, или лекарские травники, или поварские книги. Это уважаемо и понятно. Есть еще сочинения по богословию, какие изучают фламины. Это вообще праведно и правильно. А вот для чего люди читают всяческие странные истории? Комар вот тоже постоянно норовил уткнуться в какую-нибудь книжку: брал взаймы у книгопродавцев или доставал какие-то трижды переписанные копии у приятелей. Гвоздь этого не понимал: даден тебе богами мир, так и живи в нем здесь и сейчас. Зачем влезать в придуманные истории и отдавать свои чувства придуманным героям?

А ведь люди такое еще и пишут…

Незнакомец резко выпрямился, со стуком отставив оловянный бокал в сторону. Гвоздь аж вздрогнул. Человек взял книгу в руку и поднес вплотную к лицу, словно желая убедиться, что буквы не сложились в иной узор и он прочел именно то, что прочел. Выражение его лица изменилось, сделавшись из благодушно-расслабленного таким напряженным, словно он увидел перед собой ядовитую змею.

Чего он такого там углядел? Одо эту книжку перечитывал чуть ли не каждый вечер, но никогда таким не был.

Человек опустил книгу на стол, потер пальцем переносицу… и открыл томик сначала, куда медленнее перелистывая страницы.

Рамон только головой покачал. Чудак человек. Где там носит Комара? Не угодил бы снова в лапы к стражникам.

Сколько еще прошло времени, он не знал, но свечка порядком укоротилась. Человек отложил книгу в сторону и теперь сидел, глядя на огонек свечи. Вид его стал каким-то отсутствующим, словно мыслями человек был не здесь, в темном зале алексаросской траттории, а где-то очень-очень далеко.

А ведь он тоже чего-то ждет, подумал Рамон. Чего же? Когда Комар вернется? Или чего-то другого?

Прерывая его мысли, в кухне послышалось легкое шебуршание.

Мышь, что ли?

Рамон встал со стула, взял свечку и направился гонять серую негодницу.

Он успел лишь шагнуть за порог, как чьи-то сильные руки сдавили его шею и зажали рот.

Рамон рванулся, но руки держали цепко — шея оказалась стиснута мощным локтевым захватом. Кожаная перчатка царапала губы, мешая дышать.

Рамон выронил свечку, но кто-то еще возникший из полумрака успел поймать ее. Огонек выжил, и обалдевший Гвоздь увидел в его свете греардского легионера при полном вооружении.

Легионер поднес затянутый в черную перчаточную кожу палец к губам: молчи, парень.

Рамон торопливо закивал: мол, понял, не дурак. Перчатка чуть отодвинулась.

— Где он? — прошептал второй легионер, тот, что держал за горло, и Рамон, как-то сразу уразумев, о ком идет речь, ответил, едва шевеля губами:

— В зале.

— Что делает?

— Сидит. Вино пьет. Читает.

Легионеры переглянулись.

— Один?

— Один.

— Есть еще другие выходы из дома?

— Нету, — ответил Рамон. — Здесь и через тратторию. Еще только ежели через мансарду…

— Фриц и Гуго уже на крыше, — ответил второй легионер на немой вопрос товарища. — Да и не успеет он через весь дом…

Ну надо же, подумал Рамон, целый отряд на такого тощего типа. Черепицу ведь побьют подкованными сапожищами… Во что ж мы с тобой ввязались, а, Комар?

— Ты кто? — прошептал первый легионер. — Подавальщик? Ты куда шел? Иди назад молча…

В этот момент в дверь траттории трижды ударили — четко, резко и размеренно.

— Именем герцога, отворите!

Легионер подтолкнул Рамона в спину.

— Эй, трактирный мальчик! — раздался насмешливый голос из зала. — Там в дверь стучат! Открывай!

Гвоздь медленно прошел через зал к дверям. В нос ударили запахи дыма и жженой бумаги — краем глаза Рамон отметил, что одноглазый легким жестом поднес к свече письмо (то, что так и не отдал Комару на отправку). Вид у него был самый непринужденный — словно гостей поджидал.

Рамон сдвинул засов. Дверь немедленно толкнули так, что, не попяться он — получил бы по носу. Черная фигура полностью заслонила дверной проем.

Рамон окончательно опешил. Перед ним стоял сам Двуручный Аксель Меллерманн — командор Черного легиона, великан, равного которому по силе в городе не было. Уж его-то не узнать было невозможно: все мальчишки Виоренцы бегали любоваться на ежегодные смотры новобранцев и дворцовые парады, где командору отводилась важнейшая роль.

Командор был в обмундировании легионера, но без лат. Знаменитый двуручник (как говорили, он передавался в семействе уже три столетия) висел за его спиной, поблескивая рукоятью.

Позади Двуручного Акселя маячил еще кто-то, гораздо более мелкой комплекции, зато в собольей мантии и с тяжелой золотой цепью на шее.

— С дороги, — ледяным тоном приказал Двуручный Аксель, и Рамон торопливо отступил вглубь траттории.

Греардец шагнул внутрь, окидывая взглядом помещение. Одноглазый — он сидел все в той же расслабленной позе — поднял голову.

— Аксель! — приветливо произнес он. — Доброй тебе ночи! Я, право, не ожидал, что это будешь именно ты… Такая честь!

— Я был на дне наречения у тещи, — произнес командор. — Мы как раз пели второй заздравный гимн. Ты потрясающе не вовремя, блудный лис. Как и всегда, впрочем…

— Прими мои искренние сожаления, что оторвал тебя от праздничного пиршества. Надеюсь, супруга твоя не сильно огорчилась. Помнится, нрав у нее был далеко не медовый…

— Вы бы о себе беспокоились, джиор Бальтазаррэ! — вступил в разговор второй пришедший. Он вышел на свет, и оказалось, что это осанистый пожилой мужчина весьма почтенного вида.

— И тебя приветствую я, благородный джиор Дамиани! — одноглазый наконец-то соизволил встать со стула. — О судьбе своей пусть беспокоятся те, кого грызет нечистая совесть, я же иду путем честным, пусть и не всегда прямым. Что ж мне тревожиться?

Рамон только рот открыл. Увидеть в своем доме на расстоянии вытянутой руки разом и Двуручного Акселя, и Великого канцлера Дамиани! Мама родная, да что творится-то⁈

— И это говорит тот, на ком висят тяжкие подозрения в государственной измене⁈ — горестно вопросил канцлер.

Одноглазый улыбнулся. Это была очень неуютная улыбка. Рамон поежился и отступил подальше в тень.

— Видят боги, — сказал одноглазый. — Когда-то одного такого подозрения, высказанного в лицо, было бы достаточно для вызова…

Двуручный Аксель нахмурился. Рамон услышал шевеление за кухонной дверью и не успел моргнуть, как оба легионера выбрались в зал: один загородил собой проход в кухню, другой быстрой тенью метнулся к лестнице, отрезая путь на второй этаж.

— Но те времена миновали, — вновь улыбнулся одноглазый. — Я явился, чтобы опровергнуть обвинения, и в знак своей доброй воли…

Он вытащил из ножен кинжал и рукоятью вперед протянул Меллерманну.

— Тебе и отдать не стыдно, Аксель.

Командор слегка хмыкнул, принимая оружие. Канцлер Дамиани недоверчиво смотрел на одноглазого, явно ожидая продолжения.

— Чикветта, Бальтазаррэ, — напомнил Меллерманн.

— Какая чикветта, Аксель⁈ — изумился одноглазый. — На что она мне теперь? Костоправы не уверены, что я ложку смогу держать,а ты «чикветта». Вот, смотри.

Он отвел полу плаща, показывая, что при нем нет иного оружия.

— А бегаю я скверно уже лет восемь, сам знаешь. Так что уйми ребят — драпать мне не к лицу и не по нраву.

Аксель Меллерманн кивнул и убрал кинжал себе за пояс. Легионеры, однако, остались на месте.

— Что ж, я в вашей власти, почтенные джиоры, но прежде чем, вы ее примените, прошу минуту внимания. Я, как вы уже поняли, предаю себя правосудию, добровольно и с чистым сердцем. Но вот беда, во время оно я сделался держателем одной премилой вещицы и, думается, сейчас самое время передать ее в надежные государственные руки, где она не сгинет бесследно. Такие как твои, джиор Серджио.

Одноглазый положил на стол плоский футляр.

— Итак, почтенные джиоры, перед вами Цветок Печали, законной владелицей которого является благородная джиори Лаура Маррано ди Гвардари. Поскольку сия джиори отказалась принять обратно свое имущество, что и подтвердила собственноручным письмом…

На стол легло письмо.

— … то я добровольно передаю сию реликвию обратно в казну, в чем беру в свидетели вас, благородные джиоры, эту парочку легионеров, что мнутся на заднем фоне, этого благоразумного трактирного юношу, а также его почтенного родителя, которые наблюдает сие представление с галереи!

Гвоздь вскинул голову и только сейчас заметил у перил второго этажа отца — полностью одетого и отнюдь не заспанного вида. Альфонсо Гуттиереш молча поклонился канцлеру и командору, не выказывая ни малейшего удивления ночным вторжением. Как долго он там стоял? Он вообще ложился?

— И чтобы не осталось сомнений… Цветок Печали, джиоры! Лилия Аранты!

Одноглазый отбросил крышку футляра и в свечном пламени в траттории словно засияла вечерняя звезда.

В первый момент Рамон подумал, что видит настоящий цветок — золотистый, с изящными полупрозрачными прожилками по трем лепесткам и тугим полураскрытым бутоном. Но особое, несвойственное живому растению, переливчатое мерцание быстро убедило его, что он видит нечто рукотворное, не оставляющее сомнения в своем благородстве и ценности.

Рамон не знавал драгоценностей дороже речного жемчуга и самоцветов, что продавались на местном рынке. Лавки ювелиров были ему не по карману. Но даже он в своем невежестве, сообразил: на этот сияющий цветок можно было купить всю тратторию, всю улицу, а, может, и весь Алексарос скопом, включая корабли у пристани. Лилия завораживала, заставляя смотреть и смотреть, не отрывая взор…

Канцлер Дамиани шагнул вперед, решительно закрыв крышку футляра. Сияние померкло.

— Ну, Бальтазаррэ, — мягко сказал он. — Что вы в самом деле…

— Всего лишь расставляю запятые в своем приговоре, — улыбнулся одноглазый.

— Может, приступим, — произнес Двуручный Аксель. — Время позднее. Люди устали.

— Я готов, — кивнул одноглазый.

— Именем его светлости герцога Джезарио Второго, я объявляю тебя, джиор Бальтазаррэ Танкреди, граф Феррато, арестованным за неповиновение государственным установлениям Виорентийского герцогства и злонравное своеволие. Ты будешь препровожден в тюрьму до той поры, пока его светлость не решит твою судьбу. — И Меллерманн сделал знак «кухонной засаде».

— Насчет «препровожден», — уточнил арестованный. — Надеюсь, не в прямом смысле? Не пешком через город в гору?

— Карета ждет на улице, — уточнил канцлер Дамиани. Он прижимал к груди драгоценный футляр так, словно боялся, что его сейчас же украдут.

— Бальзам на мои уши, джиор Серджио. Обождите, друзья, — одноглазый сделал знак легионерам, — я не расплатился за вино. Иди сюда, трактирный мальчик!

И он вручил обалдевшему Рамону горсть декейтов.

— За фоларо и за работу твоего друга, — пояснил он. — Когда вернется, скажи, что он и впрямь довольно быстро бегает.

— Но вы же не знаете, доставлены ли письма, — пробормотал Рамон. — Может, они в канаве валяются?

— Одно точно дошло по адресу. И еще, вот это, — он взял в руку томик Виршеплета. — я забираю. Если твой приятель желает вернуть книгу, пусть послезавтра придет в мой дом на Шалфейном перекрестке. Удачи, трактирный мальчик! Эй, друзья, вы же не станете вязать мне руки — за вас уже постарался лекарь!

Легионеры встали по обе стороны одноглазого. Двуручный Аксель двинулся к двери.

Рамон, провожая всю эту процессию, успел услышать, как канцлер Дамиани негромко говорит арестованному:

— Знаете, Бальтазаррэ, я видел много разного в жизни. Но чтобы человек сочинил донос сам на себя — пожалуй, это впервые…

— Век живи — век учись, как говорил мой наставник в фортьезском магистериуме. Да, могу я попросить об одолжении, джиор Дамиани? Можно апартаменты посуше: у меня жутко ноют кости. Кажется, я ловил удачу, а поймал ревматизм…

— Тюрьмы не в моем ведении, вы же знаете. Но в порядке исключения…

— Буду весьма признателен. И я надеюсь, герцог своевременно узнает о возвращении Лилии…

— Разумеется. Думаю, он вскоре пожелает с вами побеседовать…

— Буду надеяться, что это случится, как можно раньше. Мне есть что сказать его светлости.

На этом государственные люди и арестант покинули тратторию «Бравая мышь». Трактирный мальчик Рамон постоял на пороге, дожидаясь, пока умолкнет скрип колес, затем вернулся в дом, высыпал серебро на стол и уставился на кучку монет ошалелым взором.

Отца на галерее уже не было. Рамон потрогал пальцем остывающий пепел, в который превратилось третье письмо, бездумно плеснул в бокал из кувшинчика с фоларо (там оставалось не меньше половины) и залпом выпил.

Так он и сидел в одиночестве, пока за окнами не зазвучал первый рассветный колокол. А после и второй.

Вино кончилось. Свеча догорела. Наступило утро.

Комар не вернулся.

Глава третья
Путь гонца

— Куда он сгинул⁈

— Быстрый, зараза! Аж в боку режет от бега…

— В кусты загляни!

Сквозь густые зеленые заросли просочился луч света от фонаря. Одо, скорчившийся на дне пустой фонтанной чаши, зажмурился, представив, что-то вот-вот на плечо упадет тяжелая длань и выдернет его из убежища. Однако свет — он ощущался и сквозь прикрытые веки — проскользил мимо и отодвинулся.

— Да здесь терновник сплошной. Не пролезешь. Дальше пробежал…

Шаги и голоса отдалились, а после и вовсе смолкли. Повезло, спасибо Благим!

Одо обождал еще пару минут и рискнул выбраться из чаши. Лег на живот и, не щадя одежды, быстро прополз под шипастыми терновыми ветвями к пролому в стене. Узкую щель снаружи полностью скрывали терновник и плющ. Не знаешь — ввек не найдешь. Одо знал. Он вообще изучил квинту Черрено почти так же как родной Алексарос: здесь когда-то жил его дед — еще до того, как перебрался в усадьбу под Таорой, подальше от столичной суеты. Здесь же неподалеку располагалась «школа вольной науки», в которой Одо проучился шесть лет, старательно делая вид, что готовится пойти по стопам отца и поступить в Фортьезский магистериум на курс законоведения.

В этом самом терновнике он, бывало, отсиживался, избегая нагоняя от наставников по арифметике и логике, и развлекал себя чтением книг из обширной дедовской библиотеки. Брать рыцарские романы и поэмы домой он опасался: отец сделался ярым противником такого чтения и уже в открытую спорил с дедом о воспитании наследника. Кто бы подумал, что давнее убежище так пригодится…

«Люди Дамиани попытаются тебя задержать и расспросить. Если это произойдет, не препятствуй и отвечай честно. Не бойся — они тебя не тронут. Но по мере сил постарайся избежать такого поворота событий, ибо второе письмо так же требует доставки».

Что ж, намек Одо понял и дал деру, как только письмо очутилось в ладони канцлерского мажордома. Тот слегка поменялся в лице, увидев оттиск на сургуче и кивнул крепким молодцам, но Одо предусмотрительно скромно мявшийся у двери, задал такого стрекача, что успел проскочить в ворота и пробежать половину улицы, прежде чем преследователи опомнились.

Теперь следовало преодолеть Терновый разлом и взобраться на соседний холм, где начиналась квинта Сальвиа. Туда, на Шалфейный перекресток, было адресовано второе письмо.

Нормальные люди белым днем шли по Терновому мосту без малейшего затруднения.

Но сейчас на дворе была ночь, а на мосту — стража, дел с которой Одо иметь не желал. Оставалось два пути: либо дальше вглубь квинты Черрено к самым Серым воротам, где Терновый разлом сужался и обе квинты соединялись обычной улицей, либо вниз, в терновник.

Первый путь был обычным, но долгим и не лишенным опасности новой встречи с городской стражей или людьми канцлера. Второй…

Одо замялся. Лезть вниз он побаивался. Терновый разлом образовался за много лет до его рождения во время Первого великого землетрясения, когда гребень холма, соединявший две квинты враз ушел в недра земные, оставив после себя глубокую трещину. Засыпать ее не стали — строиться по местам, столь явно отмеченным Печатью Земного гнева, считалось очень дурной приметой. Люди считали, что должно пройти не менее ста лет, прежде чем земля успокоится и затянет свои раны. А когда Второе землетрясение еще углубило трещину, все разговоры о застройке увяли сами собой.

Годы шли. Разлом медленно, но верно обрастал терновником, диким виноградом и сказками.

Говорили, что там когда-то после землетрясения обнаружили то ли клад, то ли какие-то старые развалины, но когда любопытные приблизились, с обрыва сорвалась куча глины и камней и едва не погребла под собой всю компанию. Место, как водится, все дружно забыли. Как отшибло. Еще говорили, что в ясные весенние ночи внизу иногда мерцают странные нездешние огоньки. Однажды, когда такие сплетни усилились, префектор выслал отряд стражи. Из разлома извлекли кучку бродяг, после чего огоньки исчезли, и сплетни понизились до обычного уровня. Мальчишкой Одо с приятелями не раз спускался туда и не нашел ничего особо примечательного: трава, сонмы бабочек, шустрые ящерки и невероятно много колючек, продираться сквозь которые в темноте у него не было ни малейшего желания.

Одо отошел от спасительной дыры в стене и присел на краю обрыва, скрывшись в густой траве. Тишина и покой. Даже псы спали. В Черрено селились многие состоятельные горожане, немало было и знати, так что покой здесь ценился. Черная полоса терновника широко тянулась перед ним, слегка шелестя листвой. В небе плыл окрепший, наевший серебро месяц — до полнолуния оставалась лишь пара-тройка дней.

На противоположной стороне вставали черные силуэты зданий. Одо видел острый шпиль святилища Матери-трав-над-Бездной. Спускаться или нет? Может, все же получится пробраться через мост? А если поймают? Оказаться у столба Одо не желал. Может, все же кружной дорогой? Далеко и муторно, да и ноги что-то гудят…

Словно разрешая его сомнения, в глубине разлома защелкал соловей. Его песня беззаботно летела над терновником. Слева отозвался другой, а спустя пару минут со стороны святилища выдал раскатистую трель третий певец.

Разве может быть настоящая опасность здесь в жаркой ночи, когда лунный свет льется над спящим миром, когда звезды так ласковы, а соловьи столь беспечны?

Комар решился.

Путь оказался неожиданно легким. Одо отыскал едва различимую тропку — несомненно, ее протоптали нынешние школяры, жаждущие приключений, и осторожно спустился вниз, натянув шапочку на уши, чтобы не оцарапаться. Лунный свет сквозил сквозь листву. Мерцали звезды. Глаза как-то мало-помалу привыкли и вскоре Комар почти не спотыкался о кочки и не врезался в цепкие ветви, а довольно бодро продвигался по дну разлома.

Соловьи щелкали все так же беспечно и призывно.

Примерно на половине пути через овраг тропа исчезла среди травы. Почва под ногами сделалась топкой: где-то здесь тек ручей, и школяры обычно не совались на его берега. Комар с удвоенной осторожностью двинулся вперед, опасаясь оступиться и сверзиться в воду. Как назло, ветви терновника вновь опустились так низко, что пришлось согнуться в три погибели. Одо чуть ли на карачках пробирался по берегу, когда впереди мелькнул освещенный прогал. И свет, маячивший среди кустарника, отнюдь не напоминал лунный.

Комар подобрался ближе и присмотрелся. По крошечной полянке, со всех сторон окруженной терновником, ползало и копошилось, покачивая фонарем, некое темное согбенное существо.

Одо обомлел. В первый, самый жуткий момент он подумал, что по его душу явилась Молчаливая Эрра, Безгласная Жница, Пресекающая Пути, что единым движением альмеронового серпа перерезает жизненную нить и отделяет душу от тела. Именно так ее и изображали: скрюченная черная старица с серпом в одной руке и фонарем в другой. Некоторые добавляли зашитый рот, как знак обета молчания, и делали руки тонкими и неестественно длинными, будто паучьи лапки. Однако фламины считали таковые изображение непозволительной ересью.

Но тут фигура распрямилась, и стало понятно, что это человек с довольно прямой спиной. И, судя по общим очертаниям фигуры, пусть и скрытой долгополым плащом, скорее всего мужчина. Скорее всего, ибо лицо его, словно у злодея в истории о Данне Ортийском, было скрыто капюшоном с прорезями для глаз.

Человек опустился на одно колено, поставил фонарь наземь и уверенными движениями принялся жать траву вокруг себя, что-то нашептывая под нос.

Травник, с облегчением понял Одо, чувствуя, как отлегло от сердца. В квинте Сальвиа располагалась гордость и слава Виоренцы — старейшая в Тормаре Лекарская школа, по соседству с которой жили многие врачи и травники. Да там даже улицы называли в честь трав и пряностей.

Вот только почему он собирает травы здесь? При школе есть теплицы и аптекарский огород. И отчего он скрыл лицо этим странным капюшоном?

Может, не желает, чтобы его видели за таким занятием? А может, зелье какое колдовское готовит? Комар смутно слышал, что каждая трава должна быть собрана в свой срок да еще с кучей ритуалов.

Ну да и ладно. У каждого свое ремесло. Трудится человек и нечего его отвлекать. Одо скорчился за кустом, надеясь, что травник вскоре отдалится от его убежища, и можно будет беспрепятственно двинуться дальше.

Текли минуты. Поблескивал серп, и корзинка быстро наполнялась. Одо нетерпеливо ерзал, осторожно растирая голени. Снова напомнили о себе отбитые Бельчонком мышцы. Вроде бы и растирал днем каким-то выданным джиори Беллой снадобьем, но вот пробежался и вернулась боль.

— Выпусти меня, — голос раздался внезапно. Одо вздрогнул и поспешно съежился, озираясь. Он никого более не видел, но голос, тяжелый и гулкий, казалось, шел из-за черного камня, одиноко высившегося посреди поляны.

— Спи, — проворчал травник, подняв серп. — Не твое время.

— Выпусти, — повторил голос.

— Я сказал, ступай назад. Зачастил ты. Надоешь скоро.

— Дай выйти. Дай увидеть луну. Я чувствую, как она наливается, и сладкий яд ее тревожит мои сны. Я не усну и не дам спать тебе. Этого желаешь?

Травник отставил корзинку в сторону и сел наземь, положив серп на колено. Где он, думал Комар, тревожно обшаривая взглядом заросли. Где второй? Спрятался за камнем?

— Я все равно не буду спать, пока ты поблизости. И она еще не вызрела, — ответил травник. — Всякий яд имеет свои свойства. Он должен быть правильно составлен, вовремя смешан и должным образом выдержан. Иначе цена ему — медяк.

— Не смею спорить с твоим опытом. Но я чую, как сила луны растет и поет в траве. Выпусти, покуда имеешь власть. Когда-нибудь ты не сможешь удержать меня, и я выйду на эти улицы сам. Этого желаешь?

— Найдется иной страж. Я позабочусь.

— Никто не осилит. Если бы нашелся, ты бы не медлил.

— Замолчи. Пойди прочь.

До Комара донесся едва различимый гортанный смешок.

— Если прогонишь меня, не узнаешь тайны.

— Да какие у тебя теперь тайны…

— Но я все еще слышу сирингу, блуждая по кругам. А ты нет и никогда не слышал. Вся твоя мудрость лишь от ума, а этого всегда недостаточно.

Человек в капюшоне помолчал.

— Говори, — наконец произнес он. — А я решу, стоит ли твоя тайна моей бессонницы.

— Не пойдет. Я скажу и ты выпустишь меня. Поклянись своей надеждой. Своей гордостью. Своей местью. Эту клятву ты не нарушишь.

Травник, помедлив, кивнул и поднял руку с серпом.

— Не нарушу. Говори.

— Лабиринт пройден.

Серп дрогнул в руке, и она опустилась.

— Что ты сказал⁈ — даже Одо уловил потрясение, прозвучавшее в голосе травника.

— То, что ты слышал. Было две попытки. В одну ночь, представляешь? Первая сорвалась. А вот вторая…

— Где⁈ Кто⁈ Отвечай!

— Не знаю. Не забывай, у лабиринта свое время и свои расстояния. Они зашли через разные врата. Но тот, кто шел первым, заблудился почти сразу и едва вернулся. Что-то сорвалось. А тот, кто пошел вторым… он знал путь.

— Никто не знает путь.

— Не знает. Я вот не знал. Замешкался на миг дольше, чем следовало. Оступился. И теперь ты сторожишь меня. Или я позволяю тебе меня сторожить. Когда-нибудь мне надоест…

— Не забудь предупредить меня. Я перережу тебе глотку этим серпом.

— Не сомневаюсь. Не забывай — это не поможет. Но мы отвлеклись. Тот. Или та — я ведь не знаю, мужчина или женщина, то были — ворвался в лабиринт, точно пущенная стрела. Черные камни испугались. Они убирали ловушки. Они прятали зубы, не решаясь укусить. Сдается, они что-то поняли. Они умные, в отличие от нас с тобой.

— Я не верю, что ты не узнал, кто это был.

— А я в сотый раз говорю тебе: для лабиринта нет разницы: мужчина, женщина или ребенок. Лабиринт чует силу и ярость. Человек для него лишь отблеск пламени на грани камня. Важны только жар и стремление. Возможно, я бы смог узнать его или ее по жару, но не факт. Люди в дневном мире, точно искры на ветру. Здесь нужен особый талант. У меня в отряде был паренек-ксокас: он чуял всплески Язвы. В воде, в земле, в человеке. Без альмерона. Без амулетов.

— Ксокас в отряде? Ты всерьез⁈ Ты взял в отряд человека окраин?

— Я же говорю, он был безбрежно талантлив. Помнишь кардинала Вальроцци? Это он его раскрыл. Прямо в день конклава.

— А тебя? Тебя он тоже раскрыл, когда пришло время?

До Одо вновь донесся смешок.

— Не успел. Одна очень ловкая тварь прижгла его своим языком. Пришлось оставить парня на плато. Прямо под Стеной Ветров. То, что отметила Язва, остается в Язве. Таков закон.

— И Терпеливые боги Окраин не покарали тебя?

— На то они и терпеливые. Дождались своего часа и нанесли удар. Теперь наверняка смеются.

Одо ущипнул себя за начинавшую деревенеть ногу. Беседа казалась одновременно непонятной, опасной и притягательной, ибо велась о тех материях, о коих принято говорить лишь шепотом.

Наступила тишина. Потом вновь раздался гулкий голос.

— Ты каждый раз так жадно слушаешь меня, тюремщик мой, что я порой забываю, что ты лишь теоретик. Пожалуй, я даже рад, что именно ты держишь цепь. Какая жалость, что я уже не смогу взять тебя за Врата Тумана… Тогда бы ты понял, что Язва совершенна. Это самое прекрасное, что существует в нашем плоском, бесцветном, унылом и подлом мире. Как же я жалею, что тогда отдал приказ задержать кардинала. Как беспросветно я был глуп и как горько было прозрение…

Сейчас в голосе звучали иные, мечтательные и грустные ноты. Говорящий словно тосковал о навеки утраченном. Но травник оказался безжалостен.

— Не заговаривай мне зубы. Мне пора. Дело не терпит.

— Да, страж мой. Я чую: твоя трава вянет. Еще немного, и она станет непригодной для зелья. Но прежде исполни обещанное.

Человек в капюшоне поднялся на ноги и снова поднял серп.

Дальнейшее показалось Одо безумным видением. Человек провел острием серпа по камню, словно выскребая замысловатый узор, который на миг вспыхнул алым и тут же исчез.

Камень на миг словно бы расплылся, очертания его размылись и задрожали. Одо моргнул, и вдруг понял, что это вовсе не обман зрения и не игра зыбкого лунного света.

Камень шевелился. Одо оторопело смотрел, как кусок гранита медленно обретает очертания лежащей человеческой фигуры. Вот человек встал на четвереньки, затем на колени, распрямил спину и медленно, словно преодолевая невыносимый вес собственного тела, поднял над головой руки.

Все тело его от шеи до лодыжек обвивала тусклая светящаяся алым нить, тянущаяся словно бы из пустоты. Она казалась очень тонкой, но человек явно не мог ни разорвать ее, ни скинуть.

Травник извлек из кармана плаща малые песочные часы и поставил наземь.

— Пей свое лунное зелье. Времени тебе, пока сыплется песок.

— Ты так щедр, тюремщик мой. Сделай еще одну милость — погаси свой фонарь.

Травник что-то проворчал, но исполнил просьбу. Снова сделалось почти темно и совсем тихо.

Человек-из-камня стоял на коленях, обратив лицо к лунному свету, игравшему меж листвы. Казалось, цепь на его теле слегка мерцает багровым светом.

Одо, ошарашенный всем увиденным, скорчился в три погибели, не зная, что делать дальше. Он боялся шевелиться, он боялся даже дышать поблизости с этим… с этим…

Песок бесшумно сыпался из колбы в колбу.

— Ты, что прячешься в терновнике. Я тебя вижу.

Эти слова будто взорвались у Одо в голове. Он дернулся, будто попавший в силки заяц. Шапочка слетела. Ветки вцепились в волосы.

— Стой, где стоишь. Не двигайся, иначе он тебя заметит.

Одо замер, точно мышь под метлой. Человек-из-камня все так не отрывал взора от луны, но его голос, его гулкий, страшный голос ворочался в мозгу, словно змея, расправляющая кольца.

— Ты пришел послушать соловьев? Зря. Соловьи — продажные твари. Будь моя воля, я свернул бы шею им всем. Соловьи усыпляют, соловьи погружают в вечные грезы, навевая мысли, что мир идет правильным путем. Но это лишь глупая сладкая ложь, вязкая, точно болотная тина.

Я видел мир настоящим. Он прекрасен, дик и безжалостен. В нем нет дороги. В нем нет правды и справедливости, но есть истина, острая, точно лезвие ножа. И ты, чтобы выжить, вынужден минуту за минутой, час за часом оставаться полностью чутким, полностью неспящим, полностью живым. Бежать по лезвию ножа и не бояться крови. Подыматься над собой прежним, растаптывать себя, чтобы собой остаться.

Это невероятно выматывает, когда идешь впервые. И были те, кто чудом уцелев, выйдя в этот пошлый мир, начинали плакать от счастья, что вернулись. Слабые, глупые люди! Но были и другие. Они смотрели вокруг невидящим удивленным взглядом, и я чувствовал, как в душе такого человека сдвигаются жернова, перемалывающие его прежнего в муку, в пыль, в искрящийся песок. Человек создавался заново сам из себя — это ли не величайшая из тайн мироздания? И так раз за разом. Круговорот возвышения и падения.

Никто не возвращается из-за Врат Тумана прежним. И каждый вернувшийся, достойный себя нового, грезит о возвращении, ибо не денег они жаждут, не славы, но лишь бесконечного преображения и рождения из самого себя, словно беррирской горящей пыльной твари Беан-Ашеф… Если бы проклятая сиринга не позвала меня, если бы не сбила с пути… не увела в лабиринт… если бы я успел…

Что он такое говорит, перепугано думал Одо. Как может человек родиться сам из себя? Он пытался сопротивляться, пытался выкинуть этот голос из своего разума, но тщетно. Слова завораживали, и Одо внимал против воли.

— Но я еще успею… игра еще не закончена. Пока есть под луной кровь винограда, она не закончится. Горькая кровь винограда — прекраснейший яд, дивная погибель, жидкий огонь. Кровь винограда, кровь каменного сердца, что бьется по сию пору.

Человек-из-камня внезапно запрокинул голову, точно вслушиваясь.

— Вот она… Поет…далеко, но поет. Слышишь? Нет. Радуйся.

Одо слышал лишь гулкий голос, что сам тек в уши, и назойливую соловьиную трель.

— Когда-то я верил, что способен изменить мир. Бред. Мир не меняется, он скручен в кольцо, он змий, вечно грызущий свою плоть. Никто не изменит ни песчинки, никто никого не спасет и не защитит. Все обрушится, сойдет на нет и начнется заново. Мир проклят, и сейчас проклятье его стоит на пороге и стучится в двери. Проклятье поет голосом сиринги, мальчик.

Когда она поет, ты можешь не услышать. Счастье твое, коли так. Ты можешь не отозваться. Но если отзовешься, то весь этот мир взглянет на тебя, и ты уже не отвертишься. Радуйся — тебе не придется выбирать.

Радуйся и живи, покуда можешь.

Найди кровь винограда, мальчик. И я отдам тебе золото. Любишь золото? Все живые любят. Здесь полно старого гордого золота. Я готов заплатить меру золота за каплю горькой виноградной крови. Две меры? Или три? Десять? Без разницы.

Он резко повернул голову, и Одо вдруг ясно, точно днем, увидел его глаза.

Они казались мерцающими и совершенно прозрачными, с огромным бездонным зрачком, распахнутым прямо в ночь. Одо не вынес этого взгляда. Он вскочил и бросился бежать, не разбирая дороги, напрямик через терновник по топкому берегу через ручей, лишь бы прочь, прочь, прочь…

В голове, замирая, звучало:

— Настанет ночь, я выйду на эти улицы и возьму сам. И эти птицы замолчат…

Одо не помнил, как пробежал остаток пути. В себя он пришел лишь в конце подъема в гору, почти у старого святилища, отгородившегося от Тернового разлома кирпичной стеной. Кладка была старой, прочной, но уже покрытой щербинами, так что Одо без труда перелез через стену и шлепнулся в густую траву по ту сторону. Так, почти не двигаясь и тяжело дыша, он пролежал какое-то время, все время прислушиваясь: не гонится ли кто. Но все было спокойно. Никто не ломился сквозь терновник, чтобы поймать его за шиворот и утащить вниз.

Постепенно дыхание выровнялось, и Одо обрел способность мыслить. Правда, это не слишком помогло принять все случившееся. Превращение камня в человека лежало за пределами всего разумного и отмеренного Девятерыми людям и…

А было ли тот человек-из-камня человеком? Одо вспомнил голос, сам собой возникающий в голове, и страшные глаза, и усомнился в этом. Нет, ни один человек не способен быть таким жутким…

Но что тогда? Что он такое?

Единственное, что он понял: существо из камня было каким-то образом связано с Язвой — проклятым местом в глубине Ламейи, местом, где законы мира человеческого переставали существовать, и действовали силы жуткие и непостижимые. Там жили существа, которым не было имен в людском языке, там, у Врат Тумана рождались гнилые ливни, что терзали север осенью и зимой, там молнии били из тверди в небо, а ветра скручивались в воронки и гнались за людьми, чтобы вобрать в себя.

Говорили, что там можно взлететь, точно птица, и можно утонуть в земле, что там не режет металл и может убить пушинка, а деревья имеют рты и смеются, и пьют кровь, что там нет дня и ночи, нет солнца и луны. Проклятое место, сотворенное демонами.

Обычный человек в Язве бы не выжил и пяти минут. Единственные, кто отваживался туда пройти были ловцы тварей — воины древнего братства, основанного в честь Победителя Чудовищ, Непреклонного, когда-то на Заре Времен изгнавшего Тварей в глубокую котловину Язвы. Он же сделал так, чтобы Занавесь Тумана была столь плотной, что по-настоящему опасные существа, не могли ее покинуть. Бродильцы, летучие крысы и прочие мелкие твари в расчет не принимались — они появились на свет из-за отравления соседней с Язвой земли и воды, ибо всякая бочка порой подтекает, пока бондарь не законопатит щелки.

Язва существовала всегда, и люди сжились с опасным соседством. Не набирай воду после заката и не пей из незасеребренного источника, не смотри в глаза бродильцу и отгоняй его уксусом, запирай кур и уток под кровлю, чтобы не привлечь летучую крысу. Не скупись на должные травы в курительницу, чтобы изгнать дурной воздух в сезон дождей. Соблюдай правила и сможешь жить, избегая большинства неприятностей.

Как можно представить такое существо, здесь, столь далеко от Ламейи, чуть ли не в сердце города? Оно не могло сюда проникнуть: здесь же и святилища, и серебро, и древние фонари в храме Победителя Чудовищ.

Одо не считал себя слишком благочестивым человеком, но сейчас он несомненно нуждался в поддержке кого-то, неизмеримо более сильного и мудрого.

Комар выбрался из травы и по мощеной истертыми булыжниками дорожке направился к святилищу.

Этот дом Матери Трав считался чуть ли не самым старым городским святилищем. Каким-то чудом он пережил все землетрясения почти без вреда. Приземистое здание само словно ушло в землю на половину фундамента и чтобы пройти через увитую плющом резную арку нужно было спуститься по ступенькам. Двери, разумеется, были не заперты.

Одо прошел через отгороженный четырьмя колоннами притвор в главный зал. Здесь было полутемно — светильники по стенам почти прогорели: масло рассчитывали так, чтобы огоньки один за другим гасли перед рассветом, дабы первая служба прошла в полумраке при постепенно нарастающем естественном свете.

Перед статуей Благой Инфарис, Матери Трав, лежали свежие букеты, перевязанные зеленой лентой и стояла мисочка с жертвенным зерном. Завтра его скормят курам и уткам, чтобы лучше неслись. На порожке у ног статуи стоял горшок с растущей петрушкой. На горшке было клеймо Лекарской Школы — не иначе притащил как подношение школяр, боявшийся экзамена.

Одо посмотрел на изваяние Благой Инфарис. Оно тоже было древним — может, даже ровесником самого святилища. Фигура женщины в длинном одеянии с венком на голове и колосьями в руке казалась угловатой и и не слишком изящной, но в тоже время наполненной выразительностью и силой. Все женщины, садовники и лекари Виоренцы считали Мать трав своей покровительницей, а земледельцы и виноградари со всей округи спорили за честь провезти по весне Инфарис на своей воловьей упряжке по окрестным полям.

Мать Трав-что-цветут-над-Бездной, защити меня от зла.

Комар взял из корзинки пиниевую шишку и положил на угли, тлеющие на жаровне рядом со статуей. Так делали те, у кого не было возможности купить смоляную палочку. Говорят, если Благая сочтет недостойным человека, предлагающего подношение, то огонь погаснет, но на памяти Одо такого не случалось ни разу. Вот и сейчас угли радостно встрепенулись, и потянулся горький дымок.

Он точно пробудил Одо от кошмара и вернул в реальность. Комар прислушался. Ночь повернула к утру. Улица мирно спала. Где-то вдали послышались голоса и смешки: видать, подгулявшие школяры, живущие при школе, возвращались домой откуда-нибудь из Латарона. Следовало поспешить, если он и впрямь желал доставить послание и вернуться к утру.

Он поклонился и оставил Инфарис в мире и покое ее дома.

Ворота были открыты. В святилище любого из Трех Благих, ведущих человека по его земному пути, можно зайти в любой час дня и ночи. Снаружи ждал привычный мир улиц и булыжных мостовых, и Одо торопливо шагнул ему навстречу.

Он сунул руки в карманы и только сейчас понял, что потерял письмо.

Сказать, что Одо растерялся — не сказать ничего. Где он выронил письмо? Когда сидел надразломом, оно точно было в кармане — он проверял. Значит, либо когда крался по топкому дну, либо когда бежал, не чуя под собой ног.

И что теперь делать?

Искать пропажу? Да ни за что! Одо знал, что не сунется больше в терновник ни за какие коврижки. И так еле ноги унес…

Вернуться и покаяться перед клиентом? Но сознаться в своем разгильдяйстве было стыдно, а солгать, будто письма доставлены — страшновато.

Внезапно в голову Одо пришла простая мысль: если нельзя доставить послание письменно, почему бы не сделать это на словах, как гонцы древности? Что там было? Сначала строфа из Виршеплета, затем обращение к «королеве снов и сердец», а в конце — двусмысленное упоминание о постели. Послание было несомненно обращено к женщине. Неужели она не войдет в положение несчастного курьера?

Приободрив себя такими рассуждениями, Комар отправился наконец в дальнейшее путешествие по ночным улицам квинты Сальвиа.

Квинта Сальвиа была старой, но, как ни странно, самой зеленой частью города. Остатки древнего борго, что когда-то стоял на вершине Шалфейного холма в месте слияния Ривары и ее притока — речушки Тармы, давно ушли под землю, город разросся, в конце концов шагнув и через большую текучую воду, и в черте Виоренцы оказались все те маленькие рощицы, что пятнали зеленью окрестные пригорки. Часть, разумеется, вырубили на дрова, но за остальное грудью встала Лекарская школа, и теперь то и дело на пути Комара появлялись купы деревьев, стиснутые каменными заборчиками или стенами домов и усадеб. Эти тенистые уголки дышали слабой прохладой, чуть облегчая духоту.

Комар, сторожась, переулками выбрался на улицу Кипарисов — центральную дорогу, что соединяла квинту Сальвиа с Замковой площадью. Впереди уже виднелся Шалфейный перекресток, где в сердце дорог высилась статуя герцога Просперо, учредившего Лекарскую школу и написавшего для нее устав — Правила Просперо, по которым и по сию пору жили обитатели сего заведения, да и все члены ученой корпорации.

Но Одо туда не пошел. Повинуясь полученным указаниям, он перед перекрестком свернул в узкую боковую улочку, где не горел ни один фонарь, а стены домов высились, точно отвесные скалы. Кое-где сквозь стены перевешивались плети дикого винограда и лоретийской ежевики.

В полной тишине Комар добрался до третьего по счету дома. Тот ничем не выделялся среди соседей — тот же рыжевато-бежевый известняк, то же узкое крылечко с плоской плитой порога, в которую была вбита железная скоба — чтобы зло не проникло в дом. Дверь — крепкая дубовая, с тяжелым медным кольцом в виде оскаленной собачьей головы — тоже не привлекала внимания.

Но было кое-что приметное. Соседние дома спали, но это жилище бодрствовало. Сквозь приоткрытые ставни виднелся свет и движущиеся тени. Одо показалось, что он слышит голоса.

Набравшись смелости, Комар взялся за дверную ручку и постучал ей трижды. Он надеялся на скорый ответ, но время шло, и никто не спешил отворить гонцу врата.

Одо повторил попытку. Послышались торопливые шаги.

— Да кто там еще? — воскликнул раздраженный женский голос.

Скрипнул засов, дверь распахнулась, и на порог, чуть не столкнувшись с Комаром нос к носу, выскочила девушка с фонарем в одной руке и кочергой в другой.

В первый момент Одо заметил лишь ее глаза — дикие глазищи, рассерженные, точно у кошки, которой прищемили хвост. И выражение лица у нее было неласковое: вот-вот отоварит прокопченной железякой.

Одо отшатнулся. Девица приняла это как знак поражения и надменно вздернула нос. Она подбоченилась и угрожающе наставила кочергу на Комара.

— Тебе чего? — быстро спросила она, изумленно изогнув тонкую черную бровь.

— Я… я принес послание для джиори Мелании Рамирес, — промямлил Одо, мучительно соображая, неужели именно этой дикой кошке адресовано потерянное письмо.

— Послание⁈ Давай сюда!

— Э… личное, — ответил Комар, решив, что на «королеву снов и сердец» девушка не тянет.

— Мама занята. Рожает мне сестру. Или брата. Пока не родит, не поймем.

Одо озадачился. Такой поворот дела он никак не мог предусмотреть.

— А… ты?

— Я Шеад, — ответила девушка, наполовину отворачиваясь от Комара и вслушиваясь в звуки из глубины дома, но не опуская кочергу. — Желаешь — жди, но ждать можно долго. А лучше отдай письмо и топай отсюда.

Наступил щекотливый момент. Комар в нерешительности покусал губу.

— Я не могу отдать, — признался он. — Я его потерял.

Девчонка округлила на него пронзительно-зеленые глаза.

— Как это потерял⁈ Ну ты и растяпа!

Одо почувствовал, что краснеет — и скорее от раздражения, чем от смущения. Что она себе позволяет!

— Не страшно, — с деланной бравадой заявил он. — Я же могу рассказать содержание…

— Так ты его прочел⁈ Ну ты и наглец!

Кочерга угрожающе ткнула в пространство. Сумасшедшая, право слово!

— Я… нет, ты не поняла! — запротестовал Одо. — Я же его писал…

— Писал⁈ Ты⁈

— Потому что я писарь! Мне поручили написать письмо под диктовку и отнести. Я потерял, но запомнил и могу все пересказать! Слово в слово!

Одо выпалил все это одним махом, пока девушка не обозвала его еще кем-нибудь обидным и не огрела кочергой. Шеад закусила губу.

— Это кто же тебе диктовал?

— Высокий темноволосый мужчина. У него один глаз и сломана рука. Он запечатал письмо печаткой с вьющимся растением и буквами Б. А. Т.

Кочерга опустилась.

— Баштар? — словно бы с недоверием переспросила девушка. — Он ведь назвал свое имя?

— Не назвал, но…

Девчонка сорвалась с места и со словами: «Мама! Баштар вернулся!» унеслась во внутренние помещения дома, забыв затворить дверь. Слышно было, как она стуча то ли каблучками, то ли кочергой, несется на второй этаж.

Одо подумал и решил, что может войти. Он перешагнул через порог.

Внутренний крытый дворик был квадратным и очень маленьким. Место, где обычно богачи устраивают питьевые фонтанчики и ставят статуи, а зажиточные горожане — горшки с цветами, украшала одинокая фигурка, вырезанная из дерева. Украшала — громко сказано, ибо такой уродец, по мнению Одо, мог лишь испоганить вид жилища.

Маленький человечек с огромными звериными ушами, сидел, полусогнувшись, и пялился на дверь и заодно на Одо. Черты его лица были грубы и напоминали и зверя, и человека одновременно, а вместо рук были крупные лапы, напоминающие собачьи. А еще у него был пушистыйхвост.

— Бродилец, что ли? — пробормотал Одо. Это ж додуматься надо — ставить статую бродильца в доме! Извращение какое!

— Сам ты бродилец, — раздался голос за спиной. — Это мурар. Лисий братец. Защитник дома.

Девушка вернулась быстро и бесшумно. Поставила кочергу на подставку у очага и деловито бросила на пути Одо тонкую, словно кружевную, цепь из черного металла.

— Перешагни, — приказала она. Одо, недоумевая, повиновался.

— Ты чего?

— Теперь выпей, — пропустив мимо ушей его слова, потребовала она и протянула Одо стакан.

Он удивился и недоверчиво поднес стакан к носу. Вода пахла зеленым диким лимоном, растертым с чем-то сладковатым.

— Зачем?

— За делом! Если ты человек, вреда тебе не будет. Пей или вали прочь!

Одо глотнул — жидкость и впрямь оказалась настоянной на горьковатом лимоне водой с мятой и медом. Он внезапно понял, как его мучает жажда, и залпом допил до дна.

— Не шеул, — успокоенно пробормотала девушка. — Конечно, нет, но надо же было убедиться.

— Что такое шеул?

— Вор душ, — пояснила девушка. — Бродит под дверьми домов, когда женщины рожают, и крадет свежие души, заменяя на гнилые и пустые. А как жить жизнь с пустой душой? Ужас. Не знал раньше?

— Впервые слышу, — признался Одо. Девушка явно не былавиорентийкой, но ни легкий акцент, проскакивавший в речи, ни странные обычаи Комару знакомы не были. — А цепь?

— Гневное серебро, — бросила девушка, подбирая цепь с пола и обвивая вокруг талии, словно изящный тонкий пояс. В дальнейшие объяснения она не вдалась.

— Давай говори, писарь, — потребовала она. — Мама разрешила. Только слово в слово!

Одо зачитал строфу из Виршеплета. Девушка покивала, ничуть не удивившись. Видимо, это был условный знак, смекнул Одо. Он перешел к прозе, с легким смущением продекламировав последнюю фразу.

— Простыни, — хмыкнула Шеад. — С ароматом гвоздики?

— Нет, — пробормотал Одо. — Про гвоздику не припомню.

— Конечно, не припомнишь. Это же Баштар. Он не…

Крик ребенка прервал ее слова. Девушка встрепенулась и снова бросилась вверх по лестнице. Признанный человеком Одо огляделся, надеясь обнаружить еще лимонной водицы, не обнаружил, зато внезапно понял, что до жути устал. Ноги просто огнем горели.

Он присел на скамью неподалеку от двери и тут же с неудовольствием понял, что этот самый «мурар» словно бы пялится прямо на него. Ну и мордень, простите Благие! Одо прикрыл глаза, чтобы не видеть деревянного непотребства и…

— Эй! Эй, гонец!

Он торопливо вскинул голову, щурясь на свет и с трудом вспоминая, где находится. Девица безжалостно трясла его за плечо. Деревянный страж ухмылялся из-за ее спины всей своей жуткой лисьей пастью.

— Просыпайся. Не в таверне.

— Я нечаянно, — сконфуженно пробормотал Комар, покачивая головой. Шея затекла — просто жуть!

Шеад кивнула, чуть отступив, и окинула его критическим взглядом с головы до ног.

— Мама сказала ты пантайриос — посланник удачи. Пришел в опасный час с доброй вестью. Как твое имя?

— Одо. Одоардо Бер…

— Только имя, — перебила его девушка. — Одоардо. Одо, нет, это слишком мягко и кругло. Ардо, Дуда, Доар… Вот! Доар! Доар Рамирес — так зовут моего нового брата! Ну, что ты моргаешь⁈ Не знаешь, что детишек называют в честь пантайриосов⁈

Одо только головой покачал. Быстрота, с которой девушка мыслила и принимала решения, сбивала с толку.

— Я… мне нужно идти, — пробормотал он. — Поздно уже.

Она кивнула.

— Пойдем, провожу тебя.

Они прошли к дверям — не к тем, через которое явился Одо, а к другим, малым, выводящим в незнакомый переулок, тенистый и пустынный. Небо светлело, было почти свежо и спокойно. Ночь покидала Виоренцу.

Девушка повесила фонарь на крюк на крыльце.

— Знаешь, что еще делают с гонцами, приносящими добрые вести? — внезапно спросила она. Одо только пожал плечами. У него не осталось сил разгадывать загадки.

Зеленоглазая вдруг приблизилась вплотную, так что Одо различил веселые искорки ее взгляда, и вдруг легким движением положила ладони на его плечи и прижалась губами к его губам. Одо совершенно растерялся, а когда опомнился, миг был уже безвозвратно упущен.

Девушка отстранилась и взбежала обратно на крыльцо.

— Удачи, гонец, — улыбнулась она.

И захлопнула дверь, оставив ошарашенного Комара на улице.

Куда Одо пошел дальше, он помнил с трудом. Просто тащился переулками, пялясь на светлеющие звезды. Все вокруг кружилось так, что Комар уже с трудом разбирал, где сон, а где явь.

Слишком много всего свалилось на него за две эти ночи. Мир словно сорвался с места, заставив события нестись в бешеном темпе. Вчерашняя драка на мосту, вонючая камера префектории, легкие деньги, вскружившие голову сильнее вина, ночной город, обдавший жарой и соловьиными трелями, страшные глаза каменного человека и жуткий голос, сам собой ворвавшийся в мысли…

И губы на его губах — мягкие, теплые губы, подарившие легкий привкус мяты.

Идиот! Он понять не успел, не то что ответить. Вот Гвоздь бы точно не растерялся!

Слишком много для одной краткой весенней ночи. Для одной головы. И для одного неспокойного сердца.

Опомнился он, лишь когда пробил первый утренний колокол. Комар огляделся и понял, что в своей прострации добрел аж до самых Серых ворот. Рассвет румянил небо и городские крыши. Надрывались, приветствуя солнце, петухи. Скрипели двери. Виоренца просыпалась, готовясь к новому дню, полному суеты и рутины.

Из-за ворот раздался требовательный сигнал горна. Стражники оживились, торопливо растаскивая внутренние створы. Слышались команды понимать решетку и отворять внешние ворота. Это было необычно — ведь все городские ворота открывали лишь после второго колокола, дабы горожане не забывали об утренней молитве.

Одо вместе с кучкой ранних пташек, ожидающих возможности выбраться за стены, подошел поближе — полюбопытствовать.

Загадка разрешилась быстро. Как только решетка поднялась, раздалось лязганье подков, и на площади перед воротамипоказались верховые легионеры-греардцы. Алые ящерицы на плащах илатах объяснили все еще прежде, чем Одо разглядел за спинами воинов женщину верхом на тонконогой беррирской лошади.

В город вернулась Саламандра.

Глава четвертая
Призраки прошлого

— Кто так ставит палатку, скажите на милость⁈ Перекосилась вся! У тебя руки откуда растут⁈

Молоденький легионер, недавно зачисленный в гвардию Саламандры, вздрогнул от громоподобного голоса Терезы, опустил топорик, обушком которого забивал колышки, и с умоляющим выражением лица уставился на командира. Капитан Крамер возвел глаза горе, но промолчал. Лишь легонько кашлянул, привлекая внимание.

— Тереза, уймись, — не поворачиваясь, сказала Эрме. Она сидела на камне и смотрела, как дотлевает широкий закат над долиной Ривары. — Займись делом.

За спиной раздалось сдержанное фырканье, но результат оказался достигнут. Тереза перестала донимать легионеров, что растягивали парусиновый шатер, и отправилась подальше, к кострам, — контролировать приготовление ужина. Эрме мысленно пожелала терпения поварам и вернулась к собственным невеселым мыслям.

Отряд расположился на вершине плоского холма, высоко возвышавшегося над берегом. Три десятка легионеров обустраивали лагерь: разводили огонь, кормили и чистили лошадей, пытались плескаться в мутной воде внизу. Все, как обычно. Эрме предоставила Крамеру распоряжаться рутинными вечерними делами, а сама ушла сюда, на край плоской вершины, где, словно гигантские сковороды, лежали плоские грубо обтесанные плиты — остатки стены, что когда-то шла по гребням холмов, словно хребет дракона.

Камень нагрелся за день и припекал даже сквозь лошадиную попону. Поневоле вспомнился веселый дурень Йеспер Варендаль, как он валялся тогда на каменной плите, после того, как пришиб бродильца. Кажется, что это было так давно, ведь прошло всего ничего — дней десять или чуть больше…

…Они покинули Тиммерин с поспешностью, несомненно удивившей местный люд, поспешностью, почти напоминавшей бегство. Эрме и сама бы не могла сказать, что гонит ее прочь. Просто очнувшись от болезненного оцепенения на башне Тиммори, она вдруг отчетливо осознала, что должна возвращаться в Виоренцу. Когда, спустившись вниз, она отыскала сначала кувшин воды, а после Крамера и донесла до него свое желание, то встретила со стороны капитана живейшее понимание и полное одобрение. Крамер столь расторопно отдавал приказы, что и люди, и лошади были готовы к путешествию сразу после завтрака.

Тадео, конечно, расстроился, но удерживать Эрме не стал. Наверняка понимал, что после всего случившегося кузине нужна передышка на осмысление. Простились они на том же месте, где и встретились, на берегу озера, над которым гудел горячий ветер.

— Пиши почаще, — сказал Тадео. — Не забывай.

— А ты приглядывай здесь. Сдается мне, что-то странное завелось в твоем озерце.

— В оба глаза. Не беспокойся. Если что — просто заброшу сеть покрепче, и ни одна рыба не ускользнет.

Когда Эрме обернулась на перевале, Тадео стоял на том же месте, приложив ладонь к глазам: крупная фигура в белой рубашке с закатанными рукавами посреди колючего кустарника над режущей глаз блеском озерной гладью.

Когда-то еще увидимся, с грустью подумала Эрме.

Темп они взяли приличный, и к закату уже увидели башни Таоры. Здесь пришлось остановиться на несколько дней: дела в личном владении Эрме требовали присмотра.

Но вскоре перед ее отрядом, пополнившимся прибывшими из Фортеццы Чиккона легионерами, вновь лежала дорога.

И вот путешествие близилось к концу. Плоский Пригорок — один из множества в долине Ривары был последним ночным привалом перед Виоренцей. Завтра поутру они двинутся в путь и к полудню наконец достигнут дома.

И она примет нормальную ванну, закроется в башне и обстоятельно обдумает все случившееся за эти дни. Но это позже. Сейчас хотелось просто смотреть, как алый пронзительный свет покидает небо, и пряди его гаснут над долиной, над плоскими вершинами Взгорьев Вилланова, что тянулись от самого горизонта, над рощами и деревеньками, над широкой сильной рекой.

Закат — странное время. Эрме отчего-то всегда любила его куда больше рассвета. Рассвет призывает к действиям, порой поспешным и необдуманным, закат заставляет размышлять и вспоминать.

А закат не скованный стенами, шпилями и куполами и вовсе прекрасен. Отчего живописцы так редко изображают закаты?

Надо будет заказать полотно себе в кабинет, подумала Эрме. Живописцы продают свой талант, как и все прочие. Пишут портреты знати и купцов, фрески на заказ от фламинов и обитателей палаццо. Жители городов не обращают внимания за мир за пределами кольца стен.

Пишут то, за что платят. Что ж, она знает, кому заплатить за закат.

Поясница ныла. От укусов москитов чесалось все лицо. Одежда пропиталась потом.

И все же несмотря на все неудобства Эрме любила дороги.

Родись она мужчиной, не носящим имени Гвардари, наверняка стала бы или ученым-травником или путешественником. А лучше и тем и тем одновременно, бывали же в истории странствующие собиратели растений, составившие те книги, по которым сейчас учатся школяры. Порой ей нестерпимо хотелось оставить все и сбежать подальше, туда, где не придется ежечасно решать чужие проблемы.

Но она прекрасно понимала, что все это лишь игра воображения. Не бросишь ведь ни Джеза, ни город, ни дела. А Лаура? Эрме точно знала, что не успокоится, пока еще может повлиять на решение дочери. И, наверно, не успокоится и после. Трудно смириться, что у тебя не будет внуков…

Да и где она нужна на чужбине? Доля изгнанников тяжела, никто никого нигде не ждет. Так что мечты о свободе останутся мечтами. Остается лишь смотреть, как умирает еще один день жизни.

— Монерленги, ужин готов, — Крамер подошел почти неслышно.

— Без меня, Курт. Пусть едят и устраиваются на ночь.

Плоская вершина продувалась насквозь. Древние камни выветрились, и сейчас сложно было представить, что именно здесь было много веков назад — город или просто сторожевой пост, обращенный к низкому берегу. Эрме вспомнилось свое давнее путешествие — бесславное бегство домой из Аранты. Тогда они тоже прятались на похожем холме, неподалеку от границы. Интересно, помнят ли Крамер или Ройтер, как они сидели под защитой старой стены, испещренной непонятными символами, и размышляли, сумеют ли перейти границу или попадутся мужниным родичам?

Дед тогда долго не мог простить ее своевольства, сорвавшего его тайные планы. Что ж, подумала Эрме, привычно крутанув на пальце перстень, он сумел отыграться на славу.

…Следующие два года после того, как дед надел на ее палец Искру, показались Эрме невероятно тяжелыми. Лукавый Джез таскал ее с собой повсюду: на переговоры, на пиры и охоты, на заседания Совета, где Эрме не понимала и половины рассуждений советников.

И везде она встречала удивленные и недоверчивые взгляды: город и мир с подозрением принимал новую Саламандру. Выбор Джеза Гвардари заставлял усомниться в здравости ума старого правителя, но озвучить такую версию никто не решался. К Эрме приглядывались, выискивая слабые стороны и недостатки. От такого пристального внимания даже ей, выросшей, по сути, на виду, становилось не по себе.

Жаловаться было бесполезно, оттого она и не жаловалась. Лишь однажды она посетовала на свалившее на нее бремя отцу, но Оттавиано Таорец только бросил раздраженно:

— Он выбрал. Терпи.

На третий год случилось несчастье. На оленьей травле конь герцога на скаку оступился, попав в рытвину, и выбросил наездника из седла. Лукавый Джез сломал ногу и с той поры мог передвигаться только с помощью костыля и Рамаля-ид-Беоры. Дядя Алессандро теперь заменял отца практически на всех приемах и публичных собраниях, и Эрме пришлось состоять уже при наследнике. Она с грустью подтвердила свое давнее подозрение: дядя Сандро слишком упрям, вспыльчив и поспешен для правителя.

А еще внезапно осознала, что все же что-то вынесла для себя за два года натаскивания и пусть с трудом, но все же способна разобраться в политических хитросплетениях. Так продолжалось еще с полгода.

Как-то поздним вечером, когда палаццо уже угомонилось, а Эрме, сидя у себя в кабинете, размышляла: лечь спать, прочитать деловые письма, отложенные герцогским секретарем, или все же отдыха ради полистать новое сочинение Руджери, явился Рамаль и сообщил, что дед приглашает ее для беседы.

Разумеется, она пошла. Пошла, не зная, что разговор этот станет последним.

Дед ждал в малом кабинете, примыкающем к спальне. В комнате было полутемно и приятно прохладно. Сквозь приоткрытые окна лился стрекот цикад.

Лукавый Джез сидел на кушетке, вытянув поврежденную ногу. Рядом был прислонен уже ставший привычным костыль. На маленьком, по эмейрской моде, столике черного дерева Рамаль расставил серебряные с чернением беррирские бокалы, блюдо с яблоками и виноградом и кувшин вина.

— Эшеде, даббар, — сказал по-беррирски дед, и Рамаль бесшумно удалился, притворив резные двери. Эрме и Лукавый Джез остались вдвоем.

— Вы кого-то ждете? — спросила Эрме, заметив, что зажжены три светильника из черного камня. Дед всегда помнил заведенный бабушкой старый истиарский обычай — зажигать светильники по числу гостей.

— Может быть, — негромко ответил дед. — Садись, Диаманте, поговорим.

Эрме удивил его тон. Дед пребывал в расслабленно-меланхоличном расположении духа — редкое явление. Эрме и не припоминала, когда видела его таким в последние годы.

Она опустилась в кресло напротив герцога.

— Как там снаружи? Спускалась в город сегодня?

— Нет.

— Зря. Виорентис надо слушать. И слышать. Он точно раковина, в которой поет море. Ты же любила ездить в Школу и в Чинкаро?

— Теперь у меня нет на это времени, вы же знаете, ваша светлость, — стараясь спрятать раздражение, ответила Эрме.

— Знаю. И это я виноват, не так ли?

В голосе Джеза слышалась легкая тень язвительности. Это успокаивало.

— Как я могу жаловаться на ту великую честь, что вы мне оказали? — Эрме позволила себе вложить в ответ столь же малую толику насмешки.

Лукавый Джез улыбнулся.

— Ты о той самой чести, что заставляет тебя скрежетать зубами и мысленно проклинать меня каждый Совет? Не отнекивайся, я прекрасно знаю это твое выражение лица. Как будто кислую сливу откусила, но не можешь поморщиться и просто стискиваешь зубы.

— Вы выбрали странное наказание за строптивость, — заметила Эрме.

— Наказание за строптивость⁈ — Лукавый Джез рассмеялся. — Скажи, что ты считаешь нашим фамильным свойством? Давай, Диаманте?

Эрме приподняла бровь.

— Упрямство! — припечатал дед. — Это наше кровное упрямство! Наказывать Гвардари за строптивость, это все равно, что наказывать птицу, за то, что стремится летать! Нет, это не наказание… Это…

Он откинулся в кресле, вперив в нее пристальный взор. Сейчас он снова напоминал себя прежнего — жесткого, насмешливого, чуткого к миру, словно натянутая струна.

— Ну, вот ты. Как бы ты поступила на моем месте? Как бы ты выбрала Саламандру? Только начистоту и без уверток.

— Все были уверены, что вы сделаете Саламандрой моего отца, — проговорила Эрме.

— Оттавиано? Да, это был бы логичный вариант. Но задумайся. Твой отец слишком любит войну, Диаманте. Война его возбуждает, словно шалава похотливого юнца, уж прости мне такое сравнение. Человек войны дурной советчик в деле мира. Он везде будет искать возможность обнажить меч.

Эрме дернула плечом. Сравнение слегка покоробило, но, поразмыслив, Эрме не могла не признать, что отчасти слова герцога справедливы. Отец по-настоящему оживлялся лишь, когда назревала очередная военная экспедиция. Все остальное время он пребывал в состоянии равнодушно-скептическом, отдавая все время тренировкам и изучению трактатов по воинскому искусству.

— Допустим, — медленно произнесла она. — Но есть же дядя Сандро… Ты ведь носил Искру, будучи герцогом. Он бы тоже мог…

— Самой-то не смешно? — ответил дед. — И не сравнивай. Что до меня, ты же знаешь, что иного варианта тогда и не было. Но Сандро не тот случай, сама понимаешь. Кто дальше? Малолетний мальчишка, твой кузен? Так, что ли?

— Что ж, я оказалась меньшим злом? — Эрме взялась за кувшин и разлила вино по бокалам. Герцог погладил пальцами бороду, щурясь на пламя светильников.

— Оказалась бы, — ответил он. — если бы все эти резоны имели бы смысл. Но они… лишь…

Он сделал легкий жест пальцами.

— Знаешь, когда на Эклейде дует ширами, то мир наполняется песком и пылью, горячей и жгучей. Она заслоняет все вокруг, и даже солнце кажется лишь размытым пятном. Там даже есть поговорка: за пылью не видно солнца. Здесь то же самое.

— Что вы имеете в виду, ваша светлость? — напряженно спросила Эрме. Тон герцога ей совершенно не нравился. На что он сейчас намекает? — Объяснитесь.

— Уповаю, что ты никогда этого не поймешь! — рявкнул Лукавый Джез.

Эрме замолкла, удивленная резким ответом. Герцог взял свой бокал, погрел между ладонями.

— Раскрой окна пошире, Диаманте. Здесь душно.

Эрме послушно встала и подошла к окну. Створки, собранные из разноцветного стекла и так были полуоткрыты, и она растворила их полностью. В кабинет ворвался свежий ночной ветер.

— Твоя бабка говорила, что шелест листвы в Чинкаро напоминает рокот прибоя. Она скучала по морю, по Истиаре. Не признавалась, но скучала. До последнего надеялась, что случится чудо, и остров станет свободен. Гадала. Искала знаки. Когда появился Николо Барка, она сказала мне, что слышит, как судьба стучится в двери. Увы, судьба постучала и ушла.

— Но чудо случилось, — заметила Эрме. — Аддиров на Истиаре больше нет, не так ли?

— Там никого нет, — ответил герцог. — Никого. Только лава, пепел и черный песок. И прибой, голос которого некому услышать. Ты ведь никогда не видела моря, Диаманте?

— Не довелось, — Эрме еще раз взглянула на темные улицы и вернулась на свое место у стола.

— Я впервые увидел море в шестнадцать, и оно пробило мне сердце своей красотой. А потом я встретил твою бабушку…

Лукавый Джез усмехнулся.

— Знаешь, когда я попросил ее руки, она сказала, что даст согласие, если я спрыгну со Скалы Черного солнца. Бешеная высота. Камни внизу. Прибой и пена. И чайки… Я иногда слышу, как они орут.

— И ты?

— Мне было шестнадцать. Я прыгнул. Не умея плавать. Надеясь лишь на богов. Герцог. Саламандра. Влюбленный идиот.

Последние слова было произнесены словно бы с мягкой насмешкой над прошлым. Насмешкой, таящей в себе то ли печаль, то ли гордость.

— И как же ты выжил?

— Они прыгнули следом.

— Они?

— Оливия. И Лодовико Небастард. Они меня вытащили. И тогда я понял одну вещь, Диаманте. Не важно, какой глубины пропасть под ногами. Гораздо важнее, кто за тобой туда прыгнет. И есть ли он вообще — такой человек… И когда я подумал об этом, стало страшно…

— Страшно⁈ Тебе⁈

— Я ведь мог не попасть на Эклейду. Мог прожить целую жизнь впустую. Не встретить, не узнать, не найти. Пройти мимо будущего, не столкнувшись с ним.

— Но ты столкнулся…

— Лицом к лицу. Но я уже перестал бояться будущего.

Значит, мне суждено бояться вечно, с грустью подумала Эрме.

— Итак, моря ты у нас не видела, — вернулся к своему прежнему тону герцог. — Пожалуй, это следует исправить. Осенью отправлю тебя с посольством в Фортьезу к Маноэлу.

— Для чего⁈

— А вот это, дорогая моя Саламандра, пока тайна, — Лукавый Джез улыбнулся одними глазами. — А тайны должны созреть, как вот эти яблоки. За тайны и прибой, — он поднес бокал к губам.

Эрме удивленно приподняла брови, но тост поддержала.

— А сейчас иди, Диаманте. Отдыхай, пока можешь. Оставь старика с его мыслями.

Когда она уже подошла к дверям, герцог проговорил вполголоса.

— Ты осторожнее, Диаманте. Ступеньки на лестнице крутые. Не оступись.

Она обернулась в удивлении, но герцог уже сидел, прикрыв глаза рукой, и словно прислушивался к ночи за окном.

Эрме осторожно растворила дверь и вышла прочь, в темный коридор. Здесь никого не было: ни стражи, ни Рамаля-ид-Беоры. Это настораживало. Беррир никогда не отлынивал от дела.

Когда она уже дошла до поворота коридора, то какое-то шестое чувство заставило ее обернуться.

Дверь в кабинет герцога была приоткрыта. Идущий из кабинета свет бросил на резную створку чью-то длинную тень. Видение длилось лишь миг — дверь осторожно закрылась. Эрме насторожилась. Чуть помедлив, она развернулась и решительно направилась назад к кабинету. Постучалась.

— Кто там? — отозвался дед. — Ты вернулась, Диаманте? Что стряслось?

— Мне показалось, что кто-то зашел в кабинет, — напрямик сказала Эрме, отворяя дверь и шагая внутрь.

— Сквозняк, — герцог стоял у стола, опираясь на костыль. — Я прикрыл дверь сам. Не собирать же здесь половину дворца из-за такой мелочи.

Сквозняк? Она затворила дверь плотно.

— А где Рамаль? Его нет за дверью.

Эрме быстро оглядела кабинет. Никого лишнего. Ничего не изменилось за эти считанные минуты.

— Выполняет мое поручение. Не беспокойся, Диаманте. Иди с миром. Иди.

И она пошла к себе. И спала полностью спокойно — последний раз в жизни.

А перед рассветом в дверь снова постучал Рамаль-ид-Беора.

— Постель готова, монерленги. — Тереза подошла, с внушительной тяжестью ступая по камням. — Ложились бы. Завтра, поди, спозаранку подымитесь.

Эрме поморщилась. Вторжение камеристки разрушило ровное течение мыслей, но по сути Тереза была права.

Закат отгорел. Сумерки поглощали долину, заполняя низины мглой. Река тоже погасла, сделалась темной и неприветливой. Дальняя деревенька уснула, потушив огни.

Эрме встала и сопровождаемая топающей чуть в отдалении Терезой направилась к палатке. Здесь и впрямь все было готово: и раскладная кровать с одеялом и настоящей подушкой, и крошечный столик со свечой. Тереза даже достала письменный прибор, на случай, если монерленги одолеет прихоть сочинительствовать.

В маленькой жаровне курилась ароматная смола от москитов, которые здесь у реки бывали навязчивы.

Эрме торопливо сбросила сапоги и верхнюю одежду, и Тереза утащила все чистить. Эрме погасила свечу, повалилась на постель, уверенная, что в момент заснет.

Но мысли снова вернулись. Ибо, раз начав вспоминать ту ночь, нельзя было не вспомнить утро…

Герцог Гвардари сидел, откинувшись в кресле, и, казалось, пристально наблюдал, как рассвет чуть трогает красным облака и черепичные крыши его города. Города, которым он правил десятки лет, города, которым гордился, как отец гордится пусть порой непутевым, но все же умным и сильным ребенком, способным постоять за себя.

Города, который был за века до того, как Лукавый Джез появился на свет, и остался, отпустив своего владыку в вечность.

Над погасшими светильниками еще вился дымок. Словно легкое дыхание, что вот-вот истает, спугнутое порывом утреннего ветра.

Они трое стояли и смотрели. Растерянные, потрясенные и опустошенные безвозвратностью потери. Точно испуганные дети, внезапно оказавшиеся один на один с пугающим будущим.

Я была здесь вчера ночью, с болью в сердце думала Эрме. Почему я ушла? Почему оставила его одного⁈

Одного… Взгляд вновь зацепился за светильники, но расплести мысленную нить и превратить ее в слова она не успела.

Оттавиано Таорец очнулся первым. Дернул выбритой до синевы щекой. Медленно встал на колени перед креслом. Заговорил.

— Ныне восходящего по пути предвечному провожаем…

Голос его звучал отрешенно и до странности спокойно. Таорец столь часто видел смерть, что она не могла его по-настоящему шокировать.

— Да будет благословен твой путь…

Эрме внезапно ощутила, как начинает качаться потолок. Она сжала кулаки и заставила свой голос присоединиться к размеренным словам отца.

— На свету и в тени, над водой и над звездами…

Какие жесткие плиты на полу. Жесткие и такие стылые, что кости ноют от прикосновения камня даже через одежду.

— Да увидишь ты свою тропу…

— Да с честью ответишь ты за сделанное и не сделанное, за сказанное и умолкшее не произнесенным…

Слова не шли с губ. Эрме сжала пальцы так, что ногти в пились в ладонь. Она надеялась на слезы, но слез не было. Слезы кончились со смертью герцогини Оливии — вот тогда она рыдала так, что болела грудь. Только гулкий стук крови в виске, настойчивый и жуткий, словно кровь вот-вот расколотит череп.

Дядя Сандро остался стоять. Губы его тряслись, голос дрожал и срывался, но он стоял, ибо герцог Гвардари не преклоняет колени. Герцог стоит прямо, иначе он недостоин быть герцогом.

— Эрмелинда, — позвал отец, и Эрме не сразу поняла, что он обращается к ней. Слова колебались, то звеня, то звуча приглушенно, словно сквозь толщу воды. Смысл ускользал, распадаясь на звуки. Она словно очутилась в тумане, из которого нет спасения.

— Эрмелинда!

Диаманте, едва не крикнула она в ответ. Я Диаманте!

И внезапно поняла, что никто и никогда больше не назовет ее так — с полной уверенностью, что это имя всецело и по праву принадлежит ей. Только бабка и дед и никто кроме не называл ее этим именем. Отец всегда иронически морщился, мать же просто перекашивало от ненависти при мысли о «проклятой королеве» и всей этой «эклейдской пакости».

И вот теперь она одна. Лишенная части себя. Уверенности, что есть кто-то, кто знает больше, кто-то умнее, и сильнее, и всегда скажет, как правильно, и никак иначе.

— Монерленги! — Оттавиано, казалось, готов был вновь влепить ей пощечину. Как тогда на границе. Все началось с арантийской границы. Нет, раньше. С того дня, когда умер Энцо, и она впервые поняла, что отныне выбирает сама. За себя, за дочь, за людей, что пошли за ней… все десять человек ее крошечного войска.

Выбирает сама. Нет. Саламандра не выбирает. Саламандра — не выбор.

Саламандра есть долг, воплощенный в человеческом обличье.

Она поднялась на ноги.

Именно Саламандра удостоверяет, что правитель мертв. Саламандра называет имя нового герцога и вручает герцогский жезл, цепь и корону.

Саламандра закрывает глаза прошлому и приветствует будущее.

Пальцы дрожали. Она никак не могла снять тяжелую цепь — звенья зацепились за воротник сзади. Приложить усилие она боялась, словно это могло причинить вред умершему.

Оттавиано за ее спиной скрипнул зубами, но промолчал. Эрме была благодарна и за это.

— Позвольте, монерленги, — голос Рамаля-ид-Беоры раздался столь неожиданно, то Эрме вздрогнула. Она забыла, что мажордом тоже здесь.

Он бережно приподнял голову Джеза и держал тело, пока Эрме дрожащими пальцами поднимала цепь. Затем беррир столь же бесшумно, как и прежде, отступил к стене. Смуглое лицо его оставалось непроницаемым, движения мягкими и выверенными.

Эшеде, даббар, внезапно вспомнила Эрме слова деда, обращенные к Рамалю-ид-Беоре. Ее знание беррирского было крайне посредственным, но здесь перевода не требовалось.

Ступай, друг. Друг. Именно так герцог Гвардари звал свою молчаливую тень, несмотря ни на какие придворные протоколы и должности. Либо по имени, либо «даббар». Герцог — безродного беррирского гребца, спасенного во время второго путешествия на Истиару с пиратской галеры. И это Джез Гвардари, который частенько говаривал, что для того, чтобы счесть друзей ему довольно пальцев на одной руке…

Она развернулась и пошла к дяде Сандро, держа цепь, но руки все еще дрожали, и в тот самый момент, когда Алессандро Гвардари чуть склонил голову, готовясь принять герцогскую реликвию, золотые звенья вдруг вырвались из пальцев Эрме и водопадом обрушились на каменный пол.

Тяжелый звон прошел по кабинету. Казалось, даже оконные стекла задребезжали в ответ.

Дядя Сандро со свистом втянул в легкие воздух. Глаза его расширились.

Уронить символ власти, передаваемый наследнику, считалось крайне дурной приметой.

— Успокойся, брат, — негромко сказал Оттавиано. — Мы не на коронации. Никто не видел. Никто не узнает.

Он перевел взгляд на беррира. Рамаль-ид-Беора смотрел прямо перед собой. Не на цепь, не на наследников, но лишь на герцога, сидевшего в кресле. Казалось, дальнейшие дела этого города его не волновали.

Эрме, чувствуя, как пылают щеки, наклонилась и подняла цепь. На миг замерла и, совладав с чувствами, быстрым движением подняла руки и надела цепь на Сандро.

— Приветствую тебя, Алессандро сын Джезарио рода Гвардари. Правитель Виорентиса Нагорного.

Слова горчили, не желая идти с губ.

Ответной фразы не прозвучало. Новый герцог Гвардари не удостоил приветствием свою Саламандру. Впрочем, иного она и не ждала. Здесь, за затворенными дверями можно было не соблюдать этикет. Герцогу можно.

Оттавиано Таорец следил за этой сценой, странно искривив губы.

— Рамаль, разошли гонцов, — приказал он. — Через час Малый Совет должен быть здесь, под дверью в полном составе. А Меллерманн через четверть часа. И Руджери.

— И Верратис, — быстро добавила Эрме, готовясь отстаивать свои слова с боем.

— Зачем тащить сюда этого ксеосского выскочку? — пробормотал герцог Алессандро.

— Она права, брат, — прервал его Оттавиано. — Мы должны удостоверить естественность смерти так, чтобы не осталось сомнений. Пусть будут оба.

— Что ж, — голос маэстро Руджери был печален и строг, как подобало ситуации и его роли в ней. — С полной уверенностью могу подтвердить, что кончина его светлости вызвана причинами пусть и прискорбными, но все же же предсказуемыми и объяснимыми. Увы, возраст взял свое…

Он прикрыл дверь спальни, куда перенесли тело почившего герцога, и, подобрав полы своего просторного черного одеяния, с почтительным поклоном остановился перед Алессандро. В галерее гудели голоса: Совет явился и в волнении ожидал возможности войти. Сдерживали людское нетерпение лишь правила этикета да присутствие Двуручного Акселя, который, коротко переговорив с Таорцем, вышел в коридор и воздвигся безмолвным каменным истуканом, какие в в древние времена, говорят, ставили перед склепами для охраны. Эрме всегда интересовало: кого от кого охраняют эти статуи? Покой мертвого или безопасность живых?

Единственный, кого этот неподкупный страж допустил внутрь помимо лекарей, — канцлер Серджио Дамиани, стоял у окна, глядя на просыпающийся город. Лицо его было задумчиво-сосредоточенным, брови слегка морщились.

Дед доверял Дамиани. Считал его человеком надежным, пусть порой и чрезмерно осторожным. «Риск он не любит, но голова у него варит, как котел голодного греардца, укравшего у соседа козу: аж крышка подпрыгивает от жара». Вот сейчас канцлер явно уже просчитывал развитие событий, словно на игральной доске. Эрме была, пожалуй, рада, что он здесь. Она жутко боялась что-то не учесть в той новой партии, что вот-вот начнется в Тормаре.

Дядя Сандро кивнул и что-то пробурчал под нос. Он сидел в кресле, сгорбившись и постукивая кулаком о ладонь. Эрме надеялась, что Сандро сможет сдержать обуревающие его чувства и не сорвет свою боль на ком-нибудь, неудачно подвернувшемся под руку.

— Ну, а вы, маэстро Верратис? — Оттавиано Гвардари стоял, прислонившись к креслу брата, и его невысокий рост создавал сейчас интересный эффект: Таорец мог видеть каждого в комнате, его же, полускрытого тенью высокой резной спинки, рассмотреть было сложно. И вряд ли это было случайно. — Что скажете?

Дамиани без сомнения услышал вопрос Таорца, но проявил свое внимание лишь едва заметным одобрительным кивком. Человек мира, как ни странно, всегда ладил с человеком войны.

Руджери едва заметно поморщился и бросил на Эрме взгляд, полный скрытого укора, словно подозревал, что именно его благородная ученица причастна к тому, что сейчас это место скорби превратится в балаган. Он нарочито поправил свою круглую шапочку, коснулся рукой тройной ректорской цепи и сложил руки на груди, словно готовясь принимать экзамен у нерадивого ученика.

Эрме сделала вид, что не заметила упрека. То, что должно быть сделано, будет сделано.

Оппонент маэстро Руджери, ксеосский лекарь Теофилос Верратис не так давно перебравшийся в Виоренцу по приглашению герцога, дабы возглавить кафедру «кровавой науки», как пренебрежительно называли хирургию сторонники «чистого лечения», выступил вперед, вскинув голову так резко, что темные густые волосы разметались, и одинокая прядь ярко-алого цвета словно зажглась под утренним солнцем.

Теофилос Верратис, по прозвищу Собиратель костей, на вид совершенно не соответствовал своей кровавой и мрачной профессии. Это был крепкий человек с веселыми глазами, небрежными манерами и еще более небрежной, но умопомрачительно яркой одеждой. Все это противоречило самому образу лекаря — строгого мудреца, стоящего меж жизнью и смертью.

Но за человека говорят его дела. А дела Верратиса прославили его имя по всему Пурпурному морю.

Начав практику флотским костоправом на ксеосской галере, он быстро сделался известен, как искуснейший мастер по сращиванию почти всего, что можно в человеке сломать, и заживлению того, что было покромсано клинком. Однако на взлете своей карьеры, уже став главным лекарем всей флотилии Астродисса Великого, он внезапно покинул Город Звезды и отправился путешествовать.

Что изначально заставило его пуститься в скитания — зависть ли коллег по ремеслу или неутолимая тяга к перемене мест и впечатлений? Кто знает. Но одно было ясным, как день: Теофилос был неуёмен и в поиске знаний и в тщеславии. Он жаждал быть не просто известным, но первейшим в свете врачевателем, и эта потребность путеводной звездой привела его в старейшую на континенте школу и заставила ни много ни мало как вступить в противоборство с признанным светилом — ректором Руджери. И борьба эта велась с полной самоотдачей и напряжением ума и сердца.

Вот и сейчас Верратис явно имел что сказать.

Все это время он наблюдал за маэстро Руджери с почтением, которое многие бы назвали преувеличенным, а иные — издевательским. Он, словно ручной скворец, бродил за маэстро по герцогской спальне, внимательно следя за всеми без исключения действиями Руджери так, словно ничего иного в мире не существовало. Даже голову по-птичьи склонял к плечу, глядя, как Руджери осматривает тело, ища возможные тайные уколы и ранки, как подносит свечу к глазам покойного, исследуя белки и радужку, как разглядывает ногти и язык, как, испросив разрешения, сжигает прядь волос Джеза и растворяет пепел в своем секретном составе и как водит над телом маятником из лунного грейта, выискивая намеки на внутренние повреждения.

Руджери такое обостренное внимание и льстило, и бесило одновременно, но высказать возмущение было не ко времени, и потому он лишь поджимал тонкие бледные губы и потирал подбородок. Будь его воля, он немедля бы вытурил соглядатая прочь. И половина ученого собрания Школы с этим бы согласилась. Зато вторая половина бросилась бы на первую с обвинениями в косности и глупости.

Будь Эрме не так поглощена собственным горем, она бы нашла это скрытое противостояние даже забавным. Но сейчас нужны были лишь ответы, которые могли дать эти двое.

— Что ж, — произнес Верратис. — Я со всем вниманием наблюдал за своим глубокоуважаемым ученым собратом и должен сказать, что на три четверти согласен с его выводами.

На миг наступила тишина. Очень опасная тишина, не обещавшая ничего доброго.

— На три четверти? — в недоумении спросил Сандро, — Это как понимать?

Руджери, у которого и так лицо стало кислее лимона, когда его, ректора и придворного медика запросто назвали «ученым собратом», стиснул зубы в едва сдерживаемой ярости.

Но Верратис нисколько не смутился.

— Я согласен, что наиболее вероятной причиной смерти его светлости является возраст и нездоровое сердце, но…

— Но, –напряженно повторил Сандро, выпрямляясь в кресле.

— Видите ли, ваша светлость, я убежден, что полное установление причин смерти невозможно без внутреннего исследования.

— Чего? — пророкотал Сандро. Кулак замер на ладони. — Какое еще внутреннее исследование?

— Мой ученый собрат, — с непередаваемой язвительностью ответил Руджери, — имеет в виду практику вскрытия…

— Что-о⁈ — Сандро словно подбросило в кресле, и он вскочил и ринулся на Верратиса, напрочь забыв про герцогское достоинство. — Ты что задумал, лекаришка? Вскрывать, подлая твоя душонка? Отца⁈ Великого герцога Гвардари⁈ Он что, бродяга? Или может, висельник, тело которого отдали Школе на посмертное растерзание⁈ Я из тебя сейчас лепешку сделаю, и вскрытие не понадобится!

Он сгреб Собирателя костей за цыплячье-желтую рубашку и затряс, словно балаганную куклу. Эрме едва не бросилась между ними, но вовремя опомнилась: Сандро отшвырнул бы ее в сторону, с легкостью и без раздумий.

Дамиани протестующе вскинул руку. Руджери мстительно улыбнулся.

— Стой, брат, стой!

Единственный человек в мире, способный остановить разъяренного Сандро, не медлил. Оттавиано шагнул из-за кресла и с кажущейся легкостью сжал запястье брата.

— Этот человек недостоин твоего гнева! Он лекарь и мыслит, как лекарь, но ты… ты герцог!

Сандро остановился и выпустил Верратиса, словно зачарованный уверенным голосом младшего брата. Ксеоссец, бледный, как мел, шатаясь, отступил на шаг и вскинул голову, ожидая продолжения.

Оно последовало. Оттавиано дождался, пока брат тяжело опустится назад в кресло, и неторопливым шагом направился к Собирателю костей.

— А ты, лекарь, помни свое место. Ты призван ради дела, так отвечай же прямо и разумно. Есть ли у тебя подозрение, что герцог Гвардари умер не своей смертью? И если есть, на каком основании оно зиждется?

— Нет, господин, — признался Верратис. — Но думается, что полагаться лишь на лунный грейт чревато. Он не способен дать однозначный ответ.

— Так может говорить только невежда, лишенный дара работы с маятником, — отчеканил Руджери.

Оттавиано устремил на Эрме вопрошающий взгляд. В кои-то веки отец желал ее совета, но Эрме лишь молча покачала головой.

Она тоже так и не смогла приручить маятник. Никто не ставил ей это в вину: из сотни учеников Школы талант к такому искусству обнаруживали лишь два-три человека. Она знала лишь общий, видимый профану принцип действия камня.

— Я владею маятником, — отозвался Верратис. — И подтверждаю, что он в определенной степени может быть полезен. Но на живом человеке, а не на мертвом теле…

— Владеешь? — возопил Руджери. — На Ксеоссе нет традиции маятника, а в Фортьезе слушать камень не научат даже на кафедре природной механики! Ты самоучка! Выскочка и наглец, что гаже невежды, ибо «имеет мнение», не имея знаний!

— Довольно, маэстро, — ледяной голос Таорца заморозил назревавшую ссору. Спорщики умолкли и склонили головы.

— Свои претензии вы выскажете за пределами палаццо. Можете даже устроить дуэль и угробить друг друга, а тела достанутся Школе для изучения. Думаю, ученики валом повалят на такое занятие.

— Простите, ваша светлость, — проговорил Руджери. — Я лишь старался установить истину.

— Я выслушал вас, маэстро. Теперь мой черед.

Оттавиано Гвардари вплотную подошел к Верратису, положив руку на рукоять чикветты.

— Еще раз спрашиваю, лекарь, — медленно и четко произнес он. — Имеешь ли ты достаточные подозрения, или слова твои — лишь игра разума, жаждущего спора и низвержения авторитетов?

И сразу стало неважно, что Верратис смотрел на него сверху вниз.

— Нет, — ответил лекарь. — Я не имею ни подозрения, ни даже смутного помысла о злонамеренном вмешательстве.

Оттавиано кивнул.

— Вы готовы подтвердить свои выводы под присягой? — спросил Дамиани.

— Да, — твердо сказал Руджери, выставив вперед острый подбородок.

— Да, — тихим эхом повторил Верратис.

— Что ж, тогда мы должны отворить двери и выйти к людям, — сказал Оттавиано. — Брат, ты готов?

Сандро кивнул и, сутулясь, поднялся на ноги. Братья проследовали к дверям: Оттавиано впереди, Алессандро, шаркая подошвами, чуть сзади. Эрме и Руджери шли рядом. Ректор то и дело касался рукой тройной цепи. Пальцы его нервно сжимали звенья.

— Я сделал все, что возможно, — едва слышно сказал он Эрме. — Я отвечаю за свои слова, чтобы ни плел этот наглец. Надеюсь, эта глупая стычка не подорвет того доверия, что вы всегда испытывали ко мне, монерленги.

— Нисколько, учитель, — устало ответила Эрме. Она обернулась посмотреть, отчего задержался канцлер, и обнаружила, что причина донельзя прозаична: джиор Серджио застегивал пряжки на обуви. Он прибежал в палаццо полуодетым и без плаща и сейчас, опомнившись, торопливо приводил себя в порядок.

Верратис, как видно, не смея идти впереди канцлера, стоял у столика черного дерева, держа в руке один из светильников, и крутил его, словно невиданную диковину, с озадаченным выражением лица.

— Нашли время, Теофилос, — упрекнул его Дамиани, и лекарь поспешно поставил резной светильник на место.

Двери кабинета отворились, и Оттавиано Таорец первым шагнул навстречу будущему.

Что было потом? Погребальные обряды, заседания Совета, траур, снова заседания, приготовления к коронации нового герцога, прием послов, подозрительные движения войск Аранты на границе, коронация и празднества…

Круговерть дел, лиц, церемоний и ритуалов совершенно закружила Эрме. И все это время она чувствовала растущее напряжение. Алессандро Гвардари, опомнившись от первого шока, с каждым днем все больше осваивался в новой роли. Ему и раньше-то не слишком было по нраву, что Эрме волей-неволей постоянно обретается поблизости, а уж теперь, когда он стал полноправным герцогом… Отношения меж ними с каждым днем становились все более натянутыми. Отец не вмешивался, казалось, предоставив брату и дочери договариваться самостоятельно.

Что-то назревало. Эрме ждала, зная, что Сандро не будет затягивать развязку.

Все прояснилось где-то через неделю после коронации. Поздним вечером, после возвращения с очередной охоты в покои Эрме явился посланец Алессандро и сообщил, что герцог и благородный брат его предлагают монерленги присоединиться к ним в малом кабинете.

Она шла по коридорам и внезапно ощутила то странное чувство, когда кажется, будто события повторяются. Такой же вечер, то же пламя светильников, скользящее по стенам, тот же пустой коридор и отсутствие легионеров у дверей. Не было лишь Рамаля-ид-Беоры — беррир остался управителем палаццо, но передал свои обязанности при герцоге новому человеку.

Сам кабинет тоже не слишком изменился. Сандро не спешил обновлять обстановку. Единственное, что добавилось, был портрет Лукавого Джеза, перенесенный сюда из зала Совета. Это был так называемый «новый» портрет, сделанный лет пять назад. Дед на нем был практически такой же, как перед своей кончиной, и Эрме невольно вздрогнула, когда отворив двери, буквально столкнулась с пронзительным взором. Живописец был молодой, модной южной школы, где были в почете крупные мазки, сочные цвета и не приветствовалась лесть и приукрашивание.

Парадный ростовой портрет остался в левой галерее, в длинной череде картин и бюстов, что запечатлели род Гвардари через века от первого герцога и его потомков.

Эрме смутно помнила из рассказов, что когда-то был еще один портрет совсем юного Джеза — то ли диптих, то ли триптих кисти старого мастера Вермонти, но он безвозвратно сгинул во время Великого землетрясения. А жаль, говорят, дед в юности считался красавцем.

«Герцог и брат его» сидели около накрытого стола и, судя по довольно растрепанному виду Алессандро, от души отмечали удачную охоту.

Гончая, сидевшая под столом у ног герцога, подняла голову, с подозрением уставилась на Эрме и заворчала. Сандро топнул ногой, и животное послушно легло.

— Пришла? — Сандро ткнул пальцем в свободное кресло, и Эрме села. Прямо, напротив нее за окном на темное небо поднималась полная луна, серебря крыши и кроны деревьев. — Ужинать будешь? Нет? Ну, тогда держи кубок.

Сандро перегнулся через стол и протянул ей наполненный вином серебряный кубок эклейдской работы. Эрме его едва удержала на весу и поспешно поставила на скатерть.

— Есть разговор, племянница, — буркнул Сандро и с надеждой в голосе окликнул брата. — Начнешь, Тавиньо?

Таорец, полулежавший в кресле, спиной к окну, и, казалось, дремавший, приподнял веки.

— Ты герцог, — ответил он. — Ты и начинай.

— Ладно, — глубоко вздохнул Сандро. — Начну. Ты не думай, Эрме, я против тебя ничего не имею. Ты у нас умная, пускай и норовистая, и не твоя вина, что у тебя все в жизни вкривь и вкось складывается. Бывает.

Но вот такое дело, племянница… Сдается нам, что батюшка, когда тебя в Саламандры возвел, что-то перемудрил. Нет, я не желаю сказать, чтоб он ошибался… но резоны его нам так и остались непонятны. Только шуму наделал на всю Тормару, а где смысл-то? Польза-то где? Ну, была Миранда Гвардари первой Саламандрой при герцоге Леоне, и что? Тогда времена были иные, дикие, кровавые. Земли здешние лежали в запустении. Уж не разбирали, кто при власти, лишь бы удержаться… а сейчас мир, он иной стал…

Сандро понял, что говорит что-то не то, и свернул исторический экскурс. Эрме молча ждала продолжения.

— Да и ты сама, как я эти годы видел, не в радости пребывала от герцогского решения. Тяжкое бремя возложил на тебя наш батюшка, и мужчине такое не каждому бы пришлось по плечу. Словом, мы подумали и решили пользы государства ради и тебе к облегчению от обузы сей тебя избавить.

Эрме воззрилась на него с изумлением и испугом. Избавить? Отнять Искру?

Никто не смеет влиять на выбор Саламандры. Перстень шел через века исключительно волей владельца, это считалось традицией и залогом процветания рода.

Дед не желал, чтобы Искра попала к сыновьям. Это она теперь знала точно. И если они решились оспаривать решение Лукавого Джеза, то она должна защитить его. Не ради власти, но ради памяти.

Что они могут сделать? Не убьют, конечно, — кольцо передается от живого живому. Запрут в палаццо? Отправят в Молчаливую обитель? Просто будут бесконечно давить на совесть и родственные чувства, пока она не сломается? А Лаура? Если и есть у нее слабость, то это Лаура…

Эрме не верила, что отец способен на зло по отношению к дочери и внучке. Но жажда власти порой превращает людей в чудовищ. Она помнила братьев Энцо там, в Аранте…

Что ж, все должно быть решено здесь и сейчас. Немедленно.

На скатерти лежал нож для нарезки мяса. Эрме крутанула его, взяла за лезвие и протянула Сандро. Встала, рывком сдвинув тарелки, положила на скатерть правую ладонь. Искра тускло мерцала зеленью.

— Режьте, ваша светлость!

Сандро Гвардари оторопело уставился на протянутый нож.

— Прямо по пальцам, ваша светлость, — повторила Эрме. — Потому что по доброй воле я перстень не сниму. Искра вручена была мне и я не имею права отказаться от нее, покуда не придет назначенный срок! Желаете, чтобы вся Тормара знала, что новый герцог плюнул на могилы предков и нарушил законы семьи и чести — режьте! Опозорьте себя на веки вечные!

Сандро обрел дар речи.

— Сдурела⁈ — завопил он и, вскочив, выдернул нож из руки Эрме, едва не распоров ей пальцы. Швырнул прочь. Лезвие со свистом вошло в дубовую панель. — Тавиньо, она умом тронулась!

— Я тебя предупреждал, брат, — невозмутимо ответил Таорец и, внезапно выпрямившись в кресле, приказал тем резким, не терпящим пререканий тоном, каким командовал своими солдатами.

— Сядь!

Эрме села. Герцог тоже.

— Разорались, будто пьяный сброд, — проговорил Оттавиано. — Остыньте оба. Никто и никогда не собирался отнимать у тебя перстень, Эрме. Раз отец так решил — его воля. Другое дело, что ты не готова, Эрме. Не к Искре — я понятия не имею, что такого в перстне, да и ты, сдается мне, тоже. Но вот к тому, что к перстню прилагается, ты не готова.

Эрме желала бы возразить, но внезапный запал ее угас, и она угрюмо сидела, вцепившись пальцами в край скатерти.

— Да, видел я, как он тебя натаскивал, но не всякая наука идет впрок. И потому Саламандра ты или нет, но принимать решения и лезть в политику мы тебе не позволим. Именно это и желал сказать герцог. Не так ли, Сандро?

— Так, — проворчал герцог, не смотря на Эрме. — И нечего здесь выкаблучиваться.

Сандро тоже было не по себе, поняла она. Возможно, даже чуточку стыдно.

— Ты не думай, что мы тебя прочь вышвыриваем, — успокаивающим тоном произнес герцог. — Земли твои и за тобой останутся. Желаешь заниматься Школой — в добрый путь! Ты еще молода — так и живи в свое удовольствие. Да, и если любовника заведешь, осуждать не будем. Только выбирай кого поприличнее…

— Снова тебя заносит, брат, — поморщился Оттавиано. — Что ты такое говоришь?

— Жизненные вещи, — ответил Сандро. — Присутствовать будешь там, где это положено по церемониалу. Приемы, Советы, как полагается. Но что тебе говорить, решим мы. И чтоб без выкрутасов, Эрме. Без выкрутасов.

Вот значит как. А она-то, дурочка, уцепилась за камень. Как будто в нынешней жизни что-то значат традиции и символы! Сандро оказался неожиданно умнее, чем она ожидала, он просто обошел препятствие. Его не интересовала форма. Лишь суть.

Но что здесь форма, а что содержание? Мысль эта мелькнула и исчезла, утонув в горечи осознания собственной ошибки.

Возразить по сути было особо и нечего. Даже и пожелай она биться с за власть с родным отцом и дядей, что она могла противопоставить им двоим? Ничего. Земли, где она не была ни разу за два года и даже не знает толком, сколько они приносят дохода? Сторонники? Войско? Где все это?

И это против титула, герцогской казны и армии, что обожает Тавиньо Таорца, Спасителя Тормары. Бессмысленно. Смешно. Да и откровенно ненужно.

Она не готова, вот и все.

Глупая девчонка, заносчиво решившая, что ее слабая фигура что-то да значит на игральной доске. Но — раз! И ты уже заперта вне игрового поля. Не готова — значит, принимаешь поражение. И радуйся, что не расплачиваешься ни жизнью, ни свободой.

— Ну, что? — завершив свой монолог, спросил Сандро. — Уразумела, девочка?

— Вы герцог, — ответила Эрме. — Ваша воля — закон для меня.

Таорец смотрел на дочь пристальным взглядом. В уголке его губ таилась колкая усмешка. Над ней, над братом, над всем миром?

— Вот и молодец! — просиял Сандро, словно враз сбросив с плеч тяжкую ношу. — Вот и славно! Вот и решили спокойно, по-родственному… почти без выкрутасов… Давайте выпьем, что ли.

Эрме приподняла кубок. Рука дрожала то ли от тяжести, то ли от пережитого нервного напряжения. Вино пролилось на скатерть темным пятном.

Слишком тяжелая ноша. Слишком тяжелая ноша…

Она сочла разговор законченным и собиралась удалиться, но герцог не отпустил.

— Еще одно дело, Эрме, — хмельной и довольный Сандро положил руку ей на плечо. — Сделай мне одолжение. По-родственному, а? Переберись в матушкины покои.

Эрме недоуменно воззрилась на дядю. Матушкины покои? Но она и сейчас занимает комнаты своей матери. Или?

— Вы имеете в виду комнаты герцогини Оливии⁈ Но они теперь принадлежат вашей супруге…

— Она не может там жить, — Сандро поморщился. — Наотрез отказывается. Говорит, что обстановка слишком строга и непривычна. Черный дуб, резьба, светильники эти… Еще ее мучают какие-то шелесты и шепотки, то и дело знобит и постоянно кажется, что на нее кто-то пялится. И она до жути боится фресок.

Эрме слушала в полном изумлении. В детстве она проводила у бабушки много времени, а вовремя эпидемии снежного жара, после смерти кузенов, и вовсе жила у герцогини. И надо сказать, обстановка там нравилась ей куда больше, чем в ее собственной детской. А еще там была лучшая во дворце ванная, в эклейдском стиле, с водопроводом и дельфиньей мозаикой по стенам.

— Наши бывшие комнаты обещаны Джезу, и свое слово сыну и наследнику я не нарушу. Сделай милость, Эрме, поменяйся с ней, — задушевным тоном попросил Сандро. — Она не спит, бабы ее не спят (этим просторечным словом герцог поименовал фрейлин герцогини). Я к жене ночью не для того иду, чтоб истерики слушать. А мебель из черного дуба выбрасывать и фрески Лауриньо замазывать из-за женской прихоти — это ж какой бесчувственной скотиной надо быть.

Эрме все еще сомневалась. Сандро истолковал ее молчание по-своему.

— Да ничего люди не скажут. Ты Саламандра. Может, мы с тобой по ночам государственные дела обсуждаем? Да, знаю я, что ты у себя там на свой лад обустроилась, все стенки и потолок по последней моде расписала, библиотеку завела. Но что тебе, Старой Тетки мало? Вот держи. За неудобства.

Сандро выгреб что-то из поясной сумки и на раскрытой ладони протянул ей.

Это было бабушкино рубиновое ожерелье. Пятнадцать камней в оправе из тончайшего, словно кружево, золота. Оно считалось семейной реликвией и по обычаю должно было принадлежать новой герцогине.

Эрме посмотрела на отца. Оттавиано Таорец разлепил веки и одобрительно кивнул, давая согласие.

Эрме протянула руку и осторожно сжала пальцы Сандро в кулак.

— Отдайте это вашей супруге, ваша светлость, — проговорила она. — Она герцогиня, и камни эти будут ей к лицу. Мне нравится роспись Лауриньо, я люблю черное дерево с Эмейры и с удовольствием переселюсь в бабушкины покои.

— Ответ настоящей Гвардари! — возрадовался герцог.

Оттавиано иронически возвел очи горе. А потом снова опустил веки.

— Кстати, о Старой Тетке, — герцог спрятал ожерелье и вновь потянулся за кубком. — Надеюсь, там толстые стены, и шум не будет отвлекать тебя от твоих ученых занятий.

— Шум? — спросила Эрме. — Кто будет шуметь в Старом парке?

— Рабочие. Ты, что, не знала? Отец же отдал приказ начать разбор Старого дворца.

— Впервые слышу, — пробормотала Эрме. Развалины никто не трогал десятки лет. Они с Тадео лазили туда в детстве, и Эрме помнились темные коридоры, ведущие то в никуда, то в жуткие провалы подземелий, колодцы комнат, нависающие над головой обломки балок, пыль и крысы. Именно там она однажды, желая рассмотреть старый гобелен, не удержалась на спине оступившегося Тадео, сорвалась и провалилась сквозь гнилые перегородки куда-то вниз, подвернув ногу и до крови расцарапав руки. Поверить, что кто-то решит вторгнуться в этот мир запустения, было сложно.

— Это последний его указ, — пояснил Сандро. — Написанный его рукой, подписанный и заверенный личной печатью. Мы нашли его здесь, в папке с документами, когда разбирали стол. Работы начнутся с правого крыла, и знаешь, каково условие? Нужно добраться до старой библиотеки и постараться вынести оттуда, все, что еще не сгнило. Он даже приложил набросок плана, с указанием, где были нужные помещения.

— Сложная будет задача, — заметила Эрме.

Правое крыло почти полностью ушло в провал. Они с Тадео туда и не совались, ограничивая свои вылазки центральными помещениями. Лишь раз решились подобраться поближе, но тут же позорно сбежали. Правое крыло было там, где наползала подземная жуть, и дышать становилось невмоготу.

— Сложная, — подтвердил Сандро. — Я бы просто вывез крупные обломки, а остальное сровнял бы с землей, засыпав яму. Но у отца был другой план. И знаешь, кого он нанял руководить работами? Этого ферратского умника, того парня, который нашел ту, дико древнюю рукопись, что наделала столько шума… Забыл, как называлась… Ну, помнишь? Скандал же еще был на всю Тормару…

— «Анналы Безлунного Века» Марцеллина, — подсказал Оттавиано, не размыкая век. — Отец нанял младшего Танкреди. Блудного Лиса.

Эрме никогда раньше не видела этого человека, но была наслышана о нем, как и любой, кто интересовался старинными книгами. Лукавый Джез был верен своей идее — прибрать к рукам все самое толковое, что есть на полуострове. Блудный Лис, или Лис-Бродяга, стал последней монетой в его людской копилке.

— К указу был приложен подписанный контракт. И надо сказать, деньги этот умник получит немалые. Но мы решили, что контракт утвердим. Последняя же воля, шутка ли! Да и давно пора расчистить эти развалины. Работы скоро начнутся. Этот парень приедет ко двору в начале следующего месяца. Говорят, он чуток странноватый, но книжники они все такие, а он же еще и ферратец!

— Он чудноват, — подтвердил Таорец. — Я его помню по аддирской кампании. Но отважный и порой остроумный. Жаль, что тратит жизнь на книги и архивы, но что делать: Феррат — слишком мал и дик, а сыновей у герцога было слишком много. Неудивительно, что все на родной земле не уместились…

— За то мы поместимся все! — провозгласил Сандро. — Выпьем! За род Гвардари и за его наследие! До дна!

Эрме послушно подняла кубок. Вина поубавилось, и теперь она могла держать его в руке.

Так и жизнь, подумала она. Что-то по руке, что-то нет.

Пожалуй, она была даже отчасти рада такому повороту событий. Политика — чрезвычайно утомительное занятие, и Эрме всей душой желала бы держаться подальше от интриг и склок. Живи и радуйся жизни, как сказал Сандро.

По крайней мере, теперь она точно сможет продолжить свое затянувшееся обучение у Руджери и сдать наконец экзамены. Заняться дочерью. Сможет отправиться в Таору и на Тиммерин, в гости к Тадео. Возьмет от своего нового положения, все, что сумеет.

Но когда Эрме, допивая вино, вновь обратила взгляд к портрету, то сердце ее пронзила острая тоска. Она вдруг ощутила себя бесконечно одинокой и потерянной. Какой-то скрытый смысл слов и событий вновь ускользнул от ее понимания. Проиграла она или выиграла? И что потеряла, а что уберегла в итоге?

«За тайны и прибой», — мысленно сказала, она, обращаясь к тому, кто уже не мог ее услышать.

За все, что уже никогда не сбудется.

В ту ночь Эрме впервые приснилась Лестница.

Глава пятая
Ржавое безумие

Желтая тряпка, подвешенная на ветке липы, весело плескалась на утреннем ветерке и издали напоминала флажок, забытый после ярмарочного представления. Скошенный полукруг с чертой внизу — Серп Эрры — усиливал и без того явное предупреждение.

В деревне был гулена. Пошедший. Пошедший, уже проливший кровь.

Легионеры угрюмо смотрели на тряпку, словно на злейшего врага, не обращая внимания на мошкару, что начала роиться над головами людей и лошадей.

— Поганые гулены, — простонал Клаас Крамер.

В отдалении, там, где через истоптанную коровами луговину к роще убегала тропка, виднелось еще одно желтое пятно.

«Каждый управитель замка, равно же и городской подеста и старшина улицы, равно же и деревенский староста, обязан иметь в распоряжении своем полотнища желтого цвета со знаком и без оного по числу дорог и троп, которые ведут к замку, либо городу, либо селению, дабы в случае опасности упреждать путников…. Каждый управитель замка…»

Эти слова из Правил Просперо крутились у Эрме в голове, тяжелые, точно мельничные жернова. Полотнище было мятым: наверно, валялось годами где-нибудь у старосты в сундуке. И вот пригодилось в недобрый час.

Эрме смотрела на Серп Эрры и чувствовала, как в сердце заползает ощущение тоскливой неизбежности.

Та цепь событий, что началась бродильцем, наверно, и должна была закончиться как-то как. Но представить, что это «так» случится здесь и сейчас, жарким утром, в нескольких часах пути от Виоренцы, почти дома, было невыносимо. Это не мелкие твари и даже не те жуткие создания-богомолы с головой-глазом, что преследовали ее в тиммеринских блужданиях.

Здесь было иное. Реальное, безумное и уже отмеченное кровью.

Эрме огляделась вокруг. Долина была пустынна и безмятежна. Но Эрме знала, что близко, за невысокими холмами лежит Виа Гриджиа, Серая дорога — людная и суетливая. Что было ни ждало там, в конце липовой аллеи, оно не должно было покинуть деревню. Не должно добраться до тракта. Иначе последствия непредсказуемы. Точнее предсказуемы, конечно, но лучше такое не предсказывать.

— Стражи нет, — проговорил Крамер.

— Деревня слишком маленькая. Где найти людей, чтобы выставить стражу вокруг. Если она и есть, то ближе к…

— А может, ее и вовсе нет, — проворчал Матиас Граве. — Кто согласится-то? Все, поди, по домам забились.

— Может, пошутили? — встрял Клаас Крамер. Он нервно ерзал в седле, и нервозность эта заражала его коня. Тот прядал ушами и шумно дышал.

— За такие шутки знает что бывает? — осадил его Стефан Ройтер. — Не станут таким шутить, дурень.

Эрме кивнула. Никто не станет шутить с тем, что страшнее чумы и снежного жара.

Сейчас она уже жалела, что решила не ждать, пока проснется весь лагерь, и отправилась в путь на рассвете, взяв с собой лишь малый отряд, состоявший из членов привычной «арантийской десятки»: Крамер-старший, Ройтер, дожидавшиеся в Фортецца Чиккона Матиас Граве и Отто Эбберг и в придачу Клааса, которого старший брат методично готовил в постоянное сопровождение. Сколько в деревне «гулен»? Может, один, а может, уже пол-деревни, и сейчас первая половина убивает вторую.

— Курт, пошли Клааса за остальным отрядом. Пусть поторапливаются. Если прибудут сюда и не найдут нас, пусть выставляют цепь вокруг деревни и действуют по ситуации. Посылают в Виоренцу за подмогой. Обязательно Руджери. Не Верратиса — Руджери!

— Слышал? Все запомнил? Чтобы птицей, — приказал брату Крамер, и бледный Клаас торопливо развернул коня и погнал его назад к реке.

— Может, все же подождем подкрепление, командир? — Отто Эбберг вглядывался в липовую аллею с недоверием. — Это ведь не с бродильцами воевать…

— Съездим проверим, — ответила Эрме вместо Крамера. — Если поймем, что не справимся — сразу отступим. Сам знаешь — время против нас.

Отто не стал возражать. Отстегнул висящий у седла клевец, продел ладонь в кожаную петлю, крутанул оружие в руке.

— Кольчужные сетки на шеи надеть, — командовал Крамер. — Перчатки не забывать. Ройтер и Граве — арбалеты наготове. С коней не спешиваться. Монерленги, держите.

Он протянул Эрме свой запасной кольчужный шарф и помог застегнуть его, тщательно закрывая горло. Кирасу она с собой в путь не потащила — не собиралась она воевать чуть ли не у стен родного города, но куртка у нее была своя. Шлем она отвергла — слишком тяжело, просто намотала на голову плотный платок. Надела перчатки.

Жарко во всей этой сбруе было до ужаса. Нижняя рубашка моментально намокла от пота.

— В порядок, — скомандовал Крамер и они перестроились: Крамер и Эбберг по обе стороны от Эрме. Ройтер — впереди, Матиас Граве — замыкает.

— Стеф, ты завещание написал? — с невеселым смешком съязвил Матиас.

Ройтер обернулся и без стеснения показал насмешнику неприличный жест.

— Помолиться бы, командир, — заметил Эбберг. Эрме удивленно приподняла бровь: особым молитвенным усердием Отто прежде не отличался.

— Молись, — разрешил Крамер. — Молча. Благие и мысли слышат.

Капитан наклонился к Эрме.

— Может все же здесь останетесь, монерленги? — без особой надежды в голосе предложил он.

— Не имею такого права, Курт, — ответила она. — Сам знаешь.

Есть вещи, которые нельзя поручить другому. Особенно если носишь номерной знак Школы.

Мир полон зла и заразы. Чума, оспа, снежный жар прокатываются по городам и селениям, собирая свою скорбную жатву. Но они не забирают каждого встречного. Даже у пораженного чумой есть шанс перебороть болезнь, у оспенного — встать на ноги, пусть обезображенным, но живым, у попавшего в путы снежного жара — очнуться после испепеляющего огня лихорадки.

Последнее Эрме знала на личном опыте: в детстве она переболела снежным жаром и чудом выжила. Одна из юного поколения Гвардари. Она не знала, что было причиной: собственные ее жизненные силы, снадобья Руджери или одержимые старания бабушки, которая, едва встав после болезни и узнав о смерти внуков, тут же принялась лично выхаживать последнего ускользающего во тьму ребенка, вдрызг, до площадной брани, переругавшись с матушкой, которая уже смирилась, что потеряет дочь, и заказала по Эрме поминальные молитвы Непреклонным.

Целый год после болезни Эрме едва передвигала ноги, но все же оправилась, как и многие другие в Виоренце.

Но от пошествия или от «ржавого безумия» исцеления не существовало. Никто за столетия так и не понял толком, почему оно возникает.

Однажды человек полностью терял себя: переставал узнавать родню, говорить, забывал все и вся вокруг, кроме единственной неутолимой потребности — идти к неведомой цели, двигаться днем и ночью, забыв про сон и еду, пока не упадет от истощения. Кожа его трескалась и покрывалась истекающими кроваво-ржавым гноем язвами. Но даже тогда несчастные продолжали ползти, пока не умирали. Или пока им не помогали умереть.

Сколько костей таких невольных одержимых бродяг лежало по канавам вдоль дорог Тормары, знали одни Непреклонные. Когда «ржавый бродяга» шел, все живое бежало прочь, ибо больной непонятной силой вовлекал людей в свое безумие. Чаще всего достаточно было пары-тройки минут близкого, глаза в глаза, контакта, чтобы подчиниться воле «ржавого безумца» и последовать за ним в безнадежный путь. Заранее предсказать, кто выдержит встречу, а кто пойдет, было невозможно.

Главную беду быстро почувствовали те лекари прошлого, кто еще не зная, что исцеление невозможно, но уже понимая, что больного нельзя выпускать на открытое пространство, пытались ограничить его свободу. Восемь из десятка гулен при попытке прервать дорогу в никуда впадали в дикую ярость и начинали убивать все живое вокруг. Безумец становился зверем.

В Века без Луны вспышка «ржавого безумия» прокатилась по всей Тормаре от Греард до моря. «Шли» целые деревни и городки. Кровь и смерть Колесом Бездны катились по дорогам. Все чаще встречались свидетельства, что пошедшие начали пить кровь жертв. Некоторые безумцы от этого погибали, но большинство наоборот обретали жизненные силы на продолжение пути и даже некоторое подобие утраченного рассудка — они становились изворотливее и стремились ускользнуть от преследования.

Одно за другим тогдашние государства полуострова, спасаясь от страшной заразы, принимали позорный и жуткий закон: любой пораженный «ржавым безумием» должен быть убит на месте.

Мир покатился в пропасть, а потом болезнь внезапно словно сама собой пошла на спад, и законы со временем смягчили, разрешив лекарям все же на свой страх и риск пытаться исцелять «тихих гулен». И, видят Благие, лекари пытались, но без толку. «Гулены» все так же одержимо пытались вырваться на волю и либо умирали в заточении, либо заражали или расправлялись с теми, кто пытался помочь. Ни одного случая исцеления. Ни единой надежды. Лишь отчаяние и смерть.

Приметы пошедшего, словно признаки некоего демона, и по сей день фламины заучивали с детворой наравне с молитвами Благим.

«Аще лик ровно ржой изъеденный, аще очи ровно угли горящие, аще испарина на челе, аще немота, аще забвение себя и мира, аще тяга идти неодолимая есть сие гибель ржавая».

Пожалуй, законы против «ржавого безумия» были тем единственным, что скрепляло герцогства Тормары. Менялись правители, города грызлись меж собой, заключая и расторгая союзы, но законы против «гулен» были едины и неизменны. Убей пошедшего, чьи руки уже обагрены кровью, ибо смерть уже убившего «ржавого безумца» — зло неизбежное. Ибо иначе он убьет тебя.

Кошмарный сон любого тормарского врача, потому что лекарь, встретившийся с этим злом и явственно опознавший гулену, обязан был возглавить борьбу. Сбежавший и уклонившийся лишался лекарского знака, права практиковать и записывался в Реестр Отступников Виорентийской Школы, Фортьезского Магистериума, Метофийского Братства и полдюжины других мелких медицинских школ, как предатель и трус.

Эрме так надеялась никогда не встретиться с этим злом. Благие до поры миловали. Она еще ни разу не видела живого пошедшего. Только посмертные слепки в Школе да цветные рисунки в учебнике. В последние лет двадцать вспышки были редки и кратки. Вот Фернан Руджери говорил, что в молодости дважды сталкивался с болезнью лично и еще дважды выезжал на расследования последствий. Однако он, обычно щедро делившийся с Эрме подробностями случаев из своей обширной практики, здесь ограничивался кратким: «сделал, что мог, а мог я мало».

Эрме могла лишь предполагать, что ожидает там, за поворотом усаженной липами аллеи.

Но одно было яснее ясного — ничего доброго.

Липовая аллея оказалась неожиданно длинной. Они двигались неторопливой рысью, озираясь по сторонам и всякий миг готовясь к нападению. Но до времени все было спокойно, лишь деревья шелестели тяжелой запыленной листвой.

Липам полагалось цвести, но жара убила и цветы, и медовый аромат.

Первым знаком был труп собаки. Беспородная черно-белая псина валялась в пыли, выставив неестественно заломленные лапы. Кровь из разорванного горла темной лужей растеклась вокруг, впитавшись в дорожную пыль. Над собакой уже вовсю вились жирные зеленые мухи.

Ройтер, вскинувший было кулак, опустил его.

— Собака-то почему? Неужто так голоден был? — хрипло спросил Эбберг.

— Может, выла?

— Ему все равно, — сказала Эрме. — Собака, кошка, человек — любая живая тварь…

Она смотрела в сжатую в предсмертном оскале пасть и вдруг поняла, что еще чуть-чуть — и повернет назад. Опозорится на весь белый свет.

— Капитан…

— Ройтер, что встал? Мертвой псины испугался? — рявкнул Крамер, и Стефан резко послал коня вперед, словно разрывая вязкую паутину.

Блудница косилась на падаль, нервно прядая ушами.

— Надо, красавица, — прошептала Эрме, наклоняясь к голове кобылы и ласково глядя ее по шее. — Надо.

Больше всего Эрме боялась, что они опоздали, и деревня полна «гулен». Что делать тогда? Убираться прочь, дожидаясь подкрепления, а после ставить заграждения и отстреливать из арбалета каждого, кто попытается прорваться? Каждого мужчину, женщину, ребенка, ветхую старуху, ибо будет ужене понять, кто «тихий», а кто нет?

Благие, не допустите! Если суждено пролиться крови, пусть это будет малая кровь.

И потому, когда дорога вырвалась из аллеи и свернула к домам, и Эрме различила гул голосов, она возблагодарила Благую Инфарис со всей страстью. В деревне были живые люди. И не просто были — они орали, спорили и ругались.

Словом, делали все то, что свойственно нормальным людям.

Ройтер тоже услышал голоса. Приободренный звуками брани, он пришпорил коня, и они бодрой рысью ворвались на пыльную деревенскую улицу и пронеслись по ней, распугивая кур, навстречу группе людей, гудевшей неподалеку от одного из домов — здания в два этажа, выступавшего из зарослей желтой акации.

Завидев всадников, толпа прекратила ор и вопли. Люди развернулись, уставившись на Эрме и греардцев так, словно они были Вестниками Зари и только что свалились с неба вместе с лошадьми и оружием.

Наверно, со стороны это и впрямь выглядело как чудо.

Здесь было человек с пятнадцать мужчин и парней и около десятка женщин разного возраста. Все одеты по-крестьянскии вооружены — теми предметами сельского труда, что селяне при случае привыкли использовать в качестве оружия: вилами, цепами, серпами и кольями из оград. Двое мужчин держали в руке горящие факелы.Девчонок и молоденьких девушек Эрме не приметила: считалось, что они вследствие неокрепшего разума первые поведутся на пошедшего, а вот пара-тройка особо смелых мальчишек имелась: они жались к изгородям поодаль, готовые чуть что дать стрекача.

Все это Эрме увидела и оценила общим планом. Первым делом в глаза бросилось иное. Одинокий человек, что стоял посреди толпы на коленях, безнадежно и умоляюще вглядываясь в лица односельчан. Люди отводили взгляды, словно стыдясь и желая отодвинуться, защититься от этого испуганного молящего взора.

Что-то здесь было нечисто.

По толпе прошелестел шепоток. Эрме ясно различила слово «саламандра», повторенное с десяток раз. Эрме это не тронуло: времена, когда она смущалась от людского внимания к себе миновали безвозвратно.

— Что случилось⁈ — крикнула она, чувствуя, как облегчение сменяется раздражением. — Почему вывешен заразный флаг, а вы толчетесь здесь, точно мошкара над лужей? Где пошедший?

— Флаги подняли по моему приказу, джиори, — с поклоном ответил невысокий мужчина, судя по чистой одежде, умытому лицу и крепкому топору на длинной рукояти — местный староста. — Я Фабио Лысый, здешний глава деревни. А «гулена», он в доме затаился — хозяйской кровушки испробовал, поокреп, теперича ночи ждет.

— Это точно пошедший? Влез в дом и спрятался? — не поверила своим ушам Эрме. — Ты ошибся, мэтр Фабио. — Сюда, верно, забрался бандит с большой дороги. Дом добротный, видно, что зажиточный, вот он и польстился на добычу.

— Прошения просим, джиори, — ответил староста. — Только нету ошибки. Вот он, — староста указал на человека на коленях, — служил у старого мэтра садовником, так он все видел.

— У него рожа была, как будто ржой изъеденная, — провыл мужчина. — Гной красный по щекам тек, и он шатался Я розы стриг, так за кустами притаился и видел, как он идет. Он на крыльцо поднялся и за дверное кольцо взялся — и ну стучать…

— Гулена? Постучался в дверь? За кольцо? — Матиас Граве хрипло рассмеялся. — Да ты врешь, пьяная скотина! Сроду не видывали, чтобы гулены в дома стучались. Если дом им поперек пути встанет, они либо обойдут, либо будут башкой о стенки биться, пока лоб в кровь не обобьют. Не помнят они, как в дома по-людски заходят!

— А этот помнил! — взвыл садовник. — Всеми Девятьми поклянусь! Алтарные камни поцелую! Вот джиор, не чуя беды, ему и отворил… а он… он…

— Что ж ты не крикнул своему господину, дурень⁈

— Да язык у меня отнялся! Я аж подумал, что сам гуленой становлюсь…

— И что дальше? — перебил его Крамер.

Эрме молча указала рукой на ступени дома. Желтые известняковые ступеньки были залиты уже побуревшей, свернувшейся кровью. Потеки крови были и на двери. Много крови.

— Где тело?

— Так это… в доме…

— Так в дом он его затащил⁈ Ты сам видел⁈

— Я бежать бросился… слышал, только как дверь закрывается и…

Он запнулся.

— Ну! — рявкнул капитан.

— Засов заскрипел…

— Ну, это уже ни в какие ворота! — взорвался Крамер. — чтобы гулена дверь на засов закрыл. Он животное, слышишь ты! Безмозглое кровожадное животное!

Эрме внезапно стало знобко в мокрой от пота рубашке и бронированной куртке.

— Курт, иди сюда, — позвала она, разворачивая Блудницу в сторону. Капитан повиновался.

— Курт, бродильцы тоже никогда не нападали общей стаей. Никогда не выжидали в засаде. Никогда не пытались окружить. Они тоже всегда считались тупыми тварями…

Капитан слегка побледнел.

— Что ж он, не врет, этот нытик?

— Не знаю. Но для нашей безопасности мы должны допустить, что он сказал правду…

Что там, в доме есть человек, ставший чудовищем, способным голыми руками расправиться с другим человеком. Сильный, безжалостный и сберегший достаточно осколков прошлого разума, чтобы жить, прятаться, идти и убивать.

Сколько людей заразится, если он ускользнет и пойдет дальше? Сколько погибнет, пытаясь его остановить?

Курт обернулся и посмотрел на крестьян.

— И что ждете? — спросил он. — Поджигайте дом.

Крестьяне переглянулись, словно слова Крамера разрешили какое-то сомнение. Эрме все это не нравилось: и поспешное решение капитана, и зажженные факелы, чадящие на ветру. Уже зажженные.

— Курт, стой! — Эрме вскинула руку. — Не торопись.

— Госпожа, смилуйтесь! — простонал садовник, так и не поднимаясь на ноги. — Пощадите, госпожа! Не надо…

— Что такое? Встань и говори ясно!

— Да у него жена в доме осталась, — мрачным тоном ответил староста. — И дети — парень с девкой. Они ж всей семьей здесь работали. Они все в доме.

Стефан Ройтер выругался. Эрме едва не последовала его примеру.

Все усложнилось в разы. С появления гулены прошло часа три. Если кухарка с отпрысками не успела забиться в какой-нибудь погреб или чулан и закрыться там, все они либо мертвы, либо заражены «ржавым безумием».

Итого, в доме или гулена и четыре трупа или в самом худшем случае четыре гулены. И судя по всему, жители деревни уже готовились избавиться от заразы на корню.

Эрме не могла отдать такой приказ. Знала, что сие есть слабость, знала, что должна… Знала, что девять из десяти, девяносто девять из сотни скажут, что она поступила мудро. Что правитель должен уметь быть безжалостным. Но тот, сотый, посмотрит на нее исподлобья, взъерошит седой ежик волос и спросит: были ли другие пути?

И что она скажет? Что желала разобраться быстро и наверняка? Или так и не сможет найти ответа?

Эрме смотрела на садовника, и ее захлестывали попеременно жалость и брезгливое презрение. Он ведь мог предупредить, мог по меньшей мере крикнуть…

— И ты не попытался спасти свою семью? А теперь просишь, чтобы кто-то рисковал жизнью, делая то, что должен был сделать ты? Что обязан был сделать ты?

— Да трус он. Все они такие — драться с гуленой им стремно, палить дом — вроде как совесть жмет, а заплатить тому, кто готов сделать грязную работенку — жаба душит. Третий час брешутся и еще три пробрешутся. Трусы безнадежные.

Этот грубый, низкий, чуть рокочущий, словно рычание озлобленного пса, голос раздался откуда-то из-за спины. Эрме повернула голову и увидела человека, сидевшего на земле под жердяной изгородью. Человек сгорбился, опираясь спиной на жерди, и смотрел на нее в упор взглядом, полным недоброй ядовитой насмешки. Такими глазами смотрят отщепенцы, бродяги, люди, которым нечего терять. Люди, которые убьют за медяк, ибо настолько нищи, что мелкая монета для такого дороже жизни, что чужой, что своей.

На вид человек вполне оправдывал такое предположение, ибо с плеч его свисало тряпье, которое сложно было назвать одеждой. Грязная и драная сорочка не по размеру, без ворота и шнуровки, изодранные штаны, оставлявшие голыми щиколотки, босые ноги, покрытые черной коркой из крови и застарелой грязи — все говорило, что этот тип достиг дна и с него не подымется. Под стать наряду было и лицо.

Щеки человека была изрыты давними, уже сглаженными рябинами, что оставляет гнездовая оспа, а само лицо казалось каким-то болезненно-серым, практически в тон прямым пепельно-серым лохмам, которые, казалось, остриг пьяный стригаль овечьими ножницами в темноте. Серая щетина, сквозь которую краснели поджившие порезы, густо покрывала лицо.

— Заткнись, пес! — крикнул староста. — Мы не идиоты, чтобы верить такому отребью.

— Вы сборище трусов и жлобов, — отозвался мужчина, поднимаясь на ноги. — Мало того, что вы рядитесь и бранитесь, вместо того, чтоб пойти и сделать дело, так еще и отталкиваете того, кто готов оказать услугу.

— И какие же услуги ты предложил? — спросила Эрме.

— Я сказал, что войду в дом и порешу каждого гулену, кто на меня кинется. Если баба или юнцы еще не пошли, что вряд ли, я вытащу их всех наружу. Ежели они пошли по-тихому — запру покрепче, и пусть доктора решают. Выполню работу — получу награду. Все просто, но эти дурни так трясутся над своими денежками, что не могут никак решиться. А время-то идет. А ну как они сейчас выйдут — все четверо? Жарко здесь станет? Весело⁈

— И сколько ты запросил?

— С селян — по десять северо за башку, — ответил он, делая несколько шагов вперед и останавливаясь неподалеку от легионеров. — А с вас, монерленги, ежели интерес имеете, возьму пятьдесят декейтов и лошадь.

— Ни пса себе расценки! — присвистнул Матиас Граве. — Дорого ж ты себя ценишь, бродяга.

— За меньшее сам иди, — отозвался нищий.

— И почему же ты так взвинтил цену? — поинтересовалась Эрме.

— С этого жлобья, — он кивнул на крестьян, — мне больше не взять. А вы здесь — власть, а у власти ценники иные. А еще потому, монерленги, что вы охрану-то свою захотите поберечь!

Он усмехнулся, по-песьи вздернув верхнюю губу и обнажив гнилые зубы.

Эрме промолчала, размышляя. Она понимала, что придется выбирать: либо поджечь дом, либо приказать легионерам зайти внутрь и проверить, живы ли слуги. Послать одного нельзя. Двое, трое, все четверо? Крамер ведь в стороне не останется

Нет, решила Эрме. Ни один не пойдет. Эти люди слишком долго были рядом с ней, чтобы так запросто рисковать ими. Они не заслужили риска окончить жизнь «ржавыми безумцами».

Был вариант дождаться подкрепления, но пока весь отряд явится сюда, пройдет еще время, и без того крошечный шанс, что люди выжили, исчезнет. Идти внутрь будет просто незачем.

Бродяга прикинул верно.

— Я дам тебе пятьдесят декейтов, — ответила она. — А деревня, — Эрме обернулась к старосте,

— даст тебе лошадь.

— Джиори монерленги! — воззвал мэтр Фабио. — В деревне нет лошадей! Только мулы и ослы…

— На осле сам катайся! — отозвался бродяга. — Ладно, так и быть, сделаю скидку: обойдусь без лошади, коли, один из ваших бронированных ребят подвезет меня на своем коне до Виоренцы.

— Ишь чего удумал, — проворчал Ройтер, но поймал взгляд капитана и замолчал. Крамер прекрасно понимал, как складывается ситуация.

— Я добавлю тебе десять декейтов и иди пешим, — предложил капитан.

— Не пойдет, — отрезал оборванец. — Вы уедете, я останусь. С деньгами. И эти жлобы вдруг станут смелыми — двадцать рыл на одного. Не желаю, чтоб меня отоварили колом по башке или насадили на вилы, как клок сена.

— По себе не меряй, гаденыш!

— А я по вам меряю, — отозвался бродяга. — Мне ваши рожи все говорят.

— Согласна, — сказала Эрме. — Пятьдесят декейтов и место на крупе коня.

— Слово Саламандры? — уточнил бродяга, скалясь во все зубы. — Отсюда и до врат Виорентиса?

— Назвался бы для начала, наглец! — оборвал его Крамер. — Монерленги не раздает свое слово, как милостыню, всем подряд.

— Имя мое ни пса тебе не скажет, греардец. Но коли желаете: Родриго Бастьен дейз Вилремон.

Дейз⁈ Этот оборванец носит эмейрский дворянский титул. Пусть самый низший, но…

Как человек благородной крови мог довести себя до такого убожества⁈ До такого скотства⁈

— Что-то не верится, что ты дейз. Судя по твоей одежде, ты мародер, обирающий трупы, — заметил Крамер с брезгливой неприязнью.

— Бывало и такое, — без всякого стеснения сознался оборванец. — Мертвяку шмотье без надобности, а жизнь, она много требует. Жрать, пить, спать в тепле… Ты собачатину не пробовал, капитан? Ниче так мясцо…

Да он глумится над нами, со злостью подумала Эрме. Понимает, что нужен, и глумится. Он либо безрассуден и нагл до крайности, либо глуп. Но он нужен.

— Слово Саламандры, — сказала она.

Оборванец согнал с лица усмешку.

— Тогда приступим.

Он резко развернулся и ринулся к крестьянам так, что они поневоле отшатнулись.

— Дядюшка, отдай-ка топор, — проговорил он, выдергивая из рук обомлевшего старосты его оружие. — Ты все равно его как колун держишь.

Староста вздумал протестовать, но Родриго крутанул топором чуть ли не перед носом почтенного Фабио, и тот покорился неизбежности.

— Сойдет, — удовлетворенно произнес оборванец и вновь повернулся к Эрме.

— Значит так, — начал он. — Мне потребен помощник. Даже два, а точнее три.

— А кукиш с маслом не потребен? — спросил Отто Эбберг. — Уговору не было.

— Уговор был, что в дом я пойду один. Я и пойду один. Мне нужны помощники снаружи дома.

— Объяснись, — велела Эрме.

— В доме две двери. Эта — он ткнул пальцем в залитое кровью крыльцо. — и задняя, для слуг. Гулена запер обе. Если я проберусь в дом и найду кого живого и в разуме, я отведу его к задней двери, сниму засов и вытолкну наружу. А мой помощник должен будет по моему крику быстро закрыть дверь. «Быстро закрыть» значит очень быстро и припереть покрепче. Там стоят бочонки, можно ими завалить.

— Почему не к передней?

— Если прислуга и успела спрятаться, так в задней части дома, пока гулена шел через господские покои.

— А откуда ж ты знаешь, что задняя дверь заперта?

— А я сходил да подергал ручку, пока эти тут… совещались.

Он произнес последнее слово все с той же презрительной усмешкой.

— Ну что, селяне? Кто смелый? Кто постоит в карауле у задней двери?

Крестьяне переглядывались и молчали.

— Эй, садовник! — окликнул Родриго. — Пошли давай!

Слова эти ударили крестьянина, словно плеть. Он согнулся в три погибели и затрясся, словно припадочный.

— Не могу, — пробормотал он, со слезами глядя на Эрме. — Видят Благие, не могу… ноги не идут…

— Тоже мне — отец семейства, — проговорил Вилремон с презрением и сопроводил свои слова плевком, в слюне которого можно было утонуть. — Да как ты детей-то сделал⁈ Что стоите, люди⁈ Вся деревня, что ли, сплошные евнухи⁈

— Я пойду, — внезапно раздалось из толпы, и вперед вышел невысокий парень лет двадцати, с простоватым небритым лицом. В руке он держал дубинку.

— Не все, — оскалился Вилремон. — У здешних девок есть шанс. Звать тебя как?

— Лотаро.

— Понял, что сделать надобно, Лотаро?

— Дверь закрыть, как прикажете.

— Только на мой голос, понял? Не сбежишь?

Парень прищурился и посмотрел на дом.

— Не сбегу, — ответил он, и Эрме внезапно почудилась в его голосе какая-то обреченная решимость.

Вилремон шлепнул его ладонью по плечу и подошел к легионерам.

— Ваши парни, монерленги. Арбалетчики. Сторожить окна. Если гулена вздумает сбежать, добрый болт его задержит. А там и я подоспею…

Это было разумно. Эрме взглянула на Крамера, капитан кивнул в ответ.

— Матиас — к задней части дома, Стеф — здесь. Отто, идешь прикрывать Матиаса.

Вилремон слегка кивнул, изображая поклон.

— Благодарствую. Что ж, парни, цельтесь точнее. Ежели он после выстрела встанет и на вас кинется, перезарядить не успеете. Сваливайте. Он может лошадь опрокинуть, если остервенеет.

— А ты сам-то как выберешься, — спросил Крамер. — Если дверь велишь завалить…

— С парадного крыльца. Я ж дейз, мать его… Мне через черное крыльцо западло сбегать.

— Трепаться-то мы все умеем, — с сомнением проговорил Отто Эбберг, разворачивая коня вслед за Граве.

Легионеры скрылись за углом дома.

Вилремон вскинул топор на плечо и внезапно отвесил Эрме низкий поклон.

— Что ж, королева турнира, назовите меня своим рыцарем! Подарите мне цветок из своей прически! Повяжите шарф на рукоять моего топора!

Эрме не нашлась, что ответить. Крамер помрачнел и положил руку на оружие.

Вилремон вскинул голову и расхохотался во всю глотку диким смехом, заставившим Эрме усомниться в его рассудке.

— Где ты, Лотаро, единственный мужчина в этом аддирском серале⁈ Пойдем делать дело!

Ставни первого этажа остались запертыми, но второй этаж глядел на мир удивленно распахнутыми окнами, сквозь которые виднелись легкие занавески.

Однако Вилремон и не подумал воспользоваться шансом попасть в дом незаметно. Он вышел на лужайку перед домом, деловито оглядел фасад из-под ладони и решительно шлепая босыми ногами по траве, отправился к среднему окну. Быстро, без раздумий и остановок подцепил лезвием топора ставень и с неожиданной для такого истощенного тела силой рванул. Ставень сорвался и повис на одной петле.

Не медля ни мгновения, Вилремон перемахнул через подоконник. На миг обернувшись, он ощерился во весь рот и скрылся внутри.

Настала тишина. Замолкли крестьяне, перестал всхлипывать садовник, молчал, держа наготове арбалет Ройтер. Выпрямившись в седле, ждал Крамер.

Над ступеньками кружили мухи. Пахло сухим навозом и конским потом.

Дом не так уж велик, думала Эрме, слушая тишину. Сколько нужно времени, чтобы обыскать нижний этаж. А ведь гулена мог и подняться по лестнице… Она с подозрением посмотрела на занавеси, что слегка колыхались на ветру.

Зря она вспомнила про Лестницу. Скоро полнолуние, а значит, она снова увидит этот проклятый сон. Если доживет, конечно…

Тишина все длилась и длилась, беспредельная, словно жаркое предполуденное небо над головами.

Зачем я позволила этому странному человеку зайти внутрь? Глупая идея. Он либо уже погиб, либо увеличит число гулен… Что за наваждение заставило ее поверить словам этого безумца? Что виной — непререкаемая его уверенность или ее желание переложить ответственность на чужие плечи. Нашла за кого прятаться…

Крамер повернул голову.

— Гиблое дело — в одиночку, — начал он, но не успел договорить.

Тишина кончилась.

Крик пришел откуда-то из глубины. Орал явно Вилремон — сквозь стены доносились обрывки ругани.

Что-то ударило о стену. Зазвенело. Снова ударило. Звуки то отдалялись, то приближались, создавая впечатление, что противники непрерывно перемещаются по дому. В полураскрытом проеме среднего окна метнулись и пропали тени.

Крестьяне испуганно сбились в кучу. Ройтер водил арбалетом по окнам, готовый стрелять. По его щекам катились капли пота.

— Может, пойти помочь? — проговорил он. — А, капитан? Что ж, мы все за одну спину-то спрятались?

— Стой, где стоишь! — ледяным тоном приказал капитан. Лицо его закаменело, пальцы сжимали поводья так, словно Крамер в любой момент мог послать коня вперед.

Звуки отдалились и, казалось, смолкли. Эрме и Курт переглянулись.

— Дверь! — крикнул Отто Эбберг, и Эрме торопливо развернула Блудницу, посылая за угол. — Дверь отворяется!

— Монерленги! — протестующе крикнул Крамер, но Эрме ему сделала знак оставаться на месте.

Она успела увидеть, как дверь распахнулась настежь, и на заднее крыльцо чуть ли не кувырком выпала женщина, а за ней опрометью выбежал подросток. Он подцепил женщину под руку и волоком стащил вниз на землю.

— Затворяй! — донесся окрик Вилремона, и в этот миг в доме снова загремело и взвыло.

Лотаро на миг промедлил, устремив взгляд внутрь. Лицо его сделалось белее мела.

— Затворяй, кретин!!!

Внутри что-то с громоподобным шумом обвалилось. Парень, опомнившись, навалился на дверь и, закрыв ее, подпер кольями и стал баррикадировать пустыми бочками.

Подросток тащил мать, пока она не упала на траву без движения.

— Стойте оба! — приказал Отто Эбберг. — Зажмурьтесь!

— Назовите свои имена! — крикнул Матиас, наводя арбалет на женщину. — Каждый сам за себя!

Та оперлась руками о землю и простонала.

— Благие! Берта, Берта меня звать…

— Луиджи, садовников сын!

— Читайте Звездный канон! — крикнул Эбберг. — В полный голос. Оба!

Звездный Канон, иначе Круговой Речитатив — единая молитва Девяти, которой начинаются праздничные службы. Считалось, что ни один вновь зараженный гулена не сумеет прочитать канон полностью трижды — безумие сотрет память прежде, чем молитва закончится.

Женщина плакала, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Читайте, а то застрелю! Ну же!

Подросток вскинул голову, закрывая глаза ладонями.

— Безымянному Творцу, Владыке Ветров! — выкрикнул он прямо в облака.

Женщина слабо поддержала:

— Царице Правды… чьи крылья — пламя пурпурное… на небе сумрачном…

— Повелителю Времени, расстелившему Звездный Путь…

— Трем Истинным, Трем Совершенным…

Голоса звучали испуганно. Женщина плакала. Сын ее то и дело запинался. Но голоса звучали. Имели смысл. Это было главным. Один кругречитатива. Второй. Третий.

Голоса смолкли. Настала тишина. И на улице. И в доме. Везде.

Эрме вернулась к парадному крыльцу. Капитан и Ройтер ждали, напряженно вслушиваясь.

— И что теперь? — спросил Стефан. — Кто следующий?

— Я, — произнес Крамер, и Эрме поняла, что никакие ее приказы капитана не остановят.

Но проверять не пришлось.

Натужно заскрипел засов. Дверь отворилась, и на крыльцо вышел Родриго Вилремон с окровавленным топором в руке. Он, шатаясь, спустился вниз, скользя по рыжим пятнам, зажмурился и, вслепую повернувшись в сторону Эрме, хрипло проговорил:

— Дерьмово дела, монерленги. Девки нет. Утекла, гулена.

Небо становилось выше, как всегда по вечерам. Солнце ушло за холмы, но еще не село.

Эрме с Ройтером в который раз шли деревенской улицей, всматриваясь в тени между домами. Эрме уже едва переставляла ноги. Усталость и жара изматывали, притупив чувство опасности. Было одно лишь желание — сесть в тени и задремать.

Вилремон, еще более грязный и оборванный, чем прежде, с топором, с которого он даже не потрудился стереть кровь, на плече, тащился следом за ними. Получать расчет оборванец не спешил, заявив, что «дело-то доделать надобно».

Дело и впрямь не доделали.

Девка, как выразился оборванец, — дочь садовника, девица на выданье, на свое горе помогавшая матери прибирать дом, сгинула, как сквозь землю провалилась. Вилремон клялся, что видел, как «девка ноги сделала», но куда именно она подевалась, не углядел — слишком был занят дракой. Дом прочесали дважды и на второй раз все ж таки обнаружили не учтенную лазейку — узенький проход, ведущий из винного погреба в старую, полуразвалившуюся беседку над заводью.

Легионеры, что через полчаса после окончания боя галопом влетели в липовую аллею, тут же окружили деревню. Крамер заставил селян присоединиться к караулу, но толку было мало. Никто не пытался пройти сквозь оцепление. Вопрос — успела ли девчонка вырваться из деревни или еще обретается где-то здесь, повис в воздухе, сначала, знойном, затем вечернем.

Одного из крестьян на муле послали на Виа Гриджиа — предупредить сторожевые посты.

Эбберг, взобравшись на чердак сельского святилища — самую высокую точку деревни, в зрительную трубу осматривал окрестности, но тщетно: дороги и тропы были пусты, и ни в поле, ни в рощице не было видно человеческой фигуры.

— Прячется где-то, — сказал Вилремон. — Ночью пойдет. Одно радует: к ночи окончательно обозначится. Тут уж не ошибутся.

Эрме кивнула. Разум при заражении всегда страдал первым, но через час-другой и тело начнет разрушаться, а уж к ночи процесс разовьется вовсю.

Опознать станет легко. Обезвредить — сложнее.

…Когда Вилремон отчитал (точнее отрычал) Большой речитатив, и появились легионеры основного отряда, Эрме в сопровождении Крамера и Ройтера все же рискнула зайти в дом. И тут же пожалела о своем решении.

Она никогда не любила вида крови. А с того осеннего дня восемь лет назад и вовсе с трудом выносила вид ран и трупов и перестала ездить на публичные лекции Верратиса, где он обучал анатомии, делая вскрытия.

Ее уделом остались травы, смеси и аптекарские весы и ступки. Третья, низшая, ступень лекарского искусства. Большего она и не желала.

А в доме было слишком много крови. И когда, пройдя по разгромленному вдрызг, с разбитой и поваленной мебелью первом этажу мимо хозяйского тела, которое Крамер наскоро прикрыл покрывалом, она дошла до кухни и едва не наступила на отрубленные пальцы, то ей стало как-то душновато, А чуть позже — при виде искромсанного трупа — поплохело по-настоящему.

Впрочем, не ей одной. Мэтр Фабио Лысый, увидев, то, что осталось от пошедшего, позеленел, зажал рот ладонями и бросился прочь из дома. После этого крестьяне к Вилремону не приближались вообще. Легионеры, особенно побывавшие в доме, смотрели на бродягу со смесью уважения и опаски, как на человека, от которого можно ждать чего угодно.

— У мясника, что ли, учился, — пробормотал Ройтер.

— Да уж, не у этого вашего Руджери, — осклабился Вилремон. — Это, братец, не из арбалета стрелять. Не каждый сдюжит.

Что ты знаешь о Руджери, оборванец, с внезапной злостью подумала Эрме.

Внезапно вспомнилось: маэстро стоит у отворенной двери, а позади него из кабинета по светлым плитам пола через всю приемную цепочкой тянутся кровавые следы. Эрме коротко вскрикивает, но маэстро быстро подносит пальцы к ее губам.

«Мальчик не проснулся, монерленги. Я проверил. Не разбудите…»

Эрме стряхнула непрошеные воспоминания. Внезапно захотелось, чтобы маэстро был здесь. Он бы, конечно, раздраженно кривил тонкие губы, смотрел исподлобья, язвил и действовал всем на нервы, но обязательно бы нашел выход.

Никого здесь нет, кроме тебя, со злостью подумала она. Тебя, лекаря-недоучки, получившей знак лишь потому, что травники — единственные в Школе не сдают практическое анатомирование. Воспользовалась лазейкой и радуешься…

Сколько можно прятаться за кого-то?

Они дошли до крайнего дома. Дальше был огород — Эрме видела гряды с тощей морковной ботвой, репой и плетьми бобов. В стороне, ближе к ограде виднелось дощатое длинное строение.

— Там смотрели? — спросила она Ройтера. — Что это вообще?

— А как же, — доложил тот. — Свинарник. Ребята пошарили.

Он замялся.

— Монерленги, можно я отлучусь на чуть-чуть. Очень надо. Прямо очень.

— Иди, — кивнула Эрме. Жизненная вещь, как говаривал дядя Сандро.

— Ты, — Стефан ткнул пальцем в Вилремона. — Смотри мне здесь… без дури.

— Иди уже, — хохотнул тот. — А то не удержишь…

Эрме сделала вид, что не слышит. Ройтер метнулся за угол.

Со стороны свинарника вроде бы слышались голоса. Неужели крестьяне сбежали из оцепления и прячутся в свином загоне?

— Пойдем посмотрим, — сказала она Вилремону. — Разгоним дезертиров.

— Зачем? — поморщился он. — Разве что порося какого зашибить ненароком. Поросенок да на вертеле — милое дело…

— Плети не пробовал? — спросила Эрме. — Мародерить в одиночку будешь.

— Вам легко говорить. Сытый голодного не разумеет…

Невыносимый тип, подумала Эрме. Но пока нужный.

Перед свинарником стояла лужа полужидкого навоза.

— Обождите, — сказал Вилремон. — Плащ я вам под ноги кидать не стану, за неимением. Да и был бы, не стал бы. А вот доску, завсегда легко…

Он отодрал от забора доску и перебросил через грязь. Прошел первым и, дернув дверь, распахнул перед Эрме, словно учтивый кавалер.

— Как говорится, добро пожаловать…

Я его сейчас прибью, решила Эрме. Она шагнула вперед и прищурилась, глядя в полумрак.

И вздрогнула, наткнувшись на чей-то пристальный взгляд.

— Лотаро? Ты что здесь делаешь?

Парень заморгал и чуть отодвинулся. Эрме поморщилась: внутри стоял спертый тяжелый запах скученных животных, вынужденных пребывать в собственных фекалиях. Жара усиливала смрад.

Но все равно лучше, чем в том доме…

— Так не выпускали же сегодня скотину наружу. Они не поеные. Так я пришел…попоить…

И то правда. По летней поре свиньи сами себе господа: бродят, где желают, жрут, что найдут, пьют из любой лужи. А тут заперли на длинный знойный день.

— С кем ты разговаривал? — Эрме огляделась. Длинный проход, загоны по обеим его сторонам, кучи соломы у дальней стены. Над головой настил сеновала.

— Я… так… с ними…

— Со свиньями, что ли? — Вилремон, обогнув Эрме, прошел в свинарник, бестрепетно ступая босыми ногами по грязной соломе. — Ну-ка, каковы здесь животинки⁈ Сосунки есть?

Он ринулся к загону, демонстративно покачивая топором.

Лотаро с тревогой следил за оборванцем.

— Вы куда это? — спросил он. — Вы… стойте… не надо туда… Они хозяйские… мне по шее дадут, коли убыток будет.

— Да не боись ты, — Вилремон перегнулся через загородку, откуда доносилось солидное похрюкивание свиноматки. — О, вот эти красавчики… Прямо созданы для вертела.

Он нагнулся так, что рваная рубашка задралась, наполовину обнажив спину. Эрме невольно отметила, что полотно-то пусть и вдрызг грязное, но низ подрублен очень умело и вообще оно, кажется, льняное. Бывали у дейза лучшие времена. А вот спина жутко грязная. И с черно-багровыми синяками, полученными не так давно.

— Успокойся, — сказала Эрме. — Не тронет он твою скотину. Возвращайся назад, в оцепление.

— Да, да, — пробормотал парень, однако все топтался на месте, завороженно пялясь на топор с подсохшими потеками крови.

А был ли он вообще в оцеплении? Эрме поняла, что Лотаро не попадался ей на глаза с той поры, как забаррикадировал заднюю дверь дома. Смельчак внезапно струсил?

Вилремон потянулся к поросенку и вдруг резко выпрямился, шлепнув ладонью по голой спине.

— Ай, зараза! — рыкнул он. — Колется!

Он с удивлением продемонстрировал Эрме ежик репейника.

— Не лазил вроде по репьям…

Он осекся и поднял глаза к потолку.

Сквозь щели сыпалась сенная труха.

Вилремон спрыгнул с загородки и перехватил топор со стремительностью молнии.

— Кто на сеновале, парень?

— Н-никто, — пробормотал Лотаро. Глаза его забегали.

— Не ври!

Сенная труха продолжала сыпаться, обозначая путь. Тот, кто прятался, решил спуститься. Вилремон развернулся вполоборота, переводя взгляд с лестницы на Лотаро и Эрме.

— Монерленги, быстрей на улицу! Зовите этого вашего… заснул он, засранец, что ли?

Эрме развернулась, готовясь выбежать, но Лотаро внезапно преградил ей путь. Парень, казавшийся вроде бы невысоким и спокойным, как будто вырос, заслонив дверной проем.

— Не трогайте ее! — задыхаясь, крикнул он. — Она тихая! Она никому зла не сделает! Пусть идет!

— Дурень! — заорал Вилремон. — Дурень безмозглый! С ней пойдешь⁈ Оба подохнете!

— С ней и пойду! Не остановите! — Он раскинул руки, мешая Эрме вырваться наружу.

За спиной Эрме раздался яростный женский вопль. Тихая была очень громкой.

— Монерленги, кинжал! — заорал Вилремон. — Кинжал в печенки и наружу!

Эрме выдернула кинжал из ножен, но нанести удар не успела — Лотаро сжал ее запястье так, что кости затрещали. Они глядели друг на друга в упор, топчась на месте, но Эрме поняла, что еще чуть-чуть и парень сломает ей запястье, оружие выпадет и…

— Лотаро, как тебя зовут? — пробормотала она. — Как тебя зовут?

— Я, — лоб его покрылся испариной, губы тряслись и кривились. — Я… я… не… пом…

Он захрипел и вцепился второй ладонью Эрме в горло, прямо в кольчужный шарф, вплотную приближая свое лицо к ее лицу.

Кинжал выпал, канув в солому и навоз. Выла девчонка, вопил и ругался Вилремон.

Эрме не видела больше ничего и не слышала — осталось лишь искаженное гримасой лицо Лотаро и стекленеющий безумный взгляд, из которого стремительно исчезала человечность…

* * *

Глаза в глаза.

Черный зрачок пульсирует, то сужаясь, то расширяясь. Сердце против воли начинает подстраиваться под пульсацию зрачка. Вдох-выдох-вдох-выдох-вдох-выдох. Часто-часто-часто, до изнеможения, до боли.

И вдруг — сбой. Сердце словно падает куда-то вниз, и падение это отзывается во всем теле острым ужасом. Время замедляется, черный зрачок стремительно выцветает, становясь тускло-серым, словно подернутым призрачно-серой пеленой тумана.

Туман клубится, медленно растягиваясь на тонкие нити, и сквозь его редеющее облако вдруг проступает мерцающая дорога. Она чуть искрится — то мерцает серебристая легкая пыль, устилающая древние камни.

Дорога притягивает, дорога манит, а над ней сквозь клубы тумана, словно маяк над морем, горит одинокий свет. Он медленно разрастается, подсвечивая туман, касается лица, заглядывает в глаза. Свет этот ласков, но словно бы отстранен, он не дает тепла, но все, что за его пределами, отступает, становится неважным, ненужным, далеким…

И остается лишь желание идти на этот свет, приблизиться к его источнику, раствориться в его мерцающей пустоте, стать его частью…

Один шаг, и мерцающая тропа ляжет под ноги. Один шаг.

Она делает этот шаг, и мир вокруг нее взрывается пламенем и болью…

* * *

Плакала женщина. Плач этот, отдаленный, но назойливый, то и дело готовый сорваться в вой, бил в уши, заставляя даже теплый желтый свет колебаться и дрожать, покрываясь рябью.

Эрме моргнула и поняла, что это всего лишь луна, отраженная в стоячей, чуть пахнувшей тиной воде.

Она сидела на берегу пруда, прямо на песке, сгорбившись и опустив руки на колени. Листья тростника щекотали затылок. Позади шелестели деревья. Впереди расстилалась вода, и луна проложила по ней светлую полосу.

Что она здесь делает? Почему уже ночь, когда еще и солнце не садилось?

Эрме пошевелилась и тут же вскрикнула от боли — одновременно в правом запястье и в горле. Дышать было трудно, глотка саднила, и каждое движение отдавалось неприятными ощущениями.

Послышались негромкие шаги.

— Монерленги? — очень осторожно и нерешительно позвал с обрыва смутно знакомый голос.

Как его имя?

— Монерленги! Слышите меня⁈

Крамер! Точно, именно он.

— Да, Курт, — отозвалась Эрме. — Что такое?

Почему я сижу здесь, одна, ночью? Что я вообще здесь забыла? Что произошло?

Она с трудом поднялась на ноги. Пошатнулась, едва не свалившись вновь наземь.

— Курт, — окликнула она. — Спустись и помоги мне!

Шаги топтались на краю обрыва. Вниз с шуршанием посыпался песок.

— Монерленги, — в голосе Крамера слышались странные нотки. — Монерленги… не могли бы вы…назвать свое имя…

— Капитан, ты с ума сошел! — рявкнула Эрме. — Я тебе, что, гуле…

Она остановилась на полуслове. Откуда-то из тьмы вдруг, словно чудовище из морской глубины, всплыло жуткое: пальцы, сжимающие горло, туманные глаза и обжигающий, пронизанный искрами, пепел, кружащийся вокруг. Пепел? Откуда пепел?

— Монерленги? — осторожно спросили с обрыва.

— Эрмелинда Диаманте ди Гвардари ирэ Ожьерэ, графиня Армини и Таоры! И тебя, Курт Крамер, я знаю почти двадцать лет! И если ты сейчас же не спустишься, я припомню тебе арантийскую клетку!

Воцарилось молчание. Затем песок обрушился вниз, а вместе с ним на берег спрыгнул Крамер. Даже при свете луны лицо греардца казалось бледным и решительным. Он остановился в паре шагов, не сокращая расстояние. Боится? Курт боится? Ее боится⁈

— Что случилось, Курт? — спросила Эрме. — Отчего я сижу здесь одна?

— Вы правда ничего не помните? — уточнил Крамер.

— Кое-что припоминаю, — ответила Эрме. — Мы с этим… Вилремоном зашли в сарай. И там был Лотаро и была пошедшая девушка. И… мы дрались…

Она умолкла.

— А как вы вышли?

Мягкость голоса просто поражала. Так лекарь разговаривает с тяжело больным ребенком. Не всякий, правда, лекарь, вспомнила Эрме манеры своего учителя, когда он чуть ли не силой вливал в нее ядренейшую смесь от лихорадки. Только что зубы ножом не разжимал.

— Вышла? — Эрме задумалась. Память молчала.

— Не знаю, Курт, — призналась она.

— Зато я знаю, — отозвались сверху голосом Стефана Ройтера. Эрме подняла голову и увидела, что греардец сидит на обрыве, свесив ноги. Они, что, ее здесь караулили? И арбалет наверняка наготове? Впрочем, учитывая все обстоятельства, оно и правильно… И даже почти не обидно…

— Знаешь — расскажи, — проворчала она.

— Я побежал на крики, — начал Ройтер. — Дверь свинарника была нараспашку, и я увидел, что тот парень, который Лотаро, вас, с позволения сказать, за горло держит. Я за арбалет, но и болт не успел зарядить, как вы, монерленги, сами справились.

— Я⁈ — изумленно переспросила Эрме.

— Вы, — подтвердил Ройтер. — Уж что произошло, я толком не понял. Только Лотаро этот вдруг руки от вас отдернул, закричал и давай пятиться. А вы на него пошли и все смотрите, ровно ему в глаза. Я уж обмер: все, пропала монерленги…

— Проворонил, болван, — сквозь зубы процедил Крамер. — Я тебе еще припомню, когда домой вернемся.

— Припоминай, капитан, — с готовностью ответил Стефан. — Моя вина, мой ответ.

— Дальше что? — рявкнула Эрме.

— Что? Вы идете, он пятится, я арбалет заряжаю, тороплюсь. А вот дальше совсем непонятно, — признался Ройтер. — Вы остановились и что-то парню сказали. А он ответил.

— Что сказала? Что ответил?

— А я не понял. Вроде и отчетливо, вот только не по-тормарски. И не по-нашему, по-горному. И не на экелади.

— Квеарна?

— Нет, квеарну я сколько раз слышал. Сам не умею, но узнаю легко. А это какой-то совсем незнакомый язык был, совсем чужой.

Эрме озадачилась. Квеарна, разумеется экелади (бабушкино наследство), немного беррирский (стараниями учителя), и слегка греардский (что неизбежно при общении с легионерами — само липнет) — это был ее языковой набор.

— И парень отвечал?

— То-то и оно, что отвечал. Голос у него какой-то странный был, сонный. И вообще как-то оно сонно вдруг все стало, — смущенно добавил Ройтер. — Как-то медленно. Вроде и крутишь ворот арбалетный, а он и крутится, и нет.

— Сонно ему, — проворчал Крамер. — Медленно ему.

— И что потом?

— А потом, — Стефан понизил голос, словно сообщая некую тайну. — Вы, монерленги, руку вперед вытянули, и он упал… и не шевелится. А тут из сарая этого вылетает Вилремон, весь в кровище и прямиком к парню. Топор вскинул, а бить не стал. Присмотрелся да и говорит: готов, мол, гулена. Отошел навсегда.

— Я, что, кинжалом его ударила? — без особой надежды уточнила Эрме.

— Какое! Кинжал ваш мы после в соломе нашли. Говорю, вы руку — и он упал… Как тогда с бродильцами, да? — осторожно спросил Ройтер. — Это все перстень ваш, да? Он силу колдовскую имеет, да?

Эрме едва не взвыла. Мало того, что проблемы сыплются одна за другой, мало того, что вокруг творится какая-то бесовщина! Так еще и собственные легионеры подозревают в колдовстве! Того и глядит обереги начнут носить!

— Кто еще видел? — резко спросила Эрме.

— Я да капитан — он как раз появился. Еще Эбберг был, но он видел только самое начало, потому как он когда в трубу-то узрел, что заварушка началась, так сразу с крыши-то, а там целая улица. Пока спустился, пока добежал… словом, не понял он ничего толком. Ну, и Вилремон само собой, куда ж без него?

— Молчите оба, — приказала Эрме. — Я не знаю, что сие значит. И пока не узнаю, вы будете держать язык за зубами.

— А мы что? Мы и не видели ничего, — тут же согласился Стефан. — Да, капитан?

Крамер молча кивнул. Эрме знала: эти двое не проболтаются.

— А с голодранцем что? — поинтересовался Ройтер. — Он, правда, все время в сарае был. Но все ж таки…

— Посмотрим, — ответила Эрме. — А какого… я здесь очутилась?

— Так вы, когда Вилремон сказал, что гулена отошел, словно бы встрепенулись. Огляделись, только вид у вас какой-то был… ошарашенный. И пошли прямо сюда, будто век дорогу знали. Сели и сидите. Час, два, три. Солнце село, луна поднялась, а вы сидите. Мы уж и не знали, что делать-то…

В голосе Ройтера звучало искреннее облегчение. Крамер молчал. Так же вот он молчал когда-то на проселочной дороге, когда из промозглого тумана навстречу крошечному отряду вышел одинокий всадник виорентийского авангарда.

— Обошлось, — устало сказала Эрме. — Снова обошлось.

Смерть играла с ней в кошки-мышки. Эрме знала, что когда-нибудь проиграет. Все люди проигрывают в этой игре, и задача одна — продержаться подольше. Вот только правила игры внезапно стали безумны и непонятны. Реальность менялась, плавясь, словно воск.

Бродильцы объединялись в одну стаю и нападали сообща. Одноглазые чудовища следили из тьмы, а ястребы смотрели в глаза умирающим. Пошедшие стучались в дома и говорили на языке, которого не знали при своей человеческой жизни. И зеленый камень на ее пальце словно проснулся и обрел собственный разум, вовлекая ее в безумие.

Был лишь один человек, способный разрушить это наваждение и восстановить порядок в ее воспаленной голове. Единственный человек, к кому она еще могла прийти за советом и чьим словам могла полностью довериться, как авторитету. Как другу. Как учителю.

И если меж ними лежало расстояние, то следовало его немедленно сократить.

Они поднялись на обрыв и в молчании пошли через луг к деревне. Жесткая трава шелестела, задевая сапоги. Луна плыла над головами — плоская, усталая.

Женский плач, казалось бы, умолкший, вновь ворвался в уши.

— Воет, — сочувственно сказал Ройтер. — Никак не уймется.

— Кто?

— Матерь ейная. Как девицу-то увидела, так и воет. Оземь бьется.

Эрме передернуло. Кто додумался допустить бедную женщину до тела? Если Вилремон был «весь в кровище», то что-говорить о его противнице?

— А Лотаро? Есть у него родные?

Вопрос остался без ответа. Эрме понимала, что легионерам нет особого дела до деревенского паренька, но ее совесть была неспокойна.

Лотаро был достойным человеком. Парень был не виноват ни в своей любви, ни в своей одержимости. Она была не виновата, что обязана была встать на его дороге. Вины не было, но…

Судьба. Горькая судьба, что словно серп Эрры не пощадит никого.

И последний удар судьба нанесла ее рукой. И с этим придется жить.

— Монерленги! — резкий голос Терезы разорвал молчание, в котором Эрме и легионеры дошли до окраины. Камеристка появилась из-за повозки, на которой перемещался отрядный скарб и решительно преградила им путь.

— Куда ж вы запропастились? — спросила она. — Эти бестолочи не говорят. Сказали здесь ждать. Я уж не знала, что и думать.

— Я перегрелась, Тереза. — ответила Эрме. — Весь день на солнце во всем этом, — она сдернула платок с головы и по неосторожности коснулась горла под кольчужной сеткой, тут же поморщившись. Какие, наверно, страшные синяки оставили эти сильные пальцы… — Сидела у воды, задремала.

Как бы она желала, чтобы все произошедшее оказалось лишь сном.

— Умыться да причесаться не желаете? — деловито спросила Тереза.

— Я желаю убраться отсюда и побыстрее. Капитан, поедем малым отрядом как и утром. Остальные пусть будут здесь, встретят лекаря из Виоренцы. Все надо будет сделать, как положено.

— А я? — Тереза с тревогой посмотрела на деревню, явно не желая туда идти.

— А ты поедешь завтра утром с повозкой и парой легионеров. За нами на муле ты не поспеешь.

— А можно мы сейчас выедем? А уже подале, около Виа Гриджиа заночуем? В вашей палатке?

Эрме посмотрела на камеристку. Лишь несколько дней назад эта грузная женщина стонала, что не состоянии более выносить ночевки в лагере и желает лишь одного: спать под крышей. Но вот представился случай, и что же?

— Можно.

— Только не ложись на раскладной кровати, Тере, — заговорщицким шепотом произнес Стефан, — мы ж ее потом не починим.

Сказано это было негромко, но и этого хватило, чтобы легионеры-обозники тихонько заржали.

— Солдафон! — отрезала Тереза и удалилась прочь, кроя почем зря греардское быдло.

— Клаас! — окликнул Крамер брата. — Готовь лошадей, скоро выезжаем.

— Где Вилремон?

— Да тут я, монерленги. — из травы под изгородью поднялась оборванная фигура. — Расчета жду, как поденщик какой.

Он подошел ближе. Рванина, заменявшая ему рубашку, заскорузла от грязи и крови.По губам бродила глумливая усмешечка. Бродягу явно не терзала совесть из-за того, что он лишил жизни пару человек. Сколько трупов на счету этого усердного лесоруба?

— Будет расчет, — ответила Эрме. — Смотрю, не взяла тебя ржавая зараза…

— Так и вашу светлость не взяла. А вы тоже немало подставились. Слава Благим, паренек хлипок оказался. Не сдюжило сердце-то. А с другой стороны, оно и лучше — не успел никого за собой утащить. И постареть не успел.

— Думаешь, сердце? — такой вариант как-то не пришел Эрме в голову. А что, объяснение вполне пристойное.

— А что тут думать? Вы его не сумели бы порешить, а я не успел.

— А ты сумел бы? Дивлюсь я твоей уверенности…

— А что тут дивиться? — Вилремон почесал пальцем щеку. — Удачлив я да рукаст. Умею дела делать. На тот свет отправлять — тоже умеючи надо. Топор опять же по руке пришелся. Я его с собой заберу, пожалуй. А вы, монерленги, как? Полегчало после пережитого? Сильно у вас, видать, голова-то закружилась… но обошлось. Парни ваши слегка с лица сбледнули, вот и весь убыток.

Свет факела, который зажег Ройтер, падал на лицо Вилремона, укрупняя морщины и вычерняя круги под глазами. Эрме попыталась поймать его взгляд, но бродяга щурился на пламя, и она, как ни старалась, не смогла уловить ни малейшего признака лукавства в его облике.

Либо он говорил, что думал, либо в совершенстве владел собой.

Что он видел на самом деле? Что понял? Неважно. Слово бродяги против слова Саламандры — пустой звук. Никто не поверит оборванцу. Она жива и в разуме, значит, ржавое безумие прошло стороной…

Прошло ли? Эрме старалась гнать от себя смутную мысль, что частичка заразы могла задержаться в голове. Что-то случилось в те мгновения, когда она смотрела в глаза Лотаро, что-то очень важное…

— Дурень, — внезапно сказал Вилремон.

— Кто? — Эрме очнулась от размышлений.

— Да парень. Погиб ни за медяк. Дурень. Думал, поди, что любовь поможет. Спасал то, что спасти нельзя. И сам погиб. Никого эта любовь еще не спасла. Что толку-то? А может, и нет ее любви?

Он харкнул в траву и закашлялся, потирая грудь.

— Ты болен, что ли? — с подозрением спросил Крамер.

— А, плевать. Рана старая тянет.

Через луговину шел Клаас, ведя в поводу оседланную Блудницу. Эрме протянула ладонь, потрепала кобылу по гриве, внутренне боясь, что животное отпрянет.

Но нет. Кобыла приветственно ткнулась в плечо в ожидании угощения.

Клаас с некоторой брезгливостью воззрился на Вилремона. Младший Крамер был тот еще аккуратист и щеголь, и растрепанный нищий вызывал у него явную неприязнь.

— Мы и впрямь возьмем его с собой? — не скрываясь, спросил он брата и командира.

Капитан кивнул.

— На кой нам сдался этот оборванец?

— Предлагаешь мне нарушить слово? — обернулась Эрме. Клаас тут же смолк.

— Посадишь его позади себя, — велел старший брат.

Клаас обиженно запротестовал.

— Его на мою лошадь⁈ Почему я?

— Потому что я приказал, — ледяным тоном ответил капитан.

— Он в грязище! От него смердит, как от помойной ямы!

Это, кстати сказать, было правдой.

— Ну, так дай ему свою сменную рубашку, чистюля!

Клаас поморщился и, смирившись с неизбежным, повернулся к бродяге.

— А ну, пошли! Выкупаешься и сменишь одежду, иначе мой конь тебя не подпустит!

Вилремон широко ухмыльнулся и поскреб ногтем щеку.

— А побриться не надо? — донеслось до Эрме. — Твой конь как, щетинку одобряет?

— Четверть часа! — крикнул капитан вслед.

Четверть часа, мысленно повторила Эрме, утыкаясь лбом в гриву лошади. Четверть часа и домой.

Было, наверно, уже к полуночи, когда маленький отряд снова тронулся в путь. Правда, на сей раз присутствовало непривычное пополнение: позади Клааса, как и было обещано, восседал Вилремон.

Крамер-младший заставил-таки бродягу выкупаться в пруду и, скрепя сердце, отдал ему свою сменную одежду. И нижняя рубашка, и штаны болтались на бродяге, точно лохмотья на огородном пугале, он был привычно бос, а топор в самодельной перевязи висел за его спиной рядом с тощим мешком, делая похожим на бродячего палача — героя одной страшной сказки, что бредет ночами поздней осени по дорогам, от деревни к деревне, ища работы и беря за каждую казнь лишь медную монету.

Впрочем, сейчас Вилремон был вполне платежеспособным человеком. Перед тем как сесть на лошадь, Крамер, по требованию Эрме, отсчитал ему пятьдесят декейтов. Бродяга, не проверяя, ссыпал деньги в какую-то тряпицу, сунул за пазуху и смачно харкнул наземь. Точно подпись поставил.

На коня Вилремон сумел влезть со второго раз и только с ограды. Жеребец Клааса воспринял второго седока, словно личное оскорбление, и понадобилось некоторое время, чтобы заставить его принять присутствие Вилремона как жизненный факт.

— Какой ко Спящему псу, дейз, — проворчал Матиас Граве, наблюдавший за этими усилиями. — Так и крестьяне на осла не садятся.

Наконец Вилремон утвердился на своем месте, Крамер придержал Эрме стремя, помог разобрать поводья. Правое запястье болело и, кажется, уже отекло. Лотаро надолго оставил свою память, подумала Эрме, осторожно ощупывая руку под перчаткой. Придется править одной левой и коленями. Ладно, главное сейчас оказаться дома, а уж там найдется кому заняться ее синяками. Правда, выскажут ей многое, ну да она привычная — потерпит.

Отряд двинулся от святилища улицей, но внезапно наткнулся на препятствие. От одного из домов, где горели огни и толпились люди, наперерез лошадям бросилась растрепанная простоволосая женщина, в которой Эрме узнала Берту, жену садовника. Мать погибшей девушки.

— Ты! — крикнула она, указывая на Эрме дрожащей рукой. — Убийца! Убийца! Гадина!

Эрме едва успела удержать Блудницу. Кобыла всхрапнула, ударив копытами в шаге от женщины.

— Что⁈ — в недоумении спросила Эрме. — Что ты такое говоришь, женщина⁈

Мэтр Фабио выскочил на дорогу вслед за женой садовника.

— Ничего, монерленги! — торопливо крикнул он, оттаскивая женщину в сторону. — Простите, монерленги! Она от горя! Несет, сама не ведает что! Простите! Иди сюда, дура!

Но Берта оттолкнула старосту и вновь загородила дорогу.

— То, что случилось с моей дочерью, случится с твоей! — крикнула она. — Слышишь ты, тварь!

Эрме словно получила удар в лицо.

Как эта неблагодарная дрянь смеет касаться Лауры⁈ Как смеет предсказывать ей злую судьбу⁈

Рука сама дернулась ударить. Крамер, предугадывая ее желание, свистнул плетью над головой Берты, но та даже не дрогнула — лишь взметнулись распущенные волосы.

— С дороги! — приказал капитан. — Следующий удар — по твоей спине!

Женщина упала на колени. Лицо ее, искаженное мукой, внезапно словно потемнело, глаза закатились, пальцы рванули ворот сорочки.

— Истинно говорю, — выкрикнула она каким-то гулким голосом — Обречена ты и проклята, Последняя! Те, кто могли бы спасти тебя, пройдут мимо. Ты никого не узнаешь, потому что черное сердце твое пусто!

Пуст будет путь твой! Пуст и темен. Ни воды, ни земли, ни могилы тебе, дрянь! Ни воды, ни земли, ни могилы! Ни воды! Ни земли! Ни могилы! Последняя! Последняя!

Эрме застыла — словно порыв ледяного ветра закружился вокруг, вымораживая кровь. Что она несет, эта сумасшедшая⁈

— Заткнись, дура! — взвыл староста. — Заткнись!

Легионеры замерли.

— Благие, — прошептал Эбберг. — Да никак она прорицает! Гальдера! Она — гальдера! Нечаянная вещунья!

Слишком громко прошептал. Она обернулась, но тут в дело неожиданно вмешался Вилремон.

Эмейрец спрыгнул с коня — и враскорячку, словно черная паучья тень, скользнул вперед, между лошадьми и Бертой.

— Давай предсказывай мне, песья душа! — прорычал он прямо в лицо обезумевшей женщине. — Давай, расскажи-ка мне, как я сдохну! Как я сдохну⁈ Вот он я — убийца! Головорез! Палач! Говори же! Громко говори! Как я сдохну⁈

Женщина ошалело уставилась в его оскаленное лицо, шлепнулась наземь и мелко затряслась.

— Оставь меня, — простонала она. — поди прочь, выродок…

Вилремон выпрямился.

— Вот так оно всегда, — проворчал он. — Не делай добра — не получишь зла. Что встали, жлобы! С дороги ее оттащите!

Несколько мужчин бросились к Берте и уволокли ее в дом. Муженька ее среди них не было — прятался, поди, где-нибудь в сторонке.

Вилремон сплюнул под ноги и потащился обратно к лошади. Клаас молча протянул ему руку. Вилремон с трудом вскарабкался обратно на конский круп.

— Монерленги… прошу не наказывайте ее… разум ее помутился от горя…

Мэтр Фабио мялся, опустив голову.

Эрме смерила его взглядом и медленно ответила, стараясь, чтобы голос звучал как можно бесстрастнее. Никто не должен видеть, что слова ударили и ударили больно.

— Я не воюю с матерями, что оплакивают детей. Этой осенью деревня заплатит полуторный налог в казну герцогства. Жди лекарей из Виоренцы и посмей только нарушить предписания. Иначе деревня заплатит трижды.

В толпе охнули, но Эрме уже не слушала. Гнев и дурное предчувствие гнали прочь от людей, от домов, туда, где была лишь серая прямая линия дороги и звезды. И плевать, будет ли кто-то рядом или она окажется одна на целом свете.

— Почему мы топчемся на месте, капитан⁈ Я желаю встретить рассвет на пороге дома!

И она, не оборачиваясь, послала Блудницу во тьму липовой аллеи.

Глава шестая
Порог

Ночь текла над миром, словно темная река, и звезды казались погруженными в ее глубины. Черные тени кипарисов, будто древние башни, сторожили долины, и луна пряталась за ними одиноким недреманным глазом, следящим за путниками, что гнали лошадей сквозь мрак.

Виа Гриджиа — Великая Серая, как порой называли ее, ложилась под ноги коней, разматываясь старым свитком. Древние камни ее, помнившие еще поступь воинов-квеарнов, воинов, что шли на завоевание Греард, под знаменами Девяти и знаком Лунного сокола, может, и поистерлись от времени, но держались крепко — достанет не на один век. Подковы с лязгом били по камням — казалось, вот-вот и высекут искры.

Крамер догнал Эрме у самого поворота на Виа Гриджиа. Она слегка придержала Блудницу — не греардскому жеребцу соревноваться в скорости с легкой беррирской скаковой, и капитан занял место справа. Остальные друг за другом возникали из клубов пыли, и постепенно отряд приобрел почти прежний порядок. Разве что Клаас выбивался из общего строя — его коню было тяжелее, чем остальным.

Сначала они долго молчали, но когда Виа Гриджиа вытянулась в обе стороны серой змеей, и ощущение открытого неба наполнило души, Стефан Ройтер внезапно вскинул голову к луне и завыл волком. Низкий голос его наполнил долину, отозвавшись дальним эхом. Едва оно смолкло, как вступил Матиас — более звонким, нервным, вызывающим тоном. Два волка перекликались в ночи, и, казалось, ветер примолк, вслушиваясь.

Кони, приученные к такой музыке, не пугались: греардцы издревле считали себя детьми волков, и никакие увещевания фламинов не могли истребить старинного воинского обычая. Блудница тоже не слишком переживала: все это было далеко не внове.

Эрме и сама едва сдерживалась, чтобы не заорать, не завыть, не выплеснуть криком к небу свою усталость и злость.

В лагере, что раскинули обозники-торговцы неподалеку от дороги, всполошились часовые. Эрме слышала, как перекликаются люди, видела, как беспорядочно мечутся огоньки факелов. Но вскоре и лагерь, и огни исчезли за деревьями. Теперь еще некоторое время будет лишь ночь, и луна, и звезды, и ветер, что бьет в лицо, выдувая из души все лишнее, словно приставшую к подошве грязь.

Эрме чувствовала, как остывает гнев и тяжелый камень на сердце словно бы уменьшает свой вес.

— Рысью, джиоры, рысью. Побережем коней.

Перед рассветом они остановились на привал в маленькой рощице. Пока легионеры поили лошадей из каменной колоды, в которую тонкой струей сбегала по замшелому желобу вода, Эрме решила пройтись выше по склону туда, где за грушевыми деревьями виднелась ограда заброшенной виллы.

Когда-то эта вилла принадлежала Лео ди Марко, но ни сам он, ни его родня здесь не жили, сдавая дом внаем. Позже этот кусок земли покупался и продавался несколько раз. К сегодняшнему дню Эрме и припомнить не могла, кто именно владелец, но что собственностью своей он пренебрегал, сомнения не составляло. Рощица заросла густым подлеском, как сад, где плодовые деревья стояли вперемежку живые и высохшие, а жимолость и дикие розы распространились во все стороны столь густо, что преградили все тропы на вершину склона.

Под ногами лежал такой густой ковер листвы, что ноги иногда проваливались вглубь по щиколотку. Где-то здесь должен был быть источник, откуда в желоб текла вода, но как видно ручей скрывался в самой гуще зарослей и лезть туда в предутреннем сумраке было глупо — расцарапаешься без толку. Эрме пошла правее, туда где в подлеске виднелись просветы, и вскоре оказалась на окраине рощи, на круче, склон которой обрывался над затянутой ряской заводью. Раньше она соединялась с Риварой протокой, но сейчас протока пересохла, и заводь, лишенная свежей воды, обмелела, заросла тиной и медленно, но верно погибала. Эрме не смотрела вниз, взгляд ее был устремлен вперед, туда, где в светлеющей мгле, словно прорастая сквозь сумрак, поднимались стены, башни и шпили древнего города. Они казались светлыми, даже сейчас, когда ночь еще не иссякла. Когда рассвет разольет свои краски, теплый известняк вспыхнет румянцем зари и покажется, будто город объят пламенем.

Виоренца. Виорентис Нагорный, как называли его во времена первого расцвета Лунного Города. Гордый, своенравный и своевольный город, всегда живший по своим правилам. Ее дом — здесь не было сомнений.

Но ее ли город?

Раздался надсадный кашель. Она обернулась и увидела, что под грушевым деревом стоит Вилремон. Когда только он успел подойти?

— Что ты здесь делаешь?

— Решил осмотреться, монерленги. Давно здесь не бывал.

— Что будешь делать в городе? — спросила Эрме. — Ты отличный боец. Можешь пригодиться. В легион тебя не возьмут, но есть армейские части.

Вилремон почесал щеку.

— Благодарствую, монерленги, но откажусь. Я к солдатской лямке призвания не имею. Не привык над собой командиров иметь, по приказу левой-правой делать. А человеку при топоре всегда работа найдется.

— Так ты брави? — поморщилась Эрме.

— Я, монерленги, на все руки от скуки мастер. Крови на себе много имею. Но за мзду не гроблю. Не мараюсь. Гулены не в счет, в гулене человек исчезает. Сами видели.

— Видела, — согласилась Эрме. — Не боишься ты с смертью в гляделки-то играть?

— Я, монерленги, давно ничего не боюсь. Как там Седьмой Свиток-то учит: все на свете есть мираж, да песок колкий, да пепел, что ветры развеют.

— Не так, — поправила Эрме. — Есть иллюзия да морок, да пыль секущая, да зола, что ветры…

— Это ежели староквеарнский перевод читать. Амвросия Лекарта. На эмейри и экелади иначе читают. До сей поры. Смысл иной.

Эрме изумленно приподняла брови. Вилремон мало напоминал человека, способного вообще прочитать Седьмой свиток, не то что порассуждать о различии в переводе. Она, конечно, знала, что экелади и эмейри, будучи одного корня с квеарной, претерпели значительное влияние «языков моря и пустыни», но как-то не задумывалась, что различия столь велики.

— И какова разница?

— Важная, монерленги. Пепел на эмейри — субстанция, склонная к жизни. Зола — склонная к смерти. На тормарском без разницы, на экелади уже стирается. По крайней мере, на Внешней Эклейде уже путают…

— Не знала, — слегка удивилась Эрме. Она думала, что отлично знает экелади, но такие оттенки смысла ускользнули от нее. — Удивлена, что ты знаешь.

— Меня, монерленги, в нежном возрасте всякой книжностью, словно микстурой, пичкали. До сей поры порой подташнивает. Никак не изблюю. Пойдемте, что ли, капитан ваш вон маячит. Не чает от меня избавиться.

— Как знаешь, — сказала Эрме. — Дважды не предлагаю.

— Такая моя доля — шансы упускать, — вздохнул Вилремон.

* * *

Одо торопливо отступил к стене, пропуская кортеж.

Кони ступали уверенно, и загорелые высокие легионеры, лихо заломившие береты набок, смотрели браво, несмотря на запыленные латы. Неужели они были в дороге всю ночь?

Одо порой жалел, что в Черный Легион принимают только греардцев. Вот где был бы шанс прославиться, как Двуручный Аксель. Или продвинуться, как вот эти крепкие парни, что стоят в легионе на особом счету — личная охрана Саламандры, постоянно сопровождающая монерленги в ее долгих поездках и публичных выходах.

Саламандра скользила взглядом по горожанам, но лицо ее казалось сосредоточенно-отрешенным. В своей причудливой и смелой дорожной одежде она как всегда выглядела изящно и спокойно, но, пожалуй, по мысли Одо, чересчур высокомерно и угрюмо.

Саламандру в Виоренце уважали и побаивались куда больше герцога Джеза. Того любили за веселый нрав и юношеский задор, но все знали, что все важные решения принимает его кузина в союзничестве с канцлером и Советом.

Одо считал, что это неправильно. Герцог на то и герцог, чтобы править. Так должно. Но Саламандра безусловно была человеком необычным. История о том, как она без оружия, считай голыми руками, расправилась с наемным убийцей, стала уже городской легендой, обрастая новыми подробностями. Что уж там случилось на самом деле, кто знает, однако же тот факт, что неудачливая поначалу внучка Лукавого Джеза внезапно сумела не только выжить сама и спасти все юное поколение Гвардари, но и удержать семейную власть, внушал невольное уважение.

В семье Гвоздя придерживались того же мнения.

— Своего отца дочь, — как сказал однажды джиор Альфонсо — Кровь-то не водица.

Но то понятно: все те беженцы с Истиары, что нашли новый дом в Алексаросе, почитали Гвардари еще и как потомков Оливии Истиарской, а Саламандра, как слышал Одо, здорово напоминала покойную герцогиню.

Легионеры завернули за угол, и улица вернулась к прежним занятиям. Одо собрался было тронуться в путь домой, но тут его внимание привлек некий занятный персонаж.

Это был непонятного возраста мужчина, одетый лишь в черные штаны и нижнюю сорочку не по размеру, босой, с тощей котомкой и топором на длинной рукояти, висевшими за спиной.

Он стоял под воротной аркой аккурат на середине моста. Людской поток обтекал его, толкая и пытаясь увлечь за собой, но бродяга стоял на месте, словно не решаясь сделать последний шаг. Путники ругались, но мужчине было все равно.

— Эй, босяк, чего застыл⁈ — не выдержал стражник. — Или туда или сюда! Путь преграждаешь!

— А я, братец, прикидываю: достоин ли сей город моего визита! — отозвался бродяга, с неожиданной ловкостью уворачиваясь от свистнувшего рядом бича, которым погонщик волов пытался согнать его с дороги. — А путь преграждать — то судьба моя…

Однако же он все же принял решение и шагнул из-под арки на городскую мостовую. Закашлялся, сплюнул и, заметив Одо, произнес:

— Что, пацан, есть в вашем городишке где промочить горло?

Одо смерил оборванца взглядом и решил, что «Бравой мыши» такие клиенты не надобны. Еще сопрет что-нибудь или драку затеет.

— Ступай себе вниз, к реке. Там полно заведений тебе по кошельку, — ответил он тоном ровным и чуть высокомерным — как следовало почтенному горожанину обращаться с перекатной голью, что шляется по дорогам без цели и смысла.

— Да ты ясновидец, пацан. Мой кошель насквозь видишь. За своим лучше следи.

Одо торопливо схватился за карман, но вспомнил, что оставил деньги Гвоздю. Оборванец расхохотался, цыкнул зубом и неспешно пошел прочь, порой вскидывая нечесаную башку и разглядывая дома с видом знатока. Двигался бродяга медленно, но направление выбрал верное, и нарастающая суета улиц его не смущала. Топор за спиной покачивался в такт шаркающей походке. На лезвии виднелись рыжие пятна.

Мясо, он, что ли, рубил, подумал Одо и тут же забыл о босяке, оттого что произошла поистине удивительная вещь.

Кто-то тронул его за плечо. Одо обернулся и вздрогнул: перед ним стояла высокая женщина в одеянии Сестры-Молчальницы — черном плаще с коричневой вязью по вороту и рукавам. Капюшон-полумаска был слегка приподнят, так что Одо видел седые пряди, впалые щеки и морщинистую шею.

Одо вмиг вспомнилась черная фигура из его ночного приключения и он попятился, но Сестра-Молчальница сделала успокаивающий жест и поманила его за собой в подворотню. Конечно, можно было отказаться, но Одо был воспитан в почтении к религии, а перечить жрицам Эрры себе дороже. Сглазят еще.

Да и любопытство взяло свое. Словом, Одо с независимым видом свернул за жрицей за угол и оказался на пустыре, куда не глядели окна домов. Здесь у обшарпанной стены стояла оседланная лошадь, на спине которой полулежала молодая женщина. Светлые волосы ее рассыпались по конской гриве, руки едва держали поводья.

Женщина, казалось, дремала или пребывала в забытьи. Подойдя ближе, Одо заметил, что под багряным платком, наброшенным на плечи, на платье виднеются рыжие пятна.

— Это ваш Голос, сестра?

Голосом звались послушницы Ордена, еще не принесшие обет молчания. Обычно они сопровождали сестер и являлись посредниками между безмолвными и миром. Но женщина была не в сером одеянии послушницы, а в светском платье, сшитом по моде, но истрепанном и замаранном грязью. Может, Молчальница подобрала ее по дороге?

— Она, что, больна? Давайте я сбегаю в святилище Эрры, за вашими? — предложил Одо. — Они пришлют носилки…

Жрица Эрры вскинула к носу Одо костлявый кулак. Одо посмотрел на въевшуюся под ноготь большого пальца грязь и уразумел, что предложение не пришлось по вкусу. Странно, чего бы проще. Да и любой стражник был бы рад услужить Непреклонным…

— Тогда чего ж вы желаете?

Жрица протянула ему клочок бумаги, на котором на диво кривым почерком было выведено несколько слов. Буквы слегка оплыли, но адрес вполне угадывался. И был он до странности близок к тому месту, где Комар побывал ночью.

— Так вас проводить? — догадался Одо.

Сестра-Молчальница кивнула. Одо взял лошадь под уздцы и собрался было вывести на широкую улицу, но жрица вновь преградила ему путь.

— Надо туда, — запротестовал Одо. — Так короче.

Женщина указала на грязный путь, уводящий в сеть переулков.

Одо призадумался. Что-то здесь было сильно нечисто. Сестра-Молчальница явно желала избежать людной улицы. Одо украдкой присмотрелся и внезапно понял, что в облике жрицы отсутствует одна важная деталь: альмероновые браслеты с костяными вставками-черепами, которые по обычаю должны украшать оба запястья. Как Молчальница ни прятала руки в рукава, те были ей как-то коротковаты, и отсутствие браслетов бросалось в глаза.

Не иначе мошенница, подумал Одо. Безрассудная мошенница! Это ж надо решиться — нарядиться в жрицу Эрры. Это ж так вляпаешься, коли попадешься! Тут одним покаянием не обойдется… тюремный замок, как минимум…

Сестра-Молчальница не двигалась, пряча руки. Что это такое подозрительное она держит? Не кинжал ли? А ну как сейчас пустит его в дело?

Комар едва не бросил узду и не сбежал, но тут женщина в седле пошевелилась и застонала. Кажется, ей и впрямь было куда как худо. Наверняка в квинте Сальвиа есть лекарь, который поможет. Там, куда ни плюнь, попадешь в лекаря.

Какой же я буду рыцарь, подумал Одо, коли я даму в беде бросаю… Некуртуазно. Не по-людски, как сказал бы Гвоздь.

— Ладно, — решился Комар. — Пойдемте да побыстрее.

Только доведет и сразу даст деру. Может, даже к завтраку еще успеет.

* * *

Город хлынул на нее резко, точно волна так и не увиденного моря. Эрме покачивалась в седле, проплывая над утренними улицами и людьми, спешившими по своим рутинным делам.

Можно было сократить путь, свернув на улицу Кипарисов, но Эрме выбрала путь по Торговому тракту, шедшему по левую сторону Тернового разлома параллельно набережной. Здесь было не так красиво и зелено, но здесь было уже людно, несмотря на ранний час, деловито и уверенно.

Она желала проникнуться этой уверенностью, напитаться ею, как растение — дождевой водой после долгого засушливого периода.

Чтобы отступило тягостное чувство одиночества. Чтобы ощутить, что она дома.

Лица сменяли друг друга — молодые и старые, веселые и озабоченные, задумчивые и безалаберные Эрме скользила по ним взглядом, не утруждая себя узнаванием. Сейчас все эти лица были словно отдельные стеклышки городского витража, что вроде бы и не имеют ни малейшей ценности по отдельности, но все вместе составляют яркую картину.

Мой город — так когда-то говорил дед. Она так сказать бы не могла — ни раньше, ни теперь.

Мой город — это надо было заслужить. Виорентис не дастся любому, лишь потому что его имя — Гвардари. Это город, где живут сильные люди, и покоряется он лишь сильному — не из страха, но признав право владыки.

Последним герцогом, всей жизнью подтвердившим право держать Виорентис в кулаке, был Лукавый Джез. И Эрме часто не давала покоя мысль, что, переживи ее отец тот пасмурный осенний день, Виоренца бы забыла о законе престолонаследия и признала бы его своим повелителем.

Но случилось то, что случилось.

Города должны стоять, когда владыки умирают. В этом и есть смысл. Закон жизни. Ребенок переживает родителей. Владение — владетеля. Творение — творца…

— Это еще что такое? — спросила Эрме.

Вопрос был риторическим. Она и сама прекрасно видела каменный обелиск посреди площади с недлинной железной цепью, одним концом накрепко прикрепленной к столбу, а другой к кольцу кандалов, что в свою очередь пребывало на ноге человека, сидевшего на грязной мостовой.

Человек, несмотря на рассветный час, был пьян. Он покачивался, озираясь, и, казалось, уже слабо понимал, где обретается. У ног его валялась глиняная кружка с растекшейся винной лужицей, над которой кружились мухи.

— Что ты здесь делаешь, Данчетта?

Сидящий поднял отекшее лицо, откинул жиденькие спутанные пряди волос.

— Монерленги-и-и, — пьяненьким голосом протянул он. — Подайте на бедность скромному служителю изящного искусства… Дайте декейт, а?

— Я спросила, что ты здесь делаешь?

— Сижу-у. Отбываю-ю нак… — он икнул. — зание. Эти дуболомы, — он высокомерно кивнул в сторону стражника, который как раз появился из-за угла, как видно, с намерением проверить наказуемого. — Они ж не понимают…. Тупые, как пробка от бочки.

Он брезгливо передернулся.

— Снова? — спросила Эрме у подошедшего десятника городской стражи.

— Снова, монерленги, — с поклоном сообщил он. — Опять-таки.

— За что на сей раз?

— Так это, — с некоторой запинкой начал стражник. — Он шалашовок по Второму спуску гонял.

— Что⁈

— Ну, девиц непотребных. С палкой за ними скакал. Еле угомонили.

— У меня два вопроса, — сказала Эрме. — Что эти твои «шалашовки» делали на Втором спуске, если они должны обретаться в Латароне…

— Так это… они не работали. Шли просто по улице, а он прицепился, — с готовностью пояснил стражник.

— Они лик земной оскверняют! — выкрикнул Данчетта. — Бесовские создания!

Ну да, ну да. А когда ты устраивал гулянки на весь Латарон, тебя это не смущало…

— А второй вопрос: почему в столь ранний час человек, отбывающий наказание у позорного столба, столь беспросветно пьян?

— Так это не мы! — заверил десятник. — Поить-то ведь не запрещено, вот она и поит. А чем поит, мы ж не проверяем.

— Она? — в недоумении спросила Эрме.

Стражник указал налево, в подворотню.

— А ну, предстань!

Из подворотни выползла женщина, обряженная в яркие лохмотья. Наверно, когда-то она была вызывающе красива, но годы и возлияния почти уничтожили и красоту, и вызов. Лицо обрюзгло и огрубело, под глазами то ли набрякли темные мешки, то ли чернели синяки.

Женщина улыбнулась, явив желтые зубы, и попыталась сделать некое подобие поклона, отчего ее растрепанные космы взметнулись в разные стороны.

— Прогнать? — спросил стражник.

— Не сметь, изверг! Она благодетельница моя! — запротестовал Данчетта. — Подательница влаги живительной! Дитя блаженной гармонии! Увековечена будет за доброту свою!

Он простер руки к женщине с такой энергией, что та попятилась.

— А ведь ты мне обещал, Данчетта, — заметила Эрме. — Клялся. В грудь себя кулаком бил…

— Душа у меня горит, монерленги! — дурным голосом завопил Данчетта. — Горит, плавится, пеплом покрывается! Вижу, как мир разъедают пороки, как ржа души точит! Пожар в груди моей!

— Я смотрю, пожар сей ты тушишь…

— Успокаиваю, — согласился Данчетта. — Ибо сказано: есть вино, на радость сердечную человеку данное, сердце врачует, воодушевляет и поддерживает…

— Понятно. Можешь не продолжать. Десятник, ты помнишь мои распоряжения в прошлый раз?

— Отцепить прикажете? — растерянно спросил стражник.

— Ни в коем случае, — ответила Эрме. — Пусть сидит, сколько приговорил префектор. А как срок истечет, отмыть и привести в палаццо. Вина не давать. Слышала ты, дитя блаженной гармонии?

Женщина ошарашено кивнула, то ли потрясенная фактом, что придется обойтись без вина, то ли тем, что к ней обратились подобным образом, и торопливо скрылась в подворотне.

Эрме тронула ногой Блудницу, и кобыла, недоверчиво косясь на грязного нечесаного человека, пошла вперед.

Данчетта затряс цепью и завопил на всю площадь:

— Душа у меня горит, монерленги! Душа!

Площадь осталась позади, но бряцание цепи еще долго раздавалось по улице.

— С позволения сказать, монерленги… Зря вы на него время тратите, — заметил Крамер. — Ну, протрезвеет, ну, поживет, как человек, с неделю, но ведь все одно: сорвется. Помните, еще дед ваш его в палаццо запирал, а он простыни порвал и с третьего этажа спустился. И первым делом в Латарон, в кабак и по бабам. У него уже и руки-то дрожат… Не будет толку.

Эрме промолчала. В глубине души она склонна была почти согласиться с капитаном. Данчетта давно утратил то, за что его так ценил дед. Стоило ли оживлять то, что ушло безвозвратно?

Они проскакали по Торговому тракту по Первого Спуска, и свернули, поднимаясь насквозь через квинту Черрено прямо к палаццо. Мощеные кремовым камнем улицы далеко разносили лязг подков, узкие окна домов строго и пристально смотрели на кортеж, и цветные гербовые вымпелы, обозначавшие особняки знати, еще сонно покачивались на утреннем ветру. Народу здесь было немного: раннее утро — время слуг и ремесленников. Эрме смотрела на розы, что, презрев приличия, перевешивались через высокие стены, мешая внешней строгости вида.

А потом улица расширилась, словно устье реки, впадая в площадь. И Эрме увидела всадника.

Всадник ждал на площади прямо перед Храмом Истины Крылатой, чуть в стороне от главного входа, вскинув копье в воинском приветствии.

Высоко над всадником поднимался правый придел. Огромное окно, когда-то полностью забранное многоцветным витражом, сейчас зияло осколками, щерящимися над пробоиной, сквозь которую внутрь здания свободно лился свет солнца.

Сам всадник на первый взгляд казался почти мальчишкой, по недосмотру взобравшимся на боевого коня. Но тяжелые доспехи, покрытые чеканкой, были пригнаны точно по фигуре, и рука держала поводья так твердо, что не оставалось ни малейшего сомнения, что только прикажи седок, и конь сойдет со своего возвышения, ударив копытами о булыжники площади, и будет повиноваться каждому приказу.

Но всадник медлил. Скептическая улыбка гуляла по его губам, и в улыбке этой Эрме подчас видела то укор, то насмешку — не над собой, но над всем этим торопливым изменчивым веком, последним рыцарем которого он был.

Солнечный луч играл на наконечнике копья — верный сигнал того, что утро снова посетило Виорентис Нагорный и было встречено во всеоружии. Утренний Всадник, навечно состоящий в свите Владычицы Зари.

На постаменте было выбито лишь одно слово «Таорец».

Боль потери, которую Эрме испытывала, когда монумент устанавливали на площади, и толпы народа (не только виорентийцы, но и приезжие) окружали подножие статуи, давно притупилась, пусть и не исчезла совсем. Сейчас она ощущала скорее смутную тревогу — от того, что так и не смогла выполнить все те обещания, что давала безлунной ночью на старой площади.

И, пожалуй, грусть от понимания того, что человек, чьи руки и сердце сотворили столь совершенное произведение искусства, валяется сейчас там, в пыли у позорного столба, и клянчит декейты на выпивку.

Курт, несомненно, был прав. Но Эрме знала: ради этой знакомой скептической улыбки, что навечно осталась на бронзовых губах, она даст несчастному пьянице еще одну попытку.

Заиграла сигнальная труба, и ворота Нового палаццо начали отворяться.

Долгий путь закончился.

Первый внутренний двор палаццо был просторен и гулок. Когда легионеры миновали ворота, то цокот подков и ржание наполнили галереи и ниши звонким разноголосым эхом.

Эрме бросила поводья слуге и спрыгнула наземь, потянувшись и потирая поясницу. Наконец-то она забудет о беррирском седле. И о полумужской одежде…

— Курт, сумки в мои покои. Тереза разберет, когда приедет. То, что я отдала тебе — в Башню. И все свободны от службы на два дня.

День в палаццо только начинался. Слуги мели двор. Женщины поили свежей водой сфарнийские розы, разросшиеся вдоль галерей, и слабый аромат витал над двором. Здесь было еще нежарко, и в арках и переходах таилась приятная тень.

— Добро пожаловать домой, монерленги. Удачно ли добрались?

Эрме вскинула голову. На галерее второго этажа появилась невысокая фигура, облаченная в белое просторное одеяние и, опираясь на трость черного дерева, начала неспешное движение к лестнице. Служанки поспешно уступали дорогу, приседая, словно перед герцогом. Они и боялись-то этого человека поболе герцога…

Достигнув весьма почтенного возраста, Рамаль-ид-Беора не стремился к покою и домашней тишине. Напротив, старый мажордом правил всем дворцом железной рукой, и порядок, что поддерживался в палаццо вопреки безалаберному образу жизни и мышления молодого герцога и его ближайшего окружения, был его прямой заслугой.

Возраст, конечно, неизбежно сказывался. Усы и бородка поседели, а короткая воинская одежда уступила место приличным возрасту и статусу одеяниям старейшины (мажордом, как знала Эрме, был главой всей немногочисленной беррирской общины города). Да еще палка, без которой управитель палаццо уже не мог обходиться…

— Доброе утро, Рамаль, — отозвалась Эрме. — Как вы здесь?

— Герцог и и его высочество Манфредо пребывают в добром здравии. Джиор Манфредо еще почивает, а герцог просил вас прибыть в его покои.

— Он уже не спит? — удивилась Эрме. — Странно…

— Вероятно, его внимание привлекли сведения о вашем путешествии, — ответил Рамаль-ид-Беора. — Ваши письма вызвали его живейший интерес.

Эрме ожидала продолжения, но мажордом с непроницаемой миной спускался по лестнице, мерно постукивая палкой. Рамаль-ид-Беора был верен себе: умел делать и умел молчать о сделанном, увиденном и услышанном. Едва ли кто мог вывести его на откровенный разговор. Уж точно не Эрме.

— Он один, надеюсь?

Это всегда смешно и неловко — выпроваживать из герцогской постели очередную заспанную девицу.

— Да, уже один, — успокоил ее мажордом. — Подать вам завтрак?

— Позже. Я позавтракаю у себя. А что Леандретто?

Леандро Нери, ее личный секретарь, обычно был ранней пташкой, что, учитывая его образ жизни за пределами службы, Эрме всегда приятно поражало. Но сейчас она его не наблюдала.

— Джиор Леандро отбыл до конца недели за город, к матери. Послать за ним?

— Нет. Я не собиралась приниматься за дела в ближайшие дни.

Нужно выспаться и все обдумать. И, конечно, съездить в квинту Сальвиа. Поговорить наедине, без свидетелей, под шум воды и шелест ветра.

Но сначала Джез. Видят Благие, ей есть что высказать мальчишке…

Его светлость герцог Виорентийский Джезарио Второй изволил пребывать в своей малой гостиной в образе, приличествующем герою древности. Проще говоря, Джез поленился одеться и восседал на кушетке в обмотанной вокруг бедер простыне, зато с обнаженной чикветтой, лезвие которой он старательно полировал.

Эрме затворила за собой резные двери и оглядела комнату, отметив отсутствие слуг и наличие на столике кувшина и вазы с персиками. Она внезапно поняла, что проголодалась. Но сначала дело.

— Здравствуй, кузина, — герцог широко улыбнулся, приветственно качнув головой, так что беррирская золотая серьга задрожала, разбрызгивая бриллиантовые отсветы по голому мускулистому плечу.

Статью и развитой мускулатурой он удался еслине в деда, то в родню по матери, где атлетическое телосложение при среднем росте было нормой.

А вот лицом пошел в отца, и вряд ли это можно было назвать большой удачей для молодого человека: оттопыренные уши, крупный нос и слишком полные губы казались грубоватыми и не вписывались в каноны современного изящества, требовавшего утонченной мягкости черт.

Впрочем, Джез Второй совершенно не переживал из-за несоответствия своей внешности требованиям времени. Напротив, он без всякого стеснения подчеркивал особенности лица, нося волосы коротко стриженными и неизменно зачесанными назад, так что крупная золотая серьга с бриллиантом бросалась в глаза без промедления. За образец было взято (и сильно увеличено и приукрашено) традиционное беррирское мужское украшение, неоднократно виденное юным Джезом у Рамаля-ид-Беоры.

Мода заразна, как поветрие: вскоре многие молодые люди при дворе завели себе «беррирскую серьгу». Что думали по этому поводу сами берриры, осталось неизвестным.

— Как съездила? — герцог указал на плетеный из лозы стул и продолжил водить войлоком по клинку.

— Отвратительно, — Эрме села, с удовольствием вытянув ноги, и посмотрела на свои исцарапанные и разбитые носки сапожек. На выброс. Где она только не лазила за эти дни…

— Я так и думал. Как можно путешествовать по такой жаре?

— Можно, если очень нужно. Желаешь доклад?

— Позже. Твои доклады обычно портят аппетит.

Герцог потянулся. Простыня угрожающе поползла вниз.

— Ты ничего не забыл, Джез? Спросонья?

— А? — герцог недоуменно воззрился на нее.

— Например, одеться, — пояснила Эрме.

— А, это, — герцог поддернул простыню. — Это не после сна. Это мы с Меллерманном тренировались в парке. Я, чтоб ты знала, буду изображать Победителя Чудовищ в процессии на День Радостного Солнца. Костюм еще шьют. Должен же я понимать, как двигаться в таком вот безобразии да еще с оружием.

— Не уверена, что Победитель чудовищ дрался в льняной простынке, — заметила Эрме.

— Думаешь, вообще без ничего? — солнечно улыбнулся Джез.

О, Благие, какой полет фантазии!

— Надеюсь, ты не собираешься драться? Ни в простыне, ни в доспехах?

— Увы, нет, — с грустью ответил герцог. — Я буду лишь наблюдателем.

— Так это правда? — Эрме откинулась на плетеную спинку. — Ты собираешься провести бой с тварями здесь, в городе?

Джез бросил оружие на кушетку и выпрямился, скрестив руки на груди.

— Уже знаешь, — проворчал он. — И кто проболтался?

— Те люди, которые ищут твою ненаглядную тварь, — ответила Эрме. — Мы встретили на Тиммерине отряд Ловцов. Почему ты сделал это втайне?

— Ты бы отговорила. Напустила бы на меня Совет, и вы бы прогрызли мне мозги своими расчетами.

Именно так и считал Тадео.

— Конечно. Это все равно, что выбросить деньги на ветер. Как тебе вообще пришла в голову такая мысль? Виоренца давно не проводила бои…

Кто тебя надоумил, мальчик? Покажи мне этого человека… намекни, прошу тебя… Кто у нас стал такой ушлый?

— Вот именно, что здесь такого не помнят. — Джез снова оживился. — Пойми, Эрме: я правлю шестой год — и еще нигде не отличился. Не было ни приличной войны, ни какого-то серьезного конфликта. Никакого важного дела, где бы я мог проявить себя. Тормара киснет в полузабытьи. Даже аддиры примолкли. Так, пожалуй, и вся молодость пройдет. И как меня будут звать? Джез Маленький? Джез Полусонный?

Эрме чуть не взвыла на волчий манер. Войны он желает! Конфликта! Месива и горы трупов⁈ Мальчишка, которого едва не прирезали спящим в собственной постели⁈

Наверно, она не смогла скрыть свое раздражение. Герцог поежился, словно в гостиной внезапно подул зябкий ветер.

— Ты выбрал крайне неудачный момент, Джез. Жара убивает будущий урожай. Не только у нас — везде. Деньги понадобятся, и деньги немалые. Будут тебе и конфликты, и волнения, и, не дай Благие, голодные бунты. Мало не покажется, ваша светлость. Будет трудная осень и злая зима. Готовься.

Герцог поморщился.

— Я знаю, — через силу согласился он. — Но уже ничего не изменишь. Так давай повеселимся, пока есть возможность? Не препятствуй, кузина, прошу тебя. Клянусь, это будет достойное зрелище, которое порадует город и укрепит уверенность в нашей силе. А деньги… Знаешь поговорку: деньги — навоз…

Сегодня — нет, завтра — воз. Вот только почему-то всегда сбывается только первая часть.

— У нас даже каменной арены нет, — устало сказала Эрме. — В Лунном городе Белый Цирк в девять ярусов с тремя рядами защиты.

— Не понадобится, — уверенно сказал Джез. — Мы используем те трибуны, которые останутся после дикого мяча. Размер поля подойдет. А Барьеры Ловцы проведут по площади и по балконам. Так делали в Эквалле, и все прошло замечательно. Это не базарные фокусники, Эрме. Орден знает свое дело.

Он уже все решил, поняла Эрме. Есть ли смысл переубеждать? Деньги все равно потеряны. Что ж, сейчас она уступит, но лишь для того, чтобы на ближайшем Совете пойти в атаку и срезать все лишние расходы.

— Делай, как знаешь, — произнесла она. — Ты герцог.

— Вот и отлично! — герцог улыбнулся во весь рот и внезапно донельзя напомнил дядю Сандро. — Ты, наверно, голодна? Сейчас прикажу принести завтрак.

— Не нужно.

Эрме взяла с подноса персик. Джез последовал ее примеру. Поморщился.

— Жесткий. Дай-ка кинжал, я свой оставил в спальне.

Эрме вытащила кинжал и протянула кузену. Тот принялся чистить плод, срезая неровные куски шкурки и бросая на стол.

— Но ты, кузина, не думай, — проговорил он, капая соком на простыню, — что я намерен швыряться деньгами направо и налево! Нет, Эрме, я намерен экономить. И, кстати, я уже нашел, где можно сберечь деньги!

Эрме подбросила персик на левой ладони. Спелый. Медовый. Пушистая нежная кожица слегка проминалась под пальцами.

— И что же именно ты придумал?

Герцог перестал кромсать плод.

— Ты искала наставника нашему Фредо. Так вот: Джордано Лабатта в начале недели прислал тебе официальный ответ на предложение — он не может расторгнуть контракт с Магистериумом. Ректор не дал согласия. Леандро Нери должен был переправить послание, как только станет точно известно, где ты. Наверно, вы разминулись с курьером.

Эрме негромко выругалась. Жаль, очень жаль! Что же теперь делать? Все интересные кандидатуры на этот пост были исчерпаны. Просить Фернана стать воспитателем мальчишки? Собственно, он был номером первым в составленном Эрме списке — и первым же вычеркнутым именем. Нет, это было бы слишком жестоко — обратиться с подобной просьбой…

— Но я уже нашел решение! — весело и громко сообщил Джез. — Есть отличный кандидат, достойный во всех отношениях. И что важно — обязанности свои он согласен выполнить даром, не требуя платы, в счет прежнего обязательства…

— В счет прежнего обязательства, — непонимающе повторила Эрме, и прежде чем до ее разума дошел смысл сказанного, она услышала шаги.

Эти неторопливые, чуть шаркающие шаги, создающие ощущение словно от циркуля, готового пешком измерить землю, были слишком знакомыми, чтобы перепутать их с чьей-то поступью. Шаги доносились из смежной комнаты — как если бы идущий ждал условного сигнала.

Во рту сделалось горько, словно Эрме глотнула отравы. Она поднялась на ноги, чувствуя, как пальцы сами собой дернулись к ножнам. Вовремя вспомнила, что Джез забрал кинжал (дрянной мальчишка!). Глупо грозить, когда ножны пусты, но разжать кулак оказалось не так-то просто. Запястье ныло, словно Лотаро воскрес и незримо выламывал кости.

Дверь отворилась.

Эрме сжала зубы. Столько лет она сначала ждала, надеясь на оправдания, затем — предвкушая, как отвесит пощечину и прогонит прочь, а затем… просто перестала ждать. И казалось, смогла жить дальше, вычеркнув прошлое из памяти — пока на пыльной дороге банкир не назвал имя Йеспера Варендаля.

И вот теперь глупое сердце с какой-то стати вздумало частить.

Бальтазаррэ Танкреди собственной персоной стоял на пороге гостиной. Выглядел он, как с неким злорадством отметила Эрме, усталым и весьма потрепанным жизнью. Шатания по чужим землям мало кому прибавляют здоровья, но в случае с Блудным Лисом перемена была просто разительной. Он постарел, исхудал, волосы потускнели и изрядно поседели, кожа потрескалась и имела нездоровый оттенок, будто у перенесшего лихорадку. Рука, судя по лубкам, сломана, и никакой плащ этого не скроет.

И повязка на глазу… Что такое у него стряслось с глазом?

— Рад видеть вас, монерленги. — спокойно и легко, точно они расстались неделю назад, произнес он. — И бесконечно счастлив, что вы пребываете в добром здравии и сиянии молодости и красоты.

Да этот негодяй еще и издевается, подумала Эрме. Она давно не питала иллюзий насчет своего возраста, и уж сейчас, когда она стояла здесь, неумытая с дороги и загорелая, точно простая крестьянка, в воняющей конским потом пропыленной одежде, только жестокий насмешник или наглый льстец мог произнести такие слова.

— Чего не скажешь о вас, Бальтазаррэ Танкреди. Вижу, что древние были правы: для преступника, что ударился в бега, тягостно само осознание своего преступления. Оно давит, лишая его покоя телесного и душевного, и старит до срока…

— Право, монерленги, эти слова трудно отнести в мой адрес: преступник, как правило, бежит от правосудия. Я же, как только позволили обстоятельства, с радостью предался в его объятия.

Единственный глаз его нагло смотрел в упор.

Что ж, первый обмен ударами состоялся. Эрме ощутила, как оторопь, вызванная неожиданным вторжением, постепенно оставляет ее, уступая место чистой и звонкой ярости.

Джез Второй смотрел на эту сцену, крутя в руке наполовину очищенный персик. Эрме развернулась в его сторону. Мальчишка решил подстроить ей засаду⁈ Так пусть не жалуется!

— Вы, верно, не выспались, ваша светлость, — старательно сдерживая негодование, проговорила Эрме. — Или перегрелись на солнце. Или Двуручный Аксель ненароком задел вас по голове во время тренировки. Иначе никогда бы не назвали достойным человеком вора и предателя!

Подлец только вскинул брови и чуть прикусил нижнюю губу — очень знакомый способ скрыть усмешку.

Джез, откинувшись на кушетке, почесал кинжалом кончик носа.

— Я, конечно, лег ближе к утру, — ответил он. — И не то чтобы долго спал… Но я бы не был так уверен насчет вора, кузина. Воры, как правило, не возвращают украденное по доброй воле.

Он откинул край покрывала, застилавшего кушетку, и Эрме увидела лежавшую шкатулку. Джез толкнул лезвием кинжала крышку.

— Узнаешь, кузина? Кажется, эта милая вещица принадлежит тебе.

— Не мне. Это приданое моей дочери.

— От которого она отказалась, — Джез подцепил сложенное письмо. — Забирай, пока я не велел инвентаризовать его… или как оно называется, когда учитывают в казне.

Эрме подняла шкатулку. Лилия словно светилась, улавливая солнечные лучи, текущие из окна. Светилась так же, как в тот день, когда она кинжалом, обламывая ногти, выдрала ее из герба Аранты там, в тронном зале.

— Что ж, следует проверить, не фальшивые ли камни.

— Не трудись, кузина. Ночью здесь побывали мастера-ювелиры. Это без сомнения Цветок Печали. Камни настоящие.

В голосе Джеза звучала веселая нотка. Он явно наслаждался ситуацией. Засранец!

Эрме закрыла шкатулку и поставила на стол.

— Пусть так. Но этот человек не заслуживает вашего доверия. Он не выполнил условия контракта. И чему же он способен научить наследника герцогов Гвардари? Бежать? Скрываться от ответственности? Нарушать обещания?

Бальтазаррэ Танкреди кашлянул, привлекая внимание.

— И вы не дадите мне шанса обелить свое имя, монерленги?

— У вас было пять лет, чтобы оправдаться. Как-то вы не спешили.

— А вот я склонен проявить милосердие, — заметил Джез. — И рассудительность. Вы ведь не закончили свои изыскания, не так ли, Бальтазаррэ?

— Увы, после обвала пришлось прервать работы. А позже… непредвиденные обстоятельства вынудили меня покинуть Виоренцу и увезти с собой врученное мне достояние рода Гвардари. И, как человек ответственный и выполняющий обещания, я намерен довести начатое до конца: а именно завершить раскопки. И, учитывая, что сроки контракта были нарушены, готов принять за свой счет дополнительные обязательства по участию в обучении и воспитании его высочества Манфредо.

— Вот! — Джез поднял кинжал, словно указующий перст. — Слова человека, который искренне желает возместить убытки…

— Не вижу особой ценности в этом предложении, — равнодушно пожала плечами Эрме.

— Помнится, вы, монерленги, сами говорили мне, что джиор Танкреди — уникальной учености человек…

— Весьма польщен такой оценкой моей скромной персоны, монерленги, — тут же отозвался проклятый подлец.

Мало ли что она тогда говорила! Эрме чувствовала, что голова идет кругом. У нее не было сил драться сейчас, после долгой дороги и бессонной ночи, под этим безжалостным бледно-зеленым взглядом.

— Думаю, ваша светлость, что обсуждать кандидатуру на столь ответственный пост в присутствии соискателя не совсем уместно. Вы пристрастны: возможно, ваше прежнее знакомство с джиором Танкреди мешает оценить другие возможные кандидатуры? — с нажимом проговорила она.

— Да? — с самым простодушным видом удивился Джез. — А есть другие?

— Найдутся, — мысленно зверея, ответила Эрме.

Кажется, Джез наконец-то почуял степень ее ярости, потому что выпрямился и, приняв милостиво-серьезный вид, проговорил:

— Что ж, граф, думаю, мы продолжим обсуждать эти вопросы в более уместной обстановке. Думаю, сейчас у вас есть более насущные дела.

— Благодарю за доверие, ваша светлость. Надеюсь его оправдать. Доброго дня, монерленги.

Балтазаррэ Танкреди отвесил легкий поклон и удалился, напоследок скользнув по Эрме насмешливым взглядом.

Что ж, Аррэ Танкреди, окаянный предатель, ты еще пожалеешь, что посмел вернуться. Пожалеешь…

Эрме подождала, пока шаги умолкнут в галерее, прикрыла дверь и резко развернулась к герцогу.

— Как понимать это представление, Джез?

— Представление? — переспросил его светлость с видом невинного агнца. — Я всего лишь надеялся сделать тебе сюрприз, Эрме. Я думал, ты будешь рада его видеть…

— Рада видеть человека, который исчез в неизвестном направлении с драгоценной реликвией арантийской короны⁈

— Вот она, твоя реликвия. Целая и невредимая.

— Как он вообще здесь оказался⁈

— Дамиани привел этой ночью. Он сам сообщил канцлеру о своем прибытии в город и сам сдался. Добровольно, Эрме. Это что-то да значит.

То есть Дамиани тоже был в курсе? Браво, канцлер…

— И ты готов простить его только за то, что он вернул украденное?

— Я готов простить его, если он возместит убытки и принесет пользу. Знаешь, мне безумно надоело наблюдать в окно эти развалины. История с раскопками затянулась — тебе так не кажется, кузина? Пусть доводит дело до конца, раз того требует завещание дедушки. И если он предлагает возмещение — отчего же не взять?

— Да как ты не понимаешь! Танкреди — наставник наследника, это же… бред! Ты кого получишь через год — мелкого авантюриста и прощелыгу? Вспомни Варендаля!

— Благие, Эрме! Давай назначим испытательный срок и посмотрим! В конце концов, бумаги о назначении уже готовятся. Не понравится — отменим. Не упрямься, право слово…

— То есть ты все уже решил и даже оформил документально? — изумилась Эрме. — Браво, ваша светлость! Как быстро вы дали себя уговорить…

— Правитель не должен медлить, когда видит возможность получения блага государственного, — с чувством изрек Джез.

Сам придумал? Древние мыслители формулируют сей постулат изящнее.

— А здесь кругом выгода. И для тебя тоже…

— Для меня, Джез? Для меня⁈

Лицо горело. Эрме чувствовала, что еще миг — и сорвется на крик.

— Вы же… ты и он… все же знают про ваши… частные отношения. — Джез несколько смутился, но тут же воспрянул. — Да перестань же, кузина! Все взрослые люди! Про ваш роман вся Виоренца была в курсе. Я вообще надеялся, что перестанете ломать комедию и заведете речь о свадьбе…

Эрме глубоко вдохнула. И еще раз. И еще.

Самообладание, говорил дед. Вот основа. Кто утрачивает самообладание — проигрывает, ибо начинает делать глупости.

— Да, ваша светлость, — сквозь зубы произнесла она. — Возможно, между мной и Бальтазаррэ Танкреди и существовала некая симпатия… Но скажите мне, ваша светлость: а было ли у меня достаточно времени на «роман», когда я три года была по горло занята тем, чтобы ваша обтянутая простынкой задница попрочнее уселась на фамильный трон? Было у меня время на интрижки? Было у меня время⁈

— Эрме, я прекрасно помню…

— И спешу уверить, ваша светлость: все наши частные отношения навсегда остались в прошлом. Запомните этого. Доброго дня!

Эрме рванула дверные ручки и вышла прочь из гостиной.

* * *

Оставшись в одиночестве, герцог Джезарио Второй встряхнулся и потянулся, словно кот после трепки, бросил на стол ненужный кинжал, откусил от персика и проговорил сквозь набитый рот:

— Так я тебе и поверил.

* * *

Когда пробил третий утренний колокол, Гвоздь не выдержал.

— Я пойду его искать! — заявил он.

Альфонсо Гуттиереш, работавший за стойкой, оторвался от списка покупок, который набрасывал на забракованном вчера Одо черновике любовного послания и спросил:

— Куда?

Рамон задумался. Дурень Комар даже словечком не обмолвился, куда его посылают. Ясно, что за Ривару, на Высокий берег, но Виоренца большая, есть, где потеряться. Кто знает, куда отправляют курьера? Тот, кто отправил.

— Значит, надо искать этого вчерашнего аристократа, — размышляя сам с собой, сделал вывод Рамон. Идея его не порадовала. — Только его ведь в тюрьму повели, да?

Альфонсо Гуттиереш исправил ' кочан капусты' на «три кочана», вспомнив, что главным блюдом «Бравой мыши» будет капустный пирог, и заметил:

— Скоро выйдет.

Гвоздь удивленно взглянул на отца. Ночью здесь прозвучали такие весомые обвинения…

— Выйдет, — повторил Альфонсо. — Знать всегда быстро выкручивается. А этот особенно… И моркови еще надо. Белла, морковь тоже подорожала, да?

Матушка неразборчиво откликнулась из недр поварни.

— Тогда я пойду туда, где он живет, — решил Рамон. — Он говорил про Шалфейный перекресток? Это ведь в Сальвиа, да? Вот туда и пойду. И спрошу.

Пожелает ли целый граф разговаривать с трактирным подавальщиком? Этим вопросом Гвоздь решил пока не озадачиваться.

Альфонсо дописал слово «морковь» и поднял глаза на отпрыска.

— Иди. Голову с собой возьми, сынок.

Рамон взъерошил светлые волосы и рассмеялся.

— Всегда со мной, батюшка.

Идти было неблизко, но Рамон поспешал и скоро уже пересек мост и начал подниматься по Первому спуску в гору. Здесь пришлось замедлиться.

Впереди Рамона тащилась компания мужчин — судя по выговору фортьезцев, а судя по одежде и виду — матросов с какого-то судна, которые то ли вышли из какой-то таверны, то ли, напротив, искали себе пристанища и места для завтрака.

Южане шли вразброд, но Рамон, занятый своими мыслями, не спешил обгонять и поневоле слышал обрывки беседы.

— Наломался за сплав, аж винище не берет, — недовольно проговорил один. — Как скотов гоняет, падла эклейдская. Больше в жизнь к «жоанам» не наймусь.

— Мы ж должны были неделю здесь стоять, а он собирается завтра под вечер сниматься, — поддержал второй.

— Может, боится что боком выйдет? — спросил из-за спин товарищей малый, шедший последним. — Мордастый-то сюда добирался. Ну как родня явится встречать? Здесь в Алексаросе «жоанов» полно. Как объясняться? Да и за вещички спросить могут.

— Тише, дурень! — шикнул второй. — Не сболтни кому!

— Да что я, тупой, что ли? Знамо дело. А только сундук я в капитанской каюте видел. Аккурат перед тем, как реджийцы явились.

— Да что в том сундуке? Он ж по всем карманам шарили, чтоб на жратву наскрести. Так, шмотье, поди, бабское…

— Может, шмотье, а может, и не шмотье. Я б пошарил, да ключа-то нет.

— И все же зря он баб ссадил. — сказал первый. — Они ж заплатили.

— А ты слышал, что «синица» говорил? Мол, душегубы они все. Пусть спасибо скажут, что не на правый берег высадил.

— Нет, братва, дело темное, — отозвался третий. — Как придем в Фортьезу, я валю и вам советую.

— Само собой. В жизни к «жоанам» не наймусь. В жизни…

Матросы поплелись дальше молча и вскоре свернули к какой-то забегаловке, оставив Рамону тягостное чувство, которое всегда возникало у него при столкновении с мутными жизненными историями. Но вскоре он снова вернулся к своим размышлениям и позабыл о нечаянно услышанном разговоре.

Он дошагал до Замковой площади и, поразмыслив, уселся отдышаться на теплые ступени Храма Истины Крылатой. Отсюда были видны главные ворота палаццо Гвардари и начало улицы Кипарисов. Следовало бы уточнить заранее, где именно расположен нужный дом. Мимо Гвоздя в святилище и обратно поднимались и спускались люди, но они, на взгляд Рамона, были слишком богато одеты, чтобы приставать с расспросами. Он даже надеялся, что ворота палаццо откроются и явят предмет его поисков, но, увы… пришлось встать и идти дальше.

Улица Кипарисов, соединявшая площадь перед палаццо с квинтой Сальвиа, шла сначала ровно по прямой, но затем начала отклоняться чуть вправо, следуя гребню холма, а после и вовсе начала то нырять в низины, то подниматься на пригорки.

Рамон шел, не забывая глазеть по сторонам. В этой части города он почти не бывал. Здесь было не так шумно, как в остальной Виоренце, тенисто, да и народ был совсем иного склада. Навстречу часто попадались степенные серьезные люди с зелеными шарфами лекарей и группки школяров в коротких плащах и круглых шапочках. Школяры Гвоздю никогда особо не нравились. Разгульные, да и держатся всегда надменно. Воображалы. Зато в дикий мяч с городскими им играть запрещено. Вот и славно!

Наконец Гвоздь остановился на краю маленькой старинной площади. На неровном, истертом временем булыжнике, сквозь который пробивалась рыжая трава, стояла красная глыба, лишь слегка тронутая рукой каменотеса, а на ней — статуя серого камня, в человеческий рост. Статуя изображала человека с полным и, на взгляд Гвоздя, не слишком добрым лицом в длинном, спадающем складками плаще. Человек поднимал вперед руку, точно благословляя, а в другой держал здоровенную тяжелую книгу, на которой были выбиты какие-то слова, которые Рамон не мог прочесть.

Ноги человека были обуты в сандалии, и вокруг одной обвивалось какое-то вьющееся растение, а под подошвой второй разевала пасть змея. Что сие означало, Рамон не ведал, но полагал, что бродить по местности, где водятся такие гады, в открытой обуви — неосмотрительно, если не сказать — глупо.

Это и был Шалфейный перекресток. Теперь следовало понять, в какой дом постучаться. Дома как назло здесь были не просто добротные, а красивые, с изящной лепниной и ясными, забранными цветным стеклом окошками, окованными медью дверьми и чисто выметенными порогами. Кое-где над дверьми были надписи на квеарне, которой Гвоздь, естественно, не владел.

Один дом, правда, отличался. Особняк на краю площади казался не слишком-то богатым, штукатурка на фасаде потемнела и кое-где обвалилась. Ставни были прикрыты, вдоль фундамента густо выросла душистая лиловая трава, и вообще вид у дома был какой-то запущенный.

Не, подумал Рамон. Точно не в этот. Графья, поди, посолиднее живут.

— Гвоздь! — внезапно услышал он откуда-то знакомый голос. — Гвоздище, чтоб тебя!

— Комар! — радостно воскликнул Рамон, увидев друга, выглядывавшего из проулка. Две проблемы решилось разом: и Одо отыскался, и стучаться нет надобности.

— Ты где шляешься? — напустился он на друга, но Комар внезапно подался назад, словно избегая людей, что шли по площади по своим делам, и сделал другу знак следовать за ним.

Гвоздь так и поступил. И быстро понял, что проблемы продолжаются.

На просторной, густо заросшей душистой лиловой травой лужайке, разделявшей две усадьбы, пасся оседланный конь. Рядом с ним на земле лежала молодая женщина в окровавленном платье. Рамон ужаснулся, подумав, что она убита, но, присмотревшись, заметил, что грудь слабо вздымается. Вторая женщина — да не просто женщина, Безмолвная сестра! — сидела, привалившись к стене, и, кажется, была без чувств.

А среди всего этого с отчаянным выражением лица стоял Комар. Когда Рамон в изумлении воззрился на друга, не успев спросить, что собственно сие означает, тот сунул ему в руку клочок бумаги.

— Какой это дом?

Гвоздь покрутил бумажку, старательно вчитываясь в размытые каракули, и неуверенно сказал:

— Второй?

Комар уныло уточнил:

— А с какого краю второй?

Гвоздь подошел к площади и понял, что вопрос не праздный. Второй от ближнего края улицы, от дальнего, от статуи, от переулков, от фонтанчика, от коновязи…

Он вернулся к Одо.

— А они не подскажут? — спросил он, сам понимая, что сморозил глупость.

— Как видишь, нет, — проворчал Одо.

— Нужно стражу позвать, — решил Гвоздь.

— Нельзя стражу, — отрезал Одо.

— Почему? — не понял Рамон. Это же было разумнее всего: стражники сбегают за лекарем да и с домом разберутся. Они свою квинту, поди, лучше знают.

— Тогда надо постучаться в каждый дом, — неуверенно сказал Гвоздь. Комар уныло кивнул, и оба они представили себе, как идиотски это будет выглядеть. Еще и по шее огребут.

— Пошли, — обреченно сказал Комар. — За что мне это снова, а?

— Э, вы что здесь забыли?

Этот новый голос раздался откуда-то с высоты. Гвоздь с Комаром одновременно подняли головы и обнаружили, что на плоской крыше здания, примыкающего к высокой стене с той стороны, стоит круглощекий смуглый подросток лет пятнадцати и с интересом наблюдает за всей этой сценой.

— Отвали, сопляк, — проворчал Комар.

Еще отчета всякой малышне не давал!

Но мальчишка не отвалил. Напротив, он, осторожно ступая по черепице, подошел ближе к краю и деловито упер руки в бока.

— Этот пустырь — участок моего господина. Здесь каждый это знает. А он очень не любит, когда ашас-кадо.

— Когда что? — переспросил Гвоздь.

— Когда шарятся вокруг, — пояснил подросток. — Шарятся, топчут травы и суют свой нос, куда не надо. А если он увидит, что ваша лошадь ест шалфей, то вообще тебя ашшеркад.

— Чего⁈

— Найдет твое сердце и печень. Он может, уж поверь.

Еще не легче! Может, здесь какой сумасшедший живет… богатый сумасшедший, с которым опасно связываться.

— Мы не шаримся, — примирительным тоном сказал Гвоздь. — Мы скоро уйдем.

— Вы убили женщин и сейчас грабите? — уточнил парнишка.

— Чирей тебе на язык! — возмутился Одо.

— Значит, убили и теперь думаете, как продать тела лекарям на потрошение. Но здесь никто не купит. Здесь уважаемые люди.

Подросток сел и неуклюже, точно мешок муки, спрыгнул вниз. Приземлился, однако, на ноги, отряс узкие черные штаны, повыше закатал рукава белой рубашки и вразвалочку подошел к приятелям:

— Обморок, — заявил он, взглянув на Безмолвную сестру. — Надо капюшон снять.

— Сами видим, — сказал Одо. — Грешно с Молчальницы покровы срывать, не знаешь, что ли.

— А иначе она помрет от недостатка свежего эфира, — заметил парнишка. — Боитесь, руки Эрра отсечет?

Он нагнулся и легким движением отодвинул капюшон Безмолвной сестры, подставив солнцу ее бледное морщинистое лицо со впавшими, словно у мертвой, щеками.

Одо и Рамон переглянулись. Признаться себе, что малолетка оказался смелее, было неприятно.

— Ты куда лезешь? — шикнул Одо. — Сами бы справились. Вали отсюда.

Рамон торопливо дернул его за рукав.

— Ты здесь живешь? — спросил подростка Гвоздь. — Можешь, сказать, какой это дом? Как здесь вообще дома считают?

Парнишка мельком взглянул на бумажку, окинул взором площадь и уверенно указал на тот самый запущенный дом.

— Считают от статуи герцога слева направо, — пояснил он. — Вот этот дом, но там никто не живет.

— Серьезно? — опечалился Одо. — И что делать?

— Правда, там сегодня с утра порог подмели и окна открывали проветривать…О, вон Шеад идет! Сейчас спросим!

— Шеад? — Одо, к изумлению Гвоздя, слегка покраснел и смутился. — Ты ее знаешь?

— Конечно, — беспечно отозвался подросток. — Джиорини Шеад, доброе утро! Идите сюда!

Девушка, что бодрым шагом пересекала площадь с объемной корзиной в руке, остановилась, осматриваясь из-под руки.

Ишь ты какая яркая, оценил Гвоздь. Чернокудрая да чернобровая. Только взор больно дерзкий. Капризная, поди.

— О, привет тебе, Эшайн! — отозвалась она. — Ты что там забыл? Шалфей рвешь?

— Если бы, — ответил подросток. — Спасаю от посягательств. Поможете?

— Эшайн, мне некогда! — однако девица, бойко стуча каблучками, приблизилась и заглянула в проулок. Лицо ее тут же изменилось. Она ойкнула и зажала рот ладонью, словно боясь закричать.

— О, мураровы братья, что же это⁈ Они живы⁈

— Пока живы, — успокоил подросток. — И они, кажется, направлялись в тот дом, за которым присматривает ваша матушка.

— Да что ты такое говоришь⁈ Послушайте, что ж вы все стоите? Нужно же что-то сделать!

— Нужно, — сказал подросток. — И побыстрее. У меня там курица тушится. Я вообще на пять минут вышел — петрушки нарвать…

— Так ты поваренок, что ли? — фыркнул Одо. — Ищешь сердце и печень у курицы? А твой господин — повар, что ли? Может, даже герцогский, раз здесь живет?

Парнишка посмотрел на него, словно на умалишенного. Шеад внезапно хихикнула, словно Комар сказал смешное, и сразу посерьезнела.

— Нет, — решительно сказала она. — Так не пойдет. Надо их перенести в дом. Ты его позовешь? — спросила она подростка.

— Попытаюсь, но сами знаете…

Гвоздь приметил, что Одо не понравился этот обмен репликами. Друг вообще сделался слишком странным, когда появилась эта девица. Как-то задергался, еще сильнее занервничал. Но сейчас было не до подозрений.

— Я пойду отворю двери, — решительно сказала Шеад и, подхватив корзину, направилась на площадь. Через минуту тишину разорвал ее восторженный крик:

— Баштар!

Комар ринулся на крик, словно ему пятки подпалили. Гвоздь замешкался, но все же последовал за другом.

Смуглый парнишка остался на месте и невозмутимо пощупал запястье Безмолвной сестры. Лицо ее уже не казалось столь мертвенно-бледным, на губы возвращалась краска. Парнишка удовлетворенно кивнул и перешел к молодой женщине, осторожно приподняв платок. Скривился, глядя на несвежую, покрытую пятнами крови повязку, видневшуюся за на половину расшнурованным корсажем.

— Ой, и разозлится же он, — пробормотал подросток. — Просто в ярости будет. Идарак-тааб, полный идаак-тааб.

— Криворукая работа, да, парень?

Эшайн разогнулся. Бальтазаррэ Танреди с сияющей Шеад под руку и слегка смущенными Гвоздем и Комаром за спиной, появился на лужайке, окидывая все вокруг тревожным взглядом, точно полководец, спешащий к полю битвы.

— Не совсем верный перевод, — заметил парнишка. — Рукожо…

— Здесь женщины, — Танкреди подошел ближе. Лицо его потемнело.

— Благие, что стряслось⁈ Они были одни? Без мужчин?

— Да, джиор, — Комар выступил вперед. — Серые ворота… там мы встретились, и сестра-Молчальница…

— После. Все после. Ты, — ткнул он пальцем в Гвоздя, — бери ее на руки и неси в дом. Живо!

Гвоздь, и не думая пререкаться, осторожно поднял молодую женщину и потащил через площадь, про себя ужасаясь тому, как безвольно обмякло ее тело.

— Ты и ты, — указал Танкреди на Шеад и Одо, — проводите Безмолвную сестру. Осилите?

Одо взглянул на Шеад и первым, подавая пример, перекинул руку самозванной жрицы на свое плечо.

— Осторожно. Вот так, встаем все вместе. Вот так… идем… Не тяжело, Шеад?

— А ты…

— А я пойду петрушку рвать, — сказал щекастый подросток, — а то курица сгорит.

Он прошел вдоль каменного забора к маленькой калитке и, достав ключи, открыл дверцу в сад.

— Ты отсюда? — спросил Танкреди, кивая на усадьбу за забором.

— Да, джиор.

— Твой господин дома?

— Да.

— Как его здоровье?

— Как всегда.

— А как настроение?

— Как всегда.

— Значит, паршивое.

— Паршивое, — согласился парнишка. — А если ваша животина сожрет шалфей, а я угроблю курицу, оно станет вообще омерзительным.

Аррэ Танкреди взял под уздцы лошадь, уводя ее от очередного лилового кустика, на который она нацелилась.

— Попроси его зайти. Скажи, в доме Танкреди раненая женщина, и граф Феррато просит его помощи.

Парнишка кивнул и скрылся за калиткой. Щелкнул ключ.

* * *

Дошла. Она дошла, пусть последние шаги и тащилась, едва переставляя ноги и держась за чьи-то плечи. Голоса вокруг доносились, словно сквозь вату. Она слышала, но слов не понимала — смысл ускользал, рассеивался где-то за пределами сознания.

Но она знала, что дошла.

Где-то далеко заскрипела дверь. Кто-то расстегнул плащ Молчальницы и он пополз с плеч, словно змеиная кожа. Чужие руки опустили ее куда-то, и она покорно села, зная, что путь окончен, что не встанет больше даже под угрозой смерти.

Голоса отдалились, и Джованна потеряла счет времени. Полусон. Полуявь. Усталость, что тяжелее могильной плиты. Бесконечность, ценная своим спокойствием. Путь окончен.Все прочее не в ее силе, не в ее власти…

— А здесь что такое?

Резкий, словно карканье ворона, голос вырвал ее из полузабытья. Джованна сделала над собой великое усилие и открыла глаза.

Она сидела на нижней ступеньке лестницы, упираясь головой в перила. Рядом, наклонившись, стоял человекс очень недовольным лицом. Седой ежик волос и властный вид отчего-то напомнили о примо-квесторе, оставшемся в Реджио. Может, это здешний префектор или иной какой чиновник пришел арестовать ее за все преступления?

Джованна попыталась встать, но ноги подкосились, и она шлепнулась назад на ступеньку, решив, что уж если арестовывают, то пусть сами и вытаскивают наружу. Нечего упрощать им работу.

Человек поймал ее за плечо, не давая завалиться набок. Выражение лица его сделалось из просто недовольного недовольно-озабоченным.

А Джованна отрешенно подумала, что вряд ли судейский чиновник станет носить на шее старый вязаный шарф выцветшего бледно-лилового цвета.

Остроносый, с глубоко запавшими блестящими глазами на костистом резком лице, человек напоминал то ли любопытного грача, то ли старого ворона. Впечатление усиливалось из-за длинного плаща-безрукавки, чьи полы напоминали крылья. Сейчас дорогая ткань, украшенная по кромке сложной вышивкой, обметала прямо сказать грязноватые полы, но человеку, казалось, было наплевать.

— Руку, — сказал он, и когда Джованна непонимающе уставилась на него, нетерпеливо повторил: — Руку, руку.

Он сцапал ее запястье.

Джованна впервые в жизни видела, чтобы у мужчины были такие изящные ладони. Узкие, с длинными цепкими пальцами, что быстро и уверенно нащупали ее пульс. Человек молчал, как видно считая в уме, и тонкие бледные губы его недовольно кривились.

Джованне внезапно стало стыдно за свои руки: грязные, шершавые, с пятнами ожогов и темными ободками под ногтями. Руки, по которым сразу видно, кто она такая.

— Да уж, — пробормотал человек, выпуская запястье, и тут же без церемоний протянул руку к ее лицу. Джованна не нашла в себе сил отшатнуться, и два пальца подняли ее подбородок, разворачивая к свету, затем мягко коснулись кожи, оттягивая нижнее веко.

— Вы когда последний раз спали, джиори?

Дельный вопрос. Вот только ответа на него она не помнила и честно в том призналась.

— Что значит, не помните? А ели когда?

Благие, что за вопросы? Какая кому разница?

Звук шагов, полузабытый, но вполне приметный.

— Джиор Танкреди, у вас есть совесть?

— Спорный вопрос, маэстро. Насколько я знаю, когда-то имелась. Я правда давно не вытаскивал ее из сундука. А что?

— Я никогда бы не подумал, что вы способны морить своих подручных голодом.

— Что⁈

— Что слышали! У этой женщины явное истощение. Она даже на ноги встать толком не может. А также проблемы с сердцем и, возможно, иные недуги, которые сейчас я не могу оценить должным образом. Проводить осмотр, сидя на лестнице, не слишком-то удобно.

— Это скверное стечение обстоятельств, маэстро. Я уже послал Шеад домой за провизией, и скоро здесь будет горячий завтрак. Нет, скорее все же обед… А когда все комнаты будут готовы, то вы сможете работать в более удобной обстановке.

Человек пренебрежительно поморщился.

— Стечение обстоятельств? Надеюсь. Но никакой тяжелой пищи, поняли? Но совесть вашу и впрямь пожрала моль. Вы присылаете за мной, требуете явиться к раненому. Я являюсь, и что вижу? Три пациента вместо одного! Предупреждать надо! Если вы не цените свое время, не думайте, что другие не могут рассчитывать свое…

— Поверьте, маэстро, я научился чрезвычайно ценить время…

— Оно и заметно, — проворчал лекарь.

— Но я не вижу третьего пациента…

— Серьезно? А вы сами? И только не лгите, что помощь не нужна. Не поверю. Что молчите? Или желаете лечиться у ксеосского попугайчика?

— Ну, костоправ он отменный.

— Я знаю, — с ядовитой усмешкой ответил лекарь.

— Но лечиться я все же предпочту у вас, маэстро.

— Разумное решение.

— С вашего позволения, обсудим это чуть позже.

— Разумеется позже, потому что я уже опаздываю на лекции. Значит так, лечение раненой мы обговорили. Накормите свою служанку и отправьте ее спать. Мой помощник принесет лекарства. Завтра я приду снова, и горе вам, джиор, если я увижу, что мои предписания не выполнялись.

— Вы взяли себе нового ученика? Того беррирского юношу?

— Я не сказал ученик, я сказал помощник. Он не лекарь. Я больше не беру учеников. Устал возиться с бестолковыми молокососами. Вкладываешь время и силы, словно воду в решето льешь. В лучшем случае получается добросовестный исполнитель. Но такого можно подготовить и в Школе, к чему тогда лишние усилия?

— Но были же исключения, — голос Аррэ звучал странно мягко.

— Три, — согласился человек. — И что толку? Один погиб, другой бросил занятия и сбежал, а третья никогда не сможет использовать свой талант в полную силу. И так и будет метаться между долгом и призванием, пытаясь сесть на два стула. Так что я покончил с частным преподаванием раз и навсегда. С публичным, кстати, скоро покончу тоже.

— Что⁈

— Что слышали. Пусть ксеосский попугайчик ликует.

Открылась дверь, по плитам внутреннего дворика простучали шаги, и в поле зрения Джованны возникла девушка, слегка запыхавшаяся от быстрой ходьбы.

— Сейчас слуга все принесет, Баштар, — издалека начала она и, увидев лекаря, резко остановилась, потупив глаза.

— Маэстро Фернан.

Джованна присмотрелась. Что-то смутно знакомое было в лице девушки. Тонкие, но не вялые черты, вьющиеся густые волосы, упрямое выражение.

— Как дела, Шеад? — спросил лекарь. — Повитуха, что я прислал, справилась?

— Было сложно, но все обошлось. Матушка весьма вам благодарна.

Лекарь невесело усмехнулся.

— Шеад, ты ничего не желаешь мне сказать?

— Я не знаю, где она, — быстро ответила девушка, вскинув и тут же снова опустив большие зеленые глаза.

— Юным девушкам не пристало лгать, Шеад. Не учись у своей матушки… и ее подруг…

Зеленоглазая зарделась, словно утренняя заря. Даже уши покраснели.

— Что-то не так? — спросил Аррэ Танкреди.

— Ничего, что требовало бы вашего внимания, граф, — резко ответил врач. — До завтра!

Он вскинул на плечо кожаную сумку, что все это время стояла у лестницы, и пошел прочь, не оглядываясь.

Зеленоглазая внезапно сорвалась с места и бросилась за ним.

— Маэстро Фернан, — крикнула она, — я правда не знаю! Она не появлялась с прошлой недели! Честное слово!

Ответом, как смутно увидела Джованна, был резкий жест узкой ладони — человек то ли прощался то ли посылал, куда подальше. Джованне стало жаль, что он ушел так быстро — в лекаре было что-то, придававшее сил и уверенности. Рядом с ним нельзя было оставаться безвольной размазней. Та еще язва. Джованне всегда такие нравились. Она сама когда-то была такой…

Но он ушел. А она осталась и даже поднялась на ноги. Прежде чем Танкреди протянул руку, чтобы помочь.

— Он не меняется, — пробормотал Танкреди, обращаясь к Шеад. — Не постарел ни на миг. По-прежнему брюзжит. И шарф тот же самый.

— Ты не прав, Баштар. Очень, очень многое изменилось, — ответила девушка.

— Про кого он спрашивал?

— Позже. Это долгая история.

— Позже так позже. Есть дела поважнее. Ну, здравствуй, Джованна. Рад тебя видеть. А где Тони? Что случилось?

Джованна молчала. Смотрела. Собиралась с мыслями и силами, стараясь покрепче вцепиться левой рукой в перила.

Исполни свой безрассудный зарок, Джованна. За свою разрушенную жизнь, за Тони, за Франческу, что лежит в беспамятстве где-то здесь, и за ее мужа, у которого не будет даже могилы.

— Джованна, ты меня слышишь? Джованна?

Джованна Сансеверо, вдова стекольного мастера, лавочница с моста Эрколэ Безумного, беглая преступница и бездомная нищенка примерилась, сжала пальцы в кулак и съездила восьмому брату герцога Ферратского по физиономии.

Свинцовая оправа

Сумерки бредут по земле, приглушив безжалостный свет солнца. Луна — повелительница тьмы и снов, уже смотрит на свои земные угодья, но свет ее еще тонок и нежен, ибо сумерки — время полутонов и недосказанности.

Сумерки летят над просторами озера, туда, где крупный мужчина, бросив на песке рыболовные снасти, стоит у кромки воды и с напряжением смотрит в прибрежную пену, в которой, распластав гигантские коричнево-ржавые крылья, качается мертвый ястреб.

Сумерки скользят по террасам, меж рядами иссушенной лозы, к маленькому домику под апельсиновым деревом. На плоской крыше домика, поджав ноги, сидит девочка и, закрыв глаза, слушает ветер и ту потаенную мелодию, что скрыта в его голосе. Мелодия манит, и окрик бабушки, зовущей семью к ужину, не сразу достигает цели.

Но время кратко, и сумерки неотвратимо становятся ночью, так что, когда подвыпивший капитан эклейдской барки тяжелым шагом выбирается из недр портовой таверны, лишь луна освещает его путь по переулкам. И одна луна видит, как из тени навстречу капитану выступает высокая фигура с топором, преграждая путь.

Та же луна, словно утратив свой блеск, висит над миссией сестер-целительниц, где две пожилые женщины, закончив будничный труд и погасив огни, стоят у окошка и смотрят, как вдали, за широкой лентой реки, по пологому берегу растекается молочная полоса тумана.

И дружно вздрагивают, когда покой дома разрывает резкий стук в дверь.

Оглавление

Осколок первый. Мелкие твари. Глава первая. Бродилец

Глава вторая Нежданные гости

Глава третья Ночная охота

Глава четвертая Битва под Козьим пригорком

Глава пятая После драки

Осколок второй. Люди Дороги. Глава первая. Мост Эрколэ Безумного

Глава вторая Голодранец

Глава третья Темная вода

Глава четвертая Знамение

Глава пятая Бычок

Осколок третий. Розмарин и сиринга. Глава первая. Ночь разбуженной памяти

Глава вторая Блаженный рыболов

Глава третья Загадка Дикого мыса

Глава четвертая Убежище

Глава пятая Глаза Ночи

Свинцовая оправа

Осколок четвертый. Погоня. Глава первая. Барка «Болотная тварь»

Глава вторая Один нескладный день

Глава третья Когда-то давно

Глава четвертая Старая усадьба

Глава пятая Зов ночи

Свинцовая оправа

Осколок пятый. Врата Виорентиса. Глава первая. Гвоздь и Комар

Глава вторая Клиент

Глава третья Путь гонца

Глава четвертая Призраки прошлого

Глава пятая Ржавое безумие

Глава шестая Порог

Свинцовая оправа