Объект «Фенрир» (fb2)

- Объект «Фенрир» [litres] (Земледел - 1) 2401K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Максим Анатольевич Макаренков

Максим Макаренков
Объект «Фенрир»

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

* * *

Ретроспектива 1. Земледел. Энтея

Семена медленно опускались с ночного неба. Полупрозрачные, молочно-белые в лучах корректирующих светильников, невесомо ложились на сухую траву, замирали. Покрытая легким инеем трава темнела, набухала влагой от теплых семян. Капельки воды, подрагивая, бежали вверх по шершавым бокам. Семена пили.

Запрокинув голову, Стас смотрел в полное звезд небо и не мог наглядеться. Наконец, лучи погасли, ночь снова укутала лагерь своим теплым дремотным одеялом. Стас подошел к ближайшему семечку, погладил теплый живой бок. Было оно чуть выше Стаса, продолговатое, шага в три длиной.

«Интересно, что из него вылупится», – подумал земледел и отправился спать.

Утром начиналась настоящая работа.

* * *

Проснулся земледел от заунывного воя. Невнятно костеря тварь и всех ее родственников, Стас вылетел из купола, схватив по дороге станнер, и остановился на пороге.

За ночь большая часть семян раскрылась, а группа из трех самых больших, отрастив ложноножки, вскарабкалась на холм и завернула себя в серовато-зеленый кокон, внутри которого деловито шевелились зародыши строений. Все правильно, там центр управления.

Тварь продолжала выть. Стас осторожно пошел вокруг крупного семечка, которое постепенно превращалось в продолговатый купол с прозрачной покатой крышей – оранжереей. Зверюга обнаружилась в двух шагах от внешнего периметра. Размером с земного гепарда, она скакала на шести тонких лапах и, вытягивая стрекозиную голову, выла.

Стас прислушался, пытаясь уловить эмофон существа. Оно хотело жрать, надеялось что-то… выкопать, добыть из почвы? Фон простой, как мычание, без темных нот агрессии. Значит, не хищник. Уже хорошо.

– А ну, брысь отсюда, – рявкнул Стас.

Подобрав камень, запустил в «стрегепарда». Камень попал в тощий пятнистый зад, существо обиженно вякнуло и скрылось в зарослях.

Пискнул браслет.

– Ох ты ж, так и разэтак! – Стас бросился обратно в свою палатку.

На экране визора уже подрагивало изображение. Сигнал транслировался не напрямую, а с центрального узла связи, много лет назад сброшенного вместе с другим оборудованием на Шепчущие Пески. Центральный узел благополучно вырастил мощную антенну, которая поймала сигнал трансляционного спутника, а теперь перекидывала передачу в полевой лагерь земледелов. То есть сейчас на одного земледела персонально. Официально – терраформиста Станислава Игоревича Светлова, выпускника факультета планетопреобразования Института формирования окружающей среды четвертого сектора Звездного тракта.

Выпускник стоял перед экраном и, шипя сквозь зубы, осторожно крутил ручки настройки. Наконец картинка дернулась и выровнялась. С экрана задумчиво смотрел седой сухолицый человек.

– Доложите о причинах задержки, Светлов, – заговорил он.

– Зверюгу от лагеря отгонял, Пал Сергеич. Семена же ночью сели, а с утра вой, я и выскочил посмотреть.

– Теперь еще раз, и по инструкции, – все с той же бесстрастной физиономией приказал координатор.

– В шесть часов двадцать две минуты по времени сектора был разбужен посторонними звуками. Предположив, что представители местной фауны могут нанести ущерб биотехнологическому оборудованию в стадии роста, принял решение покинуть купол и отогнать… э-э-э… местную фауну. В случае необходимости с помощью станнера, – занудным штатным голосом доложил Стас.

– И как фауна? – с тем же каменным лицом продолжал допрашивать координатор.

– Камнем в задницу засветил, фауна убежала.

Пал Сергеич хмыкнул.

– Ладно, будем считать причину уважительной. Докладывай по оборудованию.

Стас выдохнул:

– Семена прибыли точно по расписанию, по результатам внешнего осмотра повреждений нет, развертывание по графику. Как сеанс закончится, возьму портативный комплекс, проведу полную диагностику.

Координатор одобрительно кивнул.

– Добро. Без потерь – значит, место грамотно подобрал.

Не пристало настоящему земледелу проявлять эмоции, поэтому Стас ограничился сдержанным «спасибо, старший».

– Вот еще что, – вспомнил Стас, – на холме кокон ЦПУ растет, я его туда, как положено, посадил. Но что-то он мне крупноватым кажется. В комплекте же вроде стандартный «Форт» идет?

– Да ешкин же ты кот, – буркнул Пал Сергеич и защелкал клавишами, – они тебе зачем-то вместо «Форта» скинули «Замок». Вариант для агрессивных планет.

Стас задумчиво присвистнул.

– Именно, именно так, – развел руками Пал Сергеич, – теперь тебе задачка: обеспечить полную совместимость «Замка» с остальным поселком. Так что скучать тебе не придется. Удачи, земледел!

* * *

Скучать не пришлось. Наскоро перекусив, Стас перекинул через плечо ремень анализатора и отправился проверять семена. Лагерь располагался у подножия пологого холма, и еще вчера, выходя из купола, он видел заросшую синеватой травой равнину и, в отдалении, опушку леса. В лесу время от времени что-то страшно кричало, шатало низкорослые деревья, но на равнине не показывалось. Что это было, Стас не знал, но, судя по эмофону, зверюга была не слишком агрессивной. Эмпатом Стас был, мягко говоря, посредственным, поэтому пару раз страдал от девушек с тонкой душевной организацией, но основные типы эмофонов различал.

Сейчас вид на местные красоты заслоняли растущие купола. По мере роста они расползались по заранее намеченным точкам, выстраиваясь в улицы поселка. Воздух заполнял сладковатый запах, который настоящий земледел ни с чем не спутает, – семена активно укоренялись, перерабатывали каждую полученную из почвы молекулу, выстраивая жилые купола, мастерские, центр отдыха, клинику диагностики и коррекции, словом, стандартный поселок первопоселенцев.

Малые семена первыми раскатились по периметру и уже выбросили вверх гибкие стебли «сторожевых башен» – системы оповещения о возможных агрессивных воздействиях, как это называлось в длиннейшем перечне оборудования, заученном Стасом еще на втором курсе.

Диагностику удалось закончить к вечеру. Остался только нежданный подарочек. Прищурившись, Стас осмотрел кокон. Тот выглядел нахальным и упитанным.

– И что мне с тобой делать? – пробурчал Стас. Решив проверить нахала завтра, ткнул пятерней в мембрану купола и отправился ужинать.

Десять минут спустя он сидел скрестив ноги, жевал рис с овощами и гонял по пленочному монитору спецификации «Замка». На первый взгляд, дела обстояли не так уж плохо – большинство разъемов и программ стыковалось без труда. А специфические модули и функции, рассчитанные на агрессивную среду, можно было просто отключить.

Решив, что так и поступит, Стас отставил контейнер с едой, заякорил данные, которые понадобятся ему завтра, и вышел из рабочего мнемотранса. Теперь пора и передохнуть. Он мягко откинулся на упругом мате и сказал в пространство:

– Монитор, сводку новостей сектора.

Монитор повис над лежаком, потемнел, настраиваясь, затем пошла картинка: как всегда, сначала общие новости Сферы разума.

«Продолжаются переговоры делегации человечества с представителями Союза морских систем». Причудливые жители водных планет лежали на берегу, омываемые медленными волнами, рядом с ними сидел в позе лотоса человек с закрытыми глазами. Лицо расслаблено, уголки губ подрагивают в чуть заметной улыбке. Эмпат высочайшего уровня осторожно беседовал с обидчивыми по человеческим меркам «моряками», нащупывая нити взаимопонимания. Судя по сопровождающему сюжет сообщению, контакт проходил успешно.

Берег моря сменился мрачными развалинами где-то в джунглях. Точно – сектор Старых Планет. Бронированный робот-самоходка полз, обшаривая пространство хоботом локационной установки. Поодаль, в укрытии, фигуры в скафандрах дезактиваторов склонились над управляющим модулем. Над самоходкой парил, передавая картинку сверху, «домовой». Как и положено, спецмодифицированный, похожий на бесхвостого ската.

«Вот этим ребятам скучно точно не бывает», – подумал Стас с уважением.

Он и сам когда-то мечтал попасть в отряд дезактиваторов, представлял, как открывается десантная капсула и он с паллером наперевес выскакивает, высматривая боевых дроидов, или крадется по темным коридорам заброшенных военных баз, выискивая биологическое оружие, спрятанное фанатиками эпохи Первого Исхода. Но в какой-то момент изменил решение. И хотя по всем параметрам проходил в группу подготовки дезактиваторов, ушел к земледелам. Просто однажды отчетливо понял, что хочет создавать будущее, а не чистить прошлое.

А монитор уже показывал виды Старой Земли. Венеция и Ленинград в очередной раз закрывались на реставрацию, ограничивался экскурсионный поток в Лондон, Шри-Ланка представляла фестиваль психографической импровизации…

В лесу завывал неизвестный, но не опасный зверь, шелестел ветер, и заливал половину небосклона Млечный Путь.

Хорошо…

Вот, как раз о программе терраформирования заговорили. Он смотрел, как поворачивается на экране полусфера с пульсирующими голубоватыми точками – областями земледелания. Все они находились во внешней части сферы. Вот и Энтея. На самой границе, даже чуть выходит за нее.

Личных сообщений не было, и Стас, отключив монитор, сел на пенопреновый коврик, входя в подготовительную фазу вечернего комплекса. Дыхательные упражнения, осознанное восприятие, очистка сознания… В душ, и спать.

* * *

Следующая неделя выдалась на редкость суматошной. Два полуоформившихся семени вдруг решили, что не хотят стоять вдоль улицы, и повели себя как изба сказочной бабы Яги. Шипя и ругаясь, Стас вскрывал незрелые мембраны и копался в настроечных модулях, возвращая будущие дома в состояние «ко мне передом».

Центр управления модели «Замок» решил в первую очередь активировать системы защиты от агрессивных сред. Правильно сделал, но этим за одну ночь выморозил почву так, что Стас проснулся, трясясь от холода. Выскочив, он увидел, как покрываются инеем стенки новорожденных построек, и услышал легкое потрескивание. «Замок» самодовольно светился фиолетовым.

– Жлоб, – припечатал его Стас и ушел досыпать.

Наутро в отместку за непристойное поведение «Замка» он отправился налаживать его энергосистемы. Судя по внешнему виду, модуль от души накачался энергией и был готов к включению в систему поселка.

В лесу что-то рявкало и верещало, шелестели деревья, отчетливо пахнуло абсолютно земной осенью, и от этого защемило в груди. Стас остановился, глубоко вдохнул.

Воздух вдруг засвистел. В небе показалась черная точка. Стремительно увеличиваясь в размерах, она приближалась к лагерю.

– Твою за ногу! – выдохнул Стас и бросился к командному пункту.

Вращаясь и выгибая дугой огромные лиловые щупальца, словно тормозя ими о воздух, на лагерь гигантским сверлом падал корабль Дальней разведки класса «Гамаюн». Тяжело дрогнула земля.

Задыхаясь, земледел кувыркнулся через голову, вскочил на ноги, снова побежал, слыша, как позади визжат и скрипят гибнущие здания. Звонко взорвалась химлаборатория, свистнуло над ухом. Стас оглянулся и заорал.

Безумно и неуклюже вздымалось к небу гигантское тело «Гамаюна». Войдя носом в грунт, корабль пытался остановить себя, раскинув щупальца, вбивая их в почву, но не справлялся. Корпус закинуло вверх, и он валился прямо на Стаса.

В два прыжка парень оказался у входа в «Замок» и рыбкой нырнул в открывшуюся мембрану. С негромким шелестом сошлись лепестки двери, и на командный пункт обрушилась туша гибнущего корабля.

Стас клацнул зубами, рот наполнился кровью. Земледела оторвало от пола и бросило вперед по коридору. Он успел закрыть голову руками, и тут ударило снова. Уже слабее.

«Что еще могло взорваться?» – мельком подумал Стас и, заорав от внезапного ужаса, упал, свернулся калачиком, закрыл голову руками.

Умирал «Гамаюн». Корабль сделал все, что мог, и сейчас выбрасывал боль и безумие гибнущих симбиот-систем наружу, стараясь защитить от них пилота.

Стас плакал, выл и ждал. Как учили, дышал и ждал, когда уйдет чужой кошмар. Наконец встал, шмыгнул носом и пошел осматривать масштабы бедствия.

Выход из «Замка» непоправимо покорежило, пришлось выбираться через аварийный люк верхнего яруса. К счастью, работало аварийное питание, и Стас молча взял назад свои обвинения командного центра в жлобстве. Протиснувшись через еще теплый после взрывов люк, земледел выбрался наружу и тяжело вздохнул.

Корабль пропахал огромную борозду через весь лагерь. Видимо, пытался дотянуть до людей и посадить «Гамаюн» поблизости от поселения, чтобы помощь пришла быстрее, но повреждения были настолько сильными, что рассчитать траекторию и расстояние он уже не смог.

Жилой модуль размазало. А самое поганое – срезало верхушку «Замка». Где уже вырос узел связи.

В воздухе стоял густой медный запах умирающего корабля.

– Пилот! – оскальзываясь на комьях глины, Стас побежал к кораблю.

«Гамаюну» и тут не повезло. Пытаясь затормозить, он развернулся, и носовая часть проехалась по выросшим и окрепшим постройкам поселка. Нос корабля напоминал изуродованную пасть кашалота. В глубине разодранного, истекающего компенсационной жидкостью зева висела на соединительных шлангах пилотская капсула. Стас полез к ней.

– Ну, ну где же, где индикаторы? – бормотал он, обрывая с капсулы клочья корабельной псевдоплоти.

На уровне колена показались слабо мигающие огни.

– Очень, очень нехорошо, – бормотал он сам себе, присев на корточки.

Читать показания аварийных капсул их учили еще на первом курсе. И на втором. И на третьем. Дисплеи и группировка информационных блоков была стандартной и для индивидуального костюма, и для пилотской капсулы, отличалось только количество показателей и детализация.

У «Гамаюна» датчиков было много. Большинство сигналили оранжевым и красным. Хотя основные функции жизнедеятельности – более-менее, но уже начинали вылезать в оранжевую зону. Непонятно, почему? При разрушении симбиот-системы капсула должна перевести пилота в полный анабиоз, притушить мозговую активность, заорать на всех частотах.

Мозговая активность – красная? Это с чего?! Погас ряд индикаторов – полностью уничтожена линия эмпатической связи с кораблем. Это очень и очень плохо. Во время полета мозг, сознание пилота, он сам становятся частью корабля. Пилот и корабль существуют в общем психоэмоциональном пространстве, которое создает и поддерживает корабельный мозг.

В случае аварии «Гамаюн» должен был отключить пилота от полетной реальности. Почему же этого не произошло?

И тут Стас заметил то, что должен был увидеть с самого начала. Дополнительный блок индикаторов. Мертвых. Тут ему стало по-настоящему страшно.

– Так. Спокойно. Думай, – вслух приказал себе Стас.

Мало того, что на него свалился умирающий корабль Дальней разведки и полностью убил поселок, уничтожив при этом все системы связи. Так еще и пилот его – один из «закромочников».

Сколько их было, точно никто не знал. Тех, кто еще в начале Эры Объединения согласился срастить свой мозг с искусственным сознанием кораблей Дальней разведки и ушел за границу Звездного тракта. Согласились по разным причинам, но за каждой стояла своя нелегкая история… Кажется, среди них были как раз посмертники. Неужто и здесь «повезло»?

Внутри билась паника, а пальцы уже сноровисто ощупывали стыки капсулы, нашаривая внешние переключатели. Что он помнит о «закромочниках»? Полное объединение с мозгом корабля, прямой контроль корабельных систем. Жизнедеятельность тоже поддерживается симбиотической связью с кораблем. По сути, «закромочник» и есть корабль.

Нажать здесь и здесь, одновременно потянуть вверх и вниз два нароста ручного открывания капсулы…

С тихим шипением кокон раскрылся, и на Стаса пахнуло холодом антисептика. Лицо пилота закрывала маска эмпат-интерфейса, к вискам присосались вводы дублирующих систем, руки и ноги обвивали лианы диагностического, массажного и, звезды их знают, каких еще комплексов. Сейчас часть лиан отвалилась, часть почернела, и из-под них выступали капельки крови. Мощное, неприятно белое тело подрагивало, сокращались мышцы, словно пилот боролся с кошмаром.

«Он с ним и борется», – подумал Стас.

Разваливается мир, в котором пилот существовал сотни лет.

Земледел осмотрел лианы-кабели, которые шли туда, где должен был находиться корабельный мозг. Разъемы вроде бы здоровые, но что по ним сейчас передает погибающий «Гамаюн»? Как стабилизировать пилота? Медкомплект Стас подтащит, а вот что делать с мозгом?

Кажется, в «Замке» есть неплохой модуль синтетической реальности с набором реалов.

– И я тебя к нему подключу, пилот, – сказал вслух Стас. Похлопал по борту капсулы и добавил: – Ты только держись давай.

В комнате отдыха он варварски раскурочил панель встроенной техники, выдрал реал-модуль. Антиграв-носилки лежали в подвальном этаже и не пострадали. Погрузив на них мед- и реал-комплект, Стас потянул носилки к кораблю.

Не позволяя себе усомниться в том, что делает, отключил лианы от вводов, подключил к реал-модулю. Прогнал меню. Надо что-то спокойное. Вот. Старая Москва. Летний дождь. Годится. Активировал медиколога. Теперь можно выдохнуть и присесть в сторонке, наблюдая, как взлетает в воздух овальное серое тело медиколога, выпускает из себя щупы, присасывается к дрожащему человеку и начинает свою работу.

Пилот затих.

Очень хотелось спать. Стас проваливался в дрему и тут же, вздрогнув, выныривал. Медиколог негромко загудел, мигнули огни диагностической панели. Стас набрал короткую команду – в воздухе повисло голографическое табло – и охнул. Пилотом был Михеев. Один из Первой десятки. Из посмертников.

Кажется, их нашли в каком-то так до конца и не опознанном комплексе, выплавленном в скальном массиве планеты, которая лежала далеко в стороне от исследовательских и, тем более, регулярных маршрутов. В истории было немало непонятного, говорят, сами посмертники почти ничего не помнили о последнем этапе своей жизни. В основном – что они должны были переселяться в составе одного из флотов эпохи Первого Исхода.

Впрочем, глубоко в эту историю Стас не влезал, а сейчас уж точно было не до исторических изысканий.

Конкретно Михеев вроде бы первым добровольно срастил себя с синтетическим мозгом корабля-разведчика на заре Эры Объединения. Слился с кораблем и ушел в далекий поиск. Кажется, именно Михеев уходил в самые глубокие рейды, пропадая на десятилетия. Три раза ему предлагали закончить поиск, пройти реабилитацию и вернуться на Старую Землю. Каждый раз он отказывался, просил только модернизировать «Гамаюн» и провести диагностику тела, а последние годы перестал даже стыковаться со станциями обслуживания. Входил в зону уверенной связи, передавал информацию и снова уходил в поиск.

Заговорить с пилотом Стас решился спустя три с половиной часа. Он убеждал себя, что сначала надо перевезти его в «Замок» и подключить к стационарному медкомплексу. Что надо пройтись по руинам поселка и понять, что уцелело, – сходил, убедился: «Гамаюн» размазал весь поселок. Что пилоту надо прийти в себя – в какое себя, когда ему оторвали половину мозга и убили реальность?

Наконец, он признался себе – ему попросту страшно. Это же как говорить с одной из Старших сущностей, наполненной героизмом и самоотречением. С глубоким Космосом. Только очень мудрым.

Стас рывком надвинул неприятно скользкую «чашку» реал-модуля и вошел.

* * *

В Москве было тепло и влажно. Тяжелая черная туча уходила за реку, по лужам скакали солнечные зайчики, дурачились, прыгали в глаза. Пахло листвой, рекой, кофе из бежевого павильона рядом с метро. Самоуверенно плыли над белыми стенами золотые купола Музея мировых религий, и звонко выспрашивала что-то очень важное у пожилой женщины девчонка в оранжевом платье.

Стас завертел головой и сразу увидел пилота. Тот сидел на зеленой скамейке и внимательно смотрел по сторонам. Безошибочно выделил Стаса, поманил к себе. Стас подошел, встал напротив.

– «Гамаюн» не вытянул, – не то спросил, не то подтвердил пилот.

– Да. Умер два часа назад.

– И медикологов поблизости нет, иначе тебя и вот этого всего тут бы не было.

– Вы на Энтее. Вторая стадия терраформирования. На всю планету один земледел – я, Стас Светлов. Первая моя планета.

Пилот с силой потер руками лицо, пробормотав:

– Как же плохо-то все, плохо как… Связь?

– Нет. Верхнюю часть «Замка» снесло, моя рация в жилом модуле была, по нему «Гамаюн» проехался. В общем… – Стас замялся, набрал воздуха и закончил: – Можно дождаться помощи. Не выйду на связь, пошлют спасателей. Я вас подключил к медблоку, показатели, в основном, штатные.

Пилот встал, прошелся вдоль скамейки. Вдали, где бродила туча, громыхнуло, и потянуло свежим ветерком.

– Не отсидимся мы, земледел. Мне связь нужна. Срочно. Семьдесят стандартных часов. Край – восемьдесят.

Стас открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Пилот остановился, повел рукой. Над лавочкой повис тактический голодисплей.

– Смотри, вот тут Энтея, так?

Загорелась оранжевая точка, чуть выступающая за границу Звездного тракта, который светился теплым золотом. А вокруг фиолетовая бесконечность неизведанного космоса с редкими синими точками звездных систем, обследованных Дальней разведкой. Оттуда, из фиолетовой глубины, летело черное косое полотнище.

– Смотри, как оно двигается, – Михеев показал на дисплей.

Полотнище косо срезало золотистый выступ, над которым висела система Энтеи. Участок потемнел, щупальца темноты зазмеились вглубь тракта, поглощая обитаемые звездные системы.

– Вот так выглядит космос, по которому этот фронт прошел. – Пилот вызвал на экран новое изображение.

Оплавленные планеты. Над одной из них продолжают вращаться искусственные спутники, солнечные панели покрыты серой слизью, неприятно отблескивающей в свете угасающего светила. Светило окружает полупрозрачная сфера того же неприятного серого оттенка, что и слизь. Сфера пульсирует, кажется, что вещество, из которого она состоит, делается плотнее, набирает силу.

– Фронт срезает вот этот участок, – Михеев снова вернул карту Звездного тракта. – Мы с «Гамаюном» подсчитали, это не менее семидесяти обитаемых систем. Единственный вариант – полная эвакуация.

У пилота задергалась щека. Он тяжело оперся на скамейку.

– Быстрее, земледел. Связь.

– Тогда вездеход. Он автономный. Уцелел. Вот, смотрите. – Стас заторопился и теперь уже сам развернул карту. – Вот, мы тут, а вот тут, – он ткнул в синюю пирамиду, – базовая станция. Там основной передатчик и оборудование для выращивания поселков. Добираемся, и я вывожу вас на связь.

– Молодец, парень! Ну давай тогда, шеф, гони.

И добавил совсем непонятное:

– Два счетчика.

* * *

Атомный вездеход «Вепрь» – машина надежная, хоть и считается устаревшей. И при желании скорость развивает, как тот самый вепрь, если его хорошенько разозлить. Капсулу с пилотом Стас принайтовал посередине пассажирского отсека с таким запасом прочности, будто они собирались ехать сквозь землетрясение. И рванул. Расчетное время прибытия – спустя пятьдесят шесть часов с момента старта. «Но когда и где все шло по расчетному времени?» – напомнил он себе и тут же отогнал ненужную мысль.

Тропа, по которой он месяц назад завозил зародыш жилого комплекса, уже заросла, и найти ее можно было только по чуть более светлому оттенку кустарника и свежей сочной фиолетовой траве.

– Главное, не привлекать внимание местной фауны. – Он говорил сам с собой, а может, и с «Вепрем» просто для того, чтобы как-то переварить разговор с Михеевым.

Легенда оказалась действительно… легендой, нечеловечески спокойной, хладнокровной, мыслящей масштабами звездных систем и даже галактик.

«А ведь мы с ним сейчас спасаем целые системы», – от этой мысли ноги стали мягкими, а сердце сбойнуло.

Стас мотнул головой и сосредоточился на дороге. Автопилот послушно вел машину по маршруту, но земледел все равно постоянно следил за мониторами кругового обзора. Ему казалось, что сейчас вон то огромное дерево слева с треском рухнет перед вездеходом и придется его прожигать. Или местная фауна размером с многоэтажку решит разнообразить свое меню вездеходом. Вдруг оно вездеходоядное?

Спустя пять часов он понял, что смотрит в монитор, но ни черта не понимает, голова превратилась в воздушный шар, а к горлу поднимается смутная тошнота. Однообразие дороги выматывало, нервы требовали отдыха, монотонное покачивание машины отзывалось подобием морской болезни. Стас откинулся в кресле, посмотрел на показания медкомплекса – вроде все штатно – и закрыл глаза.

И тут же задергался, застучал ладонью по замку ремней безопасности. В уши ввинчивался мерзкий писклявый вой медблока. Целый сектор индикаторов горел оранжевым. Стас в растерянности смотрел на огни, на бесстрастное лицо пилота и не знал, что делать.

Что там говорит диагностика? По голодисплею бежали зеленые строчки: «Дезориентация… Распад пространственно-временного восприятия… Острый посттравматический шок». Кажется, Михеев сходил с ума.

Оказывать первую помощь их учили хорошо. И психологическую тоже. Но не легендам Дальней разведки. Ладно, отставить панику.

Стас размотал комплект лиан для входа в реал, снова закрепил себя ремнями в кресле и подключился.

Переулок заливало холодным осенним дождем. Вода пузырилась, несла разноцветные пакетики, обертки, еще какую-то дрянь, меж домами проглядывала улица, по которой проезжали, поднимая серые крылья воды, древние автомобили.

Михеева не было.

Стас побежал к ближайшему подъезду, потянул за ручку, шагнул – и с размаху приложился о пахнущее пылью ковровое покрытие. Редкие лампочки под потолком гигантского павильона не столько разгоняли темноту, сколько создавали причудливые тени и целые континенты тьмы. Проходы из тонких листов, увешанных непонятными плакатами, превращали павильон в лабиринт. Заброшенный. Ни один уважающий себя Минотавр в таком жить не будет.

Впереди зашлепали шаги. Бегун тяжело дышал и, кажется, постанывал. Стас бросился на звук. По проходу убегал толстый человечек в туфлях с отклеивающейся подошвой, которая смешно шлепала при каждом шаге. В руке он держал темный брусок с серебристым прямоугольником древнего универсального разъема на торце.

Стас уже хотел крикнуть, но тут из бокового прохода шагнул к бегуну человек в неприметном сером костюме и с размаху пнул бедолагу ногой в живот. Удар был такой силы, что толстяка подняло в воздух и сложило пополам. Он упал на пол и захрипел. Человек в сером наклонился, чтобы поднять брусок. В свете потолочной лампы Стас увидел бесстрастное лицо Михеева.

– Идиот, – сказал Михеев задыхающемуся толстяку и еще раз пнул его в живот. – Кретин. Тебе кто этот конструкт дал?

Наверное, он что-то почувствовал, потому что резко выпрямился и посмотрел на Стаса. Он смотрел очень внимательно. Правая рука незаметно поползла вверх, к поясу.

«У него же там оружие!» – вдруг испугался Стас и пошел навстречу Михееву.

Пилот моргнул, лицо его вдруг обмякло и стало очень старым.

– Земледел, это ты.

– Пойдемте, давайте уйдем отсюда. – Стас взял Михеева под локоть и повел к выходу.

Одновременно он пытался командовать реал-блоком и с облегчением выдохнул, когда они вышли в знакомом и любимом Измайловском парке. Здесь шелестел мелкий теплый дождь, пронеслась стайка летних детишек, еще совсем светленьких, но уже с шальными глазами, какие бывают только в первые дни каникул. Михеев пошел к деревьям прямо по газону. Сел под разлапистой елью, привалился к пахнущему смолой стволу.

– Что, Стас, противно было смотреть?

Стас молчал. Пусть говорит, главное, чтобы с ним говорил, с реальным человеком.

– Я гнался за этим кретином через половину Лейпцигской ярмарки. Тогда ярмарки в Европе уже умирали, комплекс стоял почти заброшенный, только на первом этаже что-то такое шевелилось. Не то бижутерия, не то местная конференция реал-разработчиков. Этот индус спер из лаборатории наркокартеля конструкт нелегального искусственного интеллекта. И собирался его загнать местным барыгам, – Михеев криво ухмыльнулся. – Эта дрянь была настолько опасна, что ее просто необходимо было отнять. И я отнял. Индус, кстати, остался жив. Правда, четыре ребра я ему сломал.

– А с конструктом что? Его уничтожили?

Михеев помолчал. Слушал, как шелестит дождь, да смотрел на колесо обозрения. Разноцветные кабинки, укрытые куполами силового поля, медленно ползли вверх. На самом верху восторженно визжали детишки. Пробежала, держась за руки, парочка, запрыгнула в нижнюю кабинку.

– Не знаю. Я передал его начальству. Европейской Комиссии по надзору за распространением технологий. Медкомплекс уже паникует?

И тут же ответил сам:

– Паникует. Меня зацепило там, земледел. Этот… фронт. Он не отпускает просто так. Я думал, что мы с «Гамаюном» дотянем хотя бы до центральной станции сектора, да не вышло. Я до последнего не отключался, мы вместе старались выбраться, хотя приложило нас капитально. Дальнюю связь фронт блокирует, так что орать издалека бесполезно, мы пытались прорваться.

Он поковырял скамейку. Стал терпеливо ждал продолжения.

– Видишь, почти прорвались… Когда стало ясно, что не вытягиваем, я приказал кораблю закачать всю информацию мне. Продублировать аварийным пакетом.

Пилот трогал кончиками пальцев мокрые иголки, дышал свежим июнем и, видимо, очень не хотел рассказывать.

– Это очень больно и, честно говоря, против всяких инструкций. Но только так я мог быть уверен, что сумею сохранить весь комплекс данных. Теперь я потихоньку схожу с ума, но пакет сохраняю.

– Что можно сделать?

– Говори со мной. Будь поблизости. Больше ничего не сделаешь.

– А вот то, что я видел. Это откуда?

Михеев потянулся.

– Это, Стас, часть нашего с «Гамаюном» мира. Мое прошлое. Воспоминания. Кое-какая аппаратура синтетической реальности находится в капсуле. Ты свой реал-модуль напрямую через нее подключил. И правильно сделал. Ты нас довези. Обязательно довези.

* * *

Сдернув лианы, Стас от души помянул всю нечисть, какую знал. Выбрался из кресла и стал искать аптечку. Вот. Три ампулы энергетика. Принимать, понятно, в крайнем случае и прочие благоразумные предупреждения. Одну он раскусил сразу, еще две сунул в карман и снова сел за пульт. Так, что он не успел сделать? Выставить оповещение – сразу, как только «Вепрь» запеленгует башню, пусть сигналит. Поднять «домового», проверить маршрут, скорректировать, а то придется вездеходу нырять в речушку в самом широком месте. Справится, конечно, но время потеряет. Так что давай лети, дружище, и не попадись на обед фауне.

Энергетик переливался в голове холодной яркой волной, делал предметы яркими, движения точными, а мысли очень конкретными и резкими. Снова застегнув страховочную сбрую, Стас длинно выдохнул и достал из гнезда приборной панели лиану контроля систем. Конечно, использовать ее, находясь в модуле синтетической реальности – авантюризм в чистом виде, но! об этом он будет думать потом.

* * *

Потом он болтался в кресле и радовался, что пристегнулся, потому что сил двинуть рукой уже не было. Вторую капсулу он раскусил спустя пятнадцать часов после первой. К тому времени он уже путал изображения на мониторах и ощущения реала, которые все сильнее размывались наложениями Михеева: пилот проваливался в прошлое, и Стас вместе с ним. Он просто не успевал выхватить его, вернуть в теплую летнюю Москву. Шел по следам. В мертвую африканскую деревню, где бесстрастный Михеев переворачивал ссохшиеся детские трупы с раздутыми животами и кому-то докладывал:

– Да, все правильно. Испытывали маркетинговый искин. Видимо, выявляли наиболее эффективное воздействие для повышения лояльности клиентов. Все правильно, переборщили с установочным воздействием.

Невероятно тонкая мертвая рука падает в пыль. Михеев подзывает кого-то в форме:

– Полная зачистка.

В крытые соломой хижины бьет струя огня.

Стас снова тащит Михеева за собой, «Вепрь» кренится, и приходится смотреть, что на маршруте. На маршруте размытый берег реки, который умная машина преодолевает, но время потеряно.

Время непрестанно гонит его по рассыпающемуся миру Михеева. Стас видит, как в Вене Михеев предает экологов, собиравшихся освободить животных, над которыми проводили опыты по изменению поведения, и программу благополучно завершают. Заказчик доволен. Животные творят такое, что Стасу делается страшно. Михеев крадет результаты программы. В Монреале он тихо убивает нелегального разработчика нейроинтерфейсов, вывозит разработку и продает ее корпорации. Параллельно вербует сотрудника корпорации.

– Теперь разработка под контролем и есть серьезные ресурсы для развития, – говорит он кому-то.

Стас хочет ударить Михеева, но тот смотрит на него прозрачными глазами и спрашивает:

– Стас, мы успеваем? А то мне что-то нехорошо.

Стас сдирает холодные налобные контакты и кричит от гнева и отвращения. Плачет. От гадливой жалости.

Вездеход упрямо карабкается по склону, мониторы заливает стена дождя. Надо идти обратно.

Михеев сидит за столиком кафе и разговаривает с неприятным типом. Тип стреляет по сторонам блестящими глазками, трет потные ручки. Михеев шипит:

– Я был в той деревне. Я знаю, что разработку вывезли в Москву. Говорите! Что. Сейчас. Делает. Профессор.

Тип мнется и очень хочет убежать. За окнами кафе метет пурга, и сквозь нее поднимает в серое небо купола еще не музей, еще храм – огороженный, с телемониторами по периметру, на экранах священники и реклама какого-то банка.

– Вы обещаете, что Комиссия меня вывезет?

– Обещаю, – морщится Михеев, – но мне надо знать, насколько эффективно этот искин работает.

Человек с бегающими глазками оглядывается. Горячо шепчет:

– Я знаю, что лаборатория где-то на окраине. Знаю, что испытания назначили на предновогоднюю распродажу. Говорят, будут проверять в полевых условиях. Уровень эффективности должен быть не ниже восьмидесяти процентов. Хотят измерить, насколько возрастут продажи, если применить алгоритмы под управлением искина Профессора.

Купола за окном ползут, улица растекается, превращается в площадь. Михеев из машины смотрит на огромное здание с надписью «Детский мир». Рядом с ним коротко стриженный человек барабанит пальцами по рулю.

– Мы не успели. Они уже запустили искин. Испытание началось.

Свет в окнах пульсирует, и от этой пульсации Стасу делается очень плохо. В здании нарастает гул. Многоголосый торжествующий вопль. Что-то грохочет. Вопль перерастает в экстатический вой, длится, немыслимо долго тянется, затихает. По ступеням магазина текут тонкие черные струйки.

Стас долго не понимает, что это кровь. Не может этого выдержать. Зло всхлипывая, раскусывает последнюю капсулу и смотрит в дождь.

«Вепрь» тихо раскачивается, капсула с умирающим монстром тихо раскачивается, мир вокруг Стаса тихо раскачивается. Мир Михеева размывается. Теперь это абстрактное серое пространство, в котором лишь изредка возникают осмысленные фрагменты реальности. Стас устремляется к ярко освещенному пятну.

Михеев сидит за столиком ресторана с сухопарым черноволосым человеком. Человек этот звенит от внутреннего напряжения, говорит тихо, отрывисто.

– Вы страшный человек, Михеев. Вы дождались испытания жуткого оружия, которое взламывает мозг. Вы знаете, сколько людей погибло в «Детском мире»?

Михеев аккуратно раскладывает салфетку.

– Пятьсот шестьдесят два человека. Еще сто сорок скончались в больницах позже. Какое отношение это имеет к нашему делу? Вам нужна эта разработка? Я ее передаю.

– Михеев, вы работаете на Комиссию, которая собирает в своих руках самое страшное оружие за всю историю человечества. Вы убиваете людей, предаете. Вы совершенно безжалостны, для вас мертвые дети – это «сопутствующие потери». Зачем вы помогаете нам?

И тут Стас узнал его. Это же Сергей Слепнев, лидер «Нового гуманизма». Тот, кому удалось невозможное – двинуть человечество к Эре Объединения.

Михеев с аппетитом жует. Хищно улыбается.

– В вашем прекрасном светлом завтра мне места нет. И я это знаю. Я это для себя решил. Но без таких, как я, это завтра никогда не наступит. Вот ведь какая штука.

Отвратительно страшный, Михеев откидывается на спинку стула, вытирает салфеткой губы:

– Считайте, что я так развлекаюсь. Не даю человечеству погрязнуть в повседневности. А если светлое завтра случится, я уйду. Сяду на краю вечности и буду болтать ножками.

* * *

Индикаторы медблока меланхолично пульсировали красным. Стас тупо смотрел на огоньки, не понимая, что его так раздражает. Это сигналил «Вепрь». Он поймал сигнал базового лагеря.

Ветер рвал дождевые полотнища, в разрывах мелькало тонкое белое тело центральной башни с голубым огнем маяка наверху. Стас с облегчением передал управление системе лагеря и вошел в реал.

Михеев сидел в центре серой пустоты и непонимающе смотрел на деревья Измайловского парка, проступавшие вдалеке, на краю видимости. Стас сел рядом.

– Мы на месте. Сейчас «Вепрь» входит в шлюз.

– Успеваем. Сразу подключай меня к системе связи.

Стас поймал взгляд Михеева:

– Медблок говорит, что ты не выживешь. Подключу – и убью тебя.

Михеев молча пожал плечами.

– Зачем ты заставляешь меня решать? – от обиды у Стаса дрожала нижняя губа.

Пилот улыбнулся:

– Допустимые потери, земледел, допустимые потери. Подключай.

Глава 1. Возвращайся, звездоход

Планету Михеев полюбил. Окоем тут был далекий, в степи колыхалась высокая голубоватая трава. Далеко, у темной полосы леса, закрывая горы, ворочалась тяжелая черная туча, изливалась дождем. А после дождя вставали над степью яркие радужные столбы. Били в небо, звали давно ушедших богов, небеса молчали. Михеев тоже отзываться не стал, скинул стандартный исследовательский комплекс и продолжил любоваться радугами. Хотя какие они радуги? Дуги-то и нет.

Ему нравились здешние рассветы. Неторопливые, величаво растекавшиеся теплым, совершенно невозможным оранжево-синеватым светом по бескрайним степям. Восходящее древнее светило ласково, по-стариковски осторожно гладило склоны усталых, осевших под весом миллиардов лет гор, блестело на серо-голубоватой воде безымянного океана, и даже тени развалин, которые Михеев вроде бы увидел на одном из континентов, были мягкие, сглаженные.

Поэтому в течение корабельного дневного цикла Михеев обязательно просил «Алконоста» хоть раз зависнуть в зоне восхода. Недолго думая, он и планету назвал Рассвет, предоставив штабу Дальней разведки самому разобраться с координатным индексом.

Скинул информпакет и забыл. Конечно, он должен был еще и выйти на связь, но для этого надо возвращаться в зону устойчивой связи, а Михеев терять время не хотел. Поэтому выстреливал пакет, а к нему присобачивал короткий отчет «Алконоста» о состоянии пилота и самого корабля.

«Алконост» это категорически не одобрял, поэтому, как только Михеев входил в консенсус-реал, выбирал образ курносой сероглазой девчонки в чуть мешковатом комбинезоне разведки и долго укоризненно смотрел на пилота, вместо того чтобы, как положено, доложить о проделанной работе и ближайших целях.

Михеев тяжело вздыхал и обещал, что больше не будет. Оба они знали, что будет и что корабль, хоть и является согласно Кодексу разума биологическим объектом, наделенным способностями к мышлению и построению логических связей, а также самоосознанием (определение длилось и длилось, и его до конца не помнил, кажется, и сам «Алконост»)… но без согласия пилота сделать с пилотской безответственностью особо ничего не может, поскольку при создании добровольно наложил на себя определенные ограничения в свободе воли. Мог бы, конечно, и не накладывать, но решил быть с человечеством.

Оба они до сих пор присматривались друг к другу. «Алконост» знал, что прошлый корабль Михеева погиб, спасая пилота, а Михеев – что пилот, которому поначалу предназначался «Алконост», по каким-то причинам всего раз вошел в консенсус-реал, после чего вернул корабль на базу и навсегда ушел из Дальней разведки. Говорят, и из космоса вообще.

Присматривались они друг к другу бережно, работали слаженно, и Михеев все больше успокаивался, привыкая и к новому кораблю, и к новому телу. Прошлое безнадежно погибло вместе с «Гамаюном», и если бы не молоденький земледел, примотавший издыхающую капсулу с пилотом к вездеходу, то не удалось бы спасти и сознание. В принципе, Михеев был готов и к этому, сам о том сказал земледелу.

Но Вселенная оказалась не то безумно милостива, не то нестерпимо жестока и дала ему возможность снова уйти к звездам. Михеев ушел, как только появился шанс – корабль, от которого отказался пилот. Ему порой казалось, что он ощущает в «Алконосте» едва заметную грусть, скрытый надлом, о котором корабль может и сам не знать. Хотя, конечно, такого не могло быть – он же прошел все возможные проверки, и его признали годным к использованию на сверхдальних маршрутах, выходящих за фронтир Сферы разума.

В этом было что-то от холодных солнечных октябрьских дней, когда золотые шапки еще не облетевших берез особенно ярко и щемяще возносятся к сине-стальному небу. Михеев любил осень.

Он скидывал очередной пакет с донесением и снова нырял к Радуге. Порой ему казалось, что служба Дальней разведки его забыла. Оказалось – ошибался.

* * *

Бортовое время воспринималось как 8:15 утра. Михеев как раз закончил любоваться рассветом. По телу прошла последняя волна тонизирующего массажа, который в его личном реале воспринимался как классическая утренняя гимнастика. Он, конечно, осознавал, что его физическое тело лежит в пилот-коконе, а мышцы поддерживают в рабочем состоянии медсистемы корабля, но воспринимал это совершенно отстраненно. Иногда он думал, что это ненормально, но, в конце концов, много ли нормального в существовании посмертника? Пользу приносит, и хорошо.

А тут еще и такие рассветы за бортом дают! Не жизнь, а сказка.

Михеев приказал выпустить «Рыбку», и юркий автоматический зонд вывалился из открывшейся в псевдоплоти корабля трещины стартового отсека. Блеснул на серо-голубой дельфиньей коже бота луч восходящего светила, аппарат ушел вниз.

Михеев решил наконец проверить развалины. Они уже почти сливались с ландшафтом, и поначалу даже исследовательский комплекс «Алконоста» их не распознал, но что-то заставило разведчика обратить внимание на холмики, которые виднелись там, где степь переходила в предгорья. Оказалось, действительно фрагменты построек. Убедившись в том, что это искусственные сооружения, они с «Алконостом» запустили стандартную процедуру проверки планеты на наличие следов разумной деятельности, но кроме этих едва заметных руин так ничего и не обнаружили.

Михеев хмыкнул и решил, что, как только «Рыбка» выполнит первоочередную исследовательскую программу, он натравит ее на развалины. Нет, правда, планета с совершенно не затронутой разумной деятельностью биосферой, и на тебе – пусть и разрушенные, но явные следы цивилизации. Причем, высокоразвитой. По шкале Евстигнеева, примерно уровня Земли эпохи Первого Исхода.

Михеев даже запустил по всей корабельной базе поиск возможных совпадений, особо указав возможное сходство с туннельными базами, на что «Алконост» медовым голосом поинтересовался, не решил ли его пилот превзойти самого Евстигнеева и раскрыть загадку «туннельщиков». Михеев смутился и сделал вид, что вопроса не понял. Но, направляя «Рыбку» к развалинам, покусывал губу. Не покусывал, конечно, это корабельный реал старался вовсю, но какая разница, если это помогает ему выполнять задачу?

Бот уже выходил на прямую видимость, и Михеев решил подключиться к его сенсорному комплексу. Переключил реал-комплекс в режим прямого соединения, увидел несущуюся ему навстречу голубоватую траву, вдохнул ее мятно-дождевой запах и… Перед глазами встал черный экран.

– Пилот, для вас аларм-пакет с требованием немедленной распаковки.

«Алконост» говорил сухим служебным голосом, и это неожиданно покоробило Михеева. Хотя он прекрасно знал, что при получении аларм-пакета корабль переключал все доступные резервы на его распаковку и уходил в готовность к аварийному старту.

«Рыбка», значит, возвращается домой. И кому принадлежат странные развалины, он так и не узнает. М-да.

– Распаковывай.

По черному экрану побежали зеленые буквы:

«Банев – Михееву.

Звездоход, возвращайся немедленно».

– Н-да, – уже вслух сказал Михеев.

Очень в духе начальника Дальней разведки и, по совместительству, службы обеспечения безопасности Сферы разума. Максимум конкретики, минимум информации. Банев не доверял любым видам связи. Говорил, что дело не в недоверии людям, а в желании оградить их от ненужного беспокойства. Но Михеев думал, это говорит в нем та часть, что помнила старый мир. Была тем, старым Баневым, который – боги, когда же это было? – сидел напротив Михеева в пустом утреннем кафе на окраине Москвы и, не веря своим глазам, смотрел на корпуса кораблей Исхода смотрел, и плакал, оттого что дожил.

Михеев не плакал, слишком погано было на душе. В то утро он окончательно осознал, что творил вещи, которым нет места в этом новом мире, открываемом кораблями, и решил уйти. Банев, наоборот, решил остаться. В итоге, оба оказались там, где оказались. И оба не помнили как…

Пришло ускорение. Михеев ощутил его не телом, не чувствами – он сам и был кораблем. Стал в тот момент, когда принял решение уйти. Проклятье, как же он не любил возвращаться в Обитаемый космос. Надо посмотреть по дороге, что успела записать «Рыбка».

* * *

Почему проект системной станции решили назвать «Водолей», уже никто и не помнил. Конечно, можно было послать запрос к Мировому информаторию, но это считалось как-то не комильфо. Один из многих обычаев, сложившихся за века освоения космоса. Даже сам Михеев, который присутствовал при зарождении первой станции, уже точно не помнил, кто и почему решил так назвать проект. Часто говорили, что название идет от созвездия Водолея, якобы в одной из его систем и была выращена первая станция, но Михеев точно помнил, что нет, не там.

Произошло это гораздо ближе к Старой Земле, в системе Альфа Центавра, и сейчас станция, наверное, уже слабо напоминает тот изящный росток, что появился волей человека в центре звездной системы и стал развиваться, выбрасывать ветви, посадочные листья для внутрисистемников, мощные узлы живых помещений, огромные, тут же повернувшиеся к звезде цветки энергоприемников.

В любом случае название прижилось. «Водолей», который делили между собой служба Дальней разведки и «безопасники», был модернизированным – техноселекционеры выли, когда Банев выдал им желаемые характеристики, смотрели на него умоляющими глазами и шепотом спрашивали: «На черта тебе такое?», но Банев на то и Банев, он был неумолим, и «мичуринцы», стеная, сделали то, что ему было надо. Начальник «звездоходов» злопамятным не был, поэтому просто добродушно посмеивался, припоминая безудержную ругань, стоявшую у него в кабинете при зарождении проекта «Водолей».

* * *

Толком вникнуть в записи «Рыбки» Михеев не успел. Хватило времени только просмотреть панорамы облета и основные данные комплекса. Подтвердилось, что это искусственное сооружение и что, как Михеев и предполагал, большая его часть находилась ниже поверхности планеты: не заглубилась в результате оседания, а изначально размещалась ниже уровня почвы. На этом – все. Даже помоделировать внешний облик на основе снимков не успел.

«Алконост» вынырнул в трехмерность, и прямо по курсу Михеев увидел систему, где его с нетерпением – а как же еще? – ждал Банев. Хоть и не любил Михеев эти возвращения, но честно себе признавался: зрелище обжитой системы каждый раз повергало его в восторженно-юношеское состояние, когда любое достижение человечества воспринимаешь как свое.

Отсюда, с границы, система для пилота, находящегося в навигационном реале, напоминала драгоценный камень, переливающийся волнами успокаивающего зелено-голубоватого света. Михеев воспринимал и видимые в обычном спектре «грибы» орбитальных лифтов, шляпки которых светились бело-голубыми и зелеными огнями причальных огней, и синие с фиолетовым отливом обозначения внутрисистемных трасс, и, совсем уже на грани восприятия, спокойно-деловитый насыщенный синий с медвяно-солнечными мазками эмофон системы. Судя по состоянию эмофона, все в порядке, и Михеев облегченно выдохнул. И тут же напомнил себе, что Банев его вызвал явно не для того, чтобы побеседовать о несвоевременных отчетах.

– Я связалась с диспетчерами системы, – заговорил мягким женским голосом «Алконост», – нам дают коридор к станции, личное распоряжение старшего диспетчера системы. Приказано идти на максимально безопасной скорости.

Вот это да, Банев выбил коридор-прим для обычного разведчика. Что же такое ему нужно? Под ложечкой нехорошо засосало – чутье подсказывало Михееву, что такой поспешный вызов может быть связан только с его прошлым. Тем самым, от которого он старался сбежать как можно дальше к звездам.

Михеев. Дурные сны.

Азия. 21… год

Тела были маленькие, худенькие, серо-желтые. Михеев смотрел на их тощие коленки и вспоминал кузнечиков, которые жили на поляне перед домом его родителей. Точнее, дачей, куда они приезжали, начиная с весны, почти каждые выходные, и отец косил лужайку электрической газонокосилкой.

Михеев помнил, как мама каждый раз переживала, что отец жжет слишком много дорогого электричества, но папа только отмахивался – Михеев лишь позже понял, что отец скрывался за стрекотом газонокосилки от всего мира.

Кузнечики выстреливали из-под ножей древней, со следами первоначальной зеленой краски машинки, высоко взлетали в воздух и снова прятались в траве. А маленький Михеев их ловил, с испуганным восторгом зажимал в сложенных ковшом ладонях и вздрагивал, когда кузнечик стукался в ладони, пытаясь выбраться.

Михеев на мгновение закрыл глаза, возвращая сосредоточенность. Надо же, как интересно мозг пытается вытеснить то, что не может уложить на соответствующую полку. Ну, ничего, найдем, найдем полочку. Рационально воспринять и классифицировать можно все. В этом Михееву не было равных, за то и ценили.

– Уровень воздействия? – спросил он молчаливого ассистента, ожидавшего, как и положено, в шаге позади.

Ассистент сверился с полупрозрачной пластиной планшета.

– Мы давали до семидесяти шести процентов от максимума в течение пятидесяти шести часов, – доложил он.

Михеев вдруг обратил внимание, насколько неуместной здесь, среди мертвой деревни в джунглях, выглядит его кремовая водолазка.

Семидесяти, значит, шести процентов. Михеев покрутил цифры в голове, попробовал на вкус. Горьковато, однако. Это, конечно, не пиковый показатель, но тоже близко к верхнему пределу, а пятьдесят шесть часов – это почти трое суток.

– Степень разрушения материала? – сухо уточнил он, не отводя глаз от обтянутых серой кожей коленок. «Материала»… любят в корпорациях эвфемизмы, ох и любят…

– Порядка восьмидесяти процентов, точнее еще не обсчитали, – с виноватой миной доложил ассистент.

То есть около двадцати процентов жителей трех деревень, затерянных где-то в глубокой жопе джунглей, давно погрузившихся в родоплеменные отношения – спасибо тем же корпорациям, – оказались все же невосприимчивы к программе.

Хотя с чего это он решил, что невосприимчивы? Живучи сверх расчетных для данного региона расчетов аналитиков компании, это да. А вот как на них подействовала программа, это еще неизвестно. Они могли оказаться в первых рядах тех, кто с ножами для рубки подлеска – страшными, обманчиво неуклюжими штуками – рванули рубить и резать страшных демонов, в которых программа превратила жителей соседних деревень, истово веруя, что защищают свое новое божество.

Резать и рубить – да, насиловать – ни-ни. Это было одним из главных условий заказчика – обкатать именно этот параметр. Он был крайне важен и назывался очень красиво (Михеев аж непристойно гоготал, когда читал, и испытывал искреннее наслаждение, глядя на рожи корпорантов): «Методы по оптимизации тенденций изменения демографического фактора в зоне проведения экспериментального воздействия на политико-маркетинговые установки местного населения».

Хорошо воздействовало, качественно.

– Проанализировать уровень воздействия установок на выживших. Отдельно ищите тех, на кого воздействие оказалось минимальным. Вообще тщательно ищите тех, кто выбивается из нормы в обе стороны. Если найдете – изолировать, если ранены – лечить. Полная информационная изоляция – это важно. Все понятно?

Ассистент кивнул. Понятно, конечно. И планшет, разумеется, у него в режиме стрима, зашифрованный поток идет к заказчику двадцать четыре на семь.

– Что с отработанным материалом?

Вот же гнида. Задает каждый раз вопрос, хотя прекрасно знает ответ. Но стрим, стрим, корпоративная этика, прикрой свою жопу.

Михеев пожал плечами:

– Как обычно. Полная утилизация.

* * *

– Михеев, это нерационально, – сказал «Алконост» тихо и, как показалось Михееву, с сочувствием.

Он и сам знал, что нерационально, но полное возвращение в явный мир, необходимость разорвать связь с корабельным реалом заставляли его нервничать. Да что там, говори честно, пугали до дрожи. Он знал, что не уникален, через это состояние проходили все пилоты Дальней разведки, разум которых сливался в единое целое с кораблем. Но «Алконост» осознавал, что у пилота были и другие причины не слишком стремиться в Обитаемый космос. Не все причины он понимал, но психоэмоциональное состояние чувствовал, как никто другой.

– Сам знаю, – буркнул Михеев.

Сейчас он бежал по дорожке Измайловского парка, его лесной части. Вбежал с того входа, что на 11-й Парковой и теперь честно пытался одолеть подъем, выводивший на петлю вокруг Серебрянского пруда. Мало ему душевных переживаний, так еще и оболочку надо готовить к столкновению с явным миром. Для чего корабль с полной безжалостностью устроил ему программу физической реабилитации.

– Вот тебе и симбиоз, – пыхтел Михеев, одолевая подъем.

Ну хоть картинку красивую сделал: нежная весенняя листва, запах земли и дерева после легкого дождя и… вот, зараза… малышня на самокатах, которая стайкой вылетела из-за поворота.

– Сосредоточьтесь, пилот, вам надо приводить в порядок рефлексы, – нежно проворковала не пойми откуда появившаяся дева лет двадцати пяти в спортивном костюме. Волосы собраны в конский хвост, лицо безмятежно.

– Конечно, тебе-то что? Создал аватар да издевайся!

Вот и пруд. Подъем позади, уже хорошо.

Девица задорно подмигнула и убежала вперед. Михеев, ожесточенно сопя, повернул налево, уходя с асфальта на дорожку. Ну, конечно, «Алконост» предусмотрел и вязкую, размокшую после дождя глину.

– Спасибо тебе, птичка.

* * *

– Говорит корабль Дальней разведки «Алконост», пилот Михеев. Прошу разрешения на стыковку.

– «Алконост», станция «Водолей». Сигнал вижу ясно, стыковку разрешаю. Нужна ли помощь?

Неизвестный Михееву диспетчер, конечно, уже получил все данные от корабля и знал, что у прибывающих все штатно, но этой фразой всегда встречали все корабли Дальней разведки. И Михеев с удовольствием ответил ритуальным: «Все штатно».

Им выдали направление к верхней причальной ветви. Михеев переключил визор в режим обычного человеческого глаза и с отстраненным удовольствием наблюдал, как растет, заполняя пространство, серо-стальная губчатая причальная ветвь, превращаясь в огромную плоскость, к которой неторопливо подплывал вдоль центрального ствола станции «Алконост».

Михеев сделал прозрачной всю пилотскую сферу и теперь стоял-висел в пустоте. Внизу, под подошвами, сновали деловитые «домовые» – служебные симбиоты станции, проверяя состояние ствола, точечно аннигилируя случайный мусор, выстреливали сенсорные пучки, ощупывая подходящие к станции контейнеровозы, яхты, пассажирские внутрисистемники. Один мазнул излучением по «Алконосту» и вдруг совершенно человеческим жестом выдвинул манипулятор, ткнул им пару раз вверх, давай, мол, поспеши.

Ничего себе, Банев, получается, места себе не находит, если следит за его стыковкой в реальном времени. Что, черт побери, происходит? Ладно, смысл дергаться, скоро он все узнает. Вон уже раскрываются причальные щупальца, расходятся в стороны и нежно обхватывают вытянутое, стремительное тело «Алконоста».

* * *

Как ни готовься, а переход от корабельного синтетического реала, пусть и такого совершенного, как на кораблях Дальней разведки, к настоящей полноценной яви физического мира бьет по нервам. Чтобы этого удара избежать, и проводят курс психофизической декомпрессии, постепенно возвращая пилотов Дальней разведки в мир.

Банев Михееву такой возможности не дал, приказал ограничиться возможностями корабельного медикологического комплекса. Михеев отложил это нарушение правил безопасности в копилочку и решил, что непременно напомнит о нем начальнику службы.

«Как передать это ощущение, что все вокруг другое?» – думал он, шагая по коридорам базы, вежливо раскланиваясь с незнакомыми людьми, которые уважительно кивали в ответ или вскидывали ладонь к виску, видя его шеврон на неброском бежевом комбинезоне.

Тело иначе реагировало на каждый приближающийся предмет. Напрягалось в ожидании столкновения, когда каждое касание бьет током, потому что нервы, мозг и вся прочая человеческая начинка отчего-то считает, что любые впечатления от соприкосновения с реальными предметами должны быть острее, чем в синтетическом реале. Цвета же, наоборот, казались приглушеннее, чем ожидал привыкший к синтетике мозг. От этого возникал довольно сильный диссонанс восприятия.

А главное, во всяком случае для Михеева, – запахи. Неожиданные, сбивающие с толку, непривычные, непонятно с чем связанные. Запахи были повсюду. Этот феномен медикологи тоже хорошо знали, понимали, откуда он берется – самый совершенный синтет-реал опирался на чувственный опыт пилота. Корабль не мог, да и не должен был в целях безопасности, предлагать пилоту ничего из того, что выходило бы за рамки его сенсорного опыта. Поэтому и запахи, которые пилот ощущал в синтете, базировались на его восприятии, привязывались к тем объектам, с которыми их связывал пилот.

Вот, скажем, Михеев почти не помнил, как пахнет сирень. «Алконосту» удалось вынуть какие-то детские воспоминания, скрытые за гранью осознанной памяти, но не более того. И сейчас, вдруг почувствовав легчайший аромат сирени, пилот заозирался, пытаясь понять, откуда этот запах, намертво увязанный в его голове с огромными белыми кистями цветов на дереве и фонтаном, в струях которого бегала ребятня. Он обернулся – по коридору удалялась стайка девушек, они о чем-то шептались, смеялись, и лишь теперь он понял, что сиренью пахла вон та, с короткой, почти мальчишечьей стрижкой, невысокая шатенка.

Настоящей сиренью, ты глянь… Ему показалось, что он нелеп и неуклюж. Стоит посреди бело-золотистого коридора, полного спокойного света, какой бывает только на станциях, где светильники скрыты в толще сверхпрочного пенистого коралла, и крутит тяжелой шишковатой лысой башкой. Загорелой, с намертво отпечатавшимися круглыми отметинами подключения к системам «Алконоста».

– Вот нам только панической атаки не хватало, – пробурчал он себе под нос и пошел дальше, глубоко сунув руки в карманы и остро жалея о том, что отключен от «Алконоста» и корабль не выдаст ему отрезвляюще ехидное замечание в ответ.

– Сам, теперь все сам, как раньше люди жили, – вздохнул Михеев.

Коридор выходил в широкий круглый зал – значит, он уже близко к центральному стволу. Заметил автоматы, здесь их стилизовали под скатерти-самобранки из русских сказок, тронул сенсоры, выбрал стакан морса. Что значит, какого? Клюквенного, конечно. Такого, чтобы от кислинки и холода зубы ломило. С холодом, правда, обманули, но напиток оказался достаточно кислым и прохладным, чтобы окончательно успокоить его и вогнать в рабочее состояние, без которого являться на встречу с Баневым бессмысленно.

Кстати, стоило уточнить, далеко ли от него кабинет начальника. Информаторий выдал на глазной имплант «духа» – персональную навигационную программу, и Михеев отправился за зеленоватой точкой, которая вывела его к ближайшему гравилифту. Три яруса наверх, пройти по коридору до второго поворота направо, третья дверь слева. Михеев резко выдохнул и постучал.

Глава 2. Крылья «Хугина»

– Это было мое решение. Я приношу пользу человечеству так, как умею, – мрачно сказал Михеев.

Смотреть на Банева не хотелось, и он не смотрел. Смотрел в зеленое стекло стола. Банев что-то двигал на подоконнике, позвякивал и похрустывал невидимым.

– Дурак ты, Михеев, – осторожно, пробуя каждое слово на вкус, сказал Банев и добавил, уже уверенней: – Точно дурак. Ты не пользу приносишь. Ты от человечества ушел. Спрятался. Ты себя наказываешь и жалеешь. Что хуже, я, если честно, не знаю.

– Лурье тоже ушел. И пораньше моего. – Михеев хотел сказать это с холодным бешенством, но получилось как-то жалко. Аж уши покраснели.

– Лурье у меня под рукой нет, а ты есть, и ты нам нужен. Нам, людям. От которых ты решил уйти, потому что, видите ли, недостоин жизни в прекрасном обществе будущего и должен искупить свои кровавые преступления непрерывным страданием и принесением пользы. – Банев вдруг со всей силы грохнул ладонью по столу и заорал: – Ты эгоист, Михеев! Ты пещерный самовлюбленный эгоист, который упивается своими страданиями!

Слушать это было совершенно невыносимо, и Михеев очень спокойно представил, как сейчас встанет, одернет куртку, коротко поклонится бушующему Баневу и выйдет из комнаты, тихо прикрыв дверь. Абсолютно спокойный, корректный, готовый к новому глубокому поиску. Но отчего-то он продолжал сидеть, смотреть в стол, а щеки невыносимо горели.

– Ты, Михеев, трус, – с нехорошим спокойствием сказал Банев, – ты попросту сбежал. В тот момент человечество могло себе это позволить, и тебе помогли. Тебя отпустили в космос, где ты мог безопасно погружаться в свою дрянь и слякоть, пережевывать ее и жалеть себя. А сейчас тебя позвали. Как человека. Я лично позвал. Потому что поверил, что ты еще человек. – Он вскочил, заходил по комнате, сунув руки в карманы. – И все еще верю. Хотя дурак.

Желание уйти стало совершенно невыносимым. Забраться в кокон «Алконоста», почувствовать, как он ласково обнимает его, сливается с пилотом – могучий, доверчивый и все понимающий. Запросить в ЦУП-Дальнем задание, дать запрос на ресурсы – ресурсы для нужного полезного дела, а не вот этого не пойми чего, о чем Банев пока толком и не сказал. Но и так ясно: понадобился осколок прошлого. Древний уродливый осколок разорвавшейся гранаты, искалечивший не одну жизнь.

– Я не хочу никого выслеживать. – Слова давались с трудом. Нужно молчать, конечно, Банев только и ждет, чтобы он дал слабину. – Я не хочу никаких погонь и подозрений. Дай мне уйти, Банев, чтобы я думал, что хотя бы сейчас человечество умеет обходиться без тайн и слежки. А позвал ты меня как раз для этого, что я тебя, не знаю?

Банев как-то сразу успокоился. Сел на диван напротив Михеева и принялся чистить какие-то белые круглые орешки. Михеев вспомнил, что давно не ел.

– А ты, значит, так решил. Я, мол, жизнь и мораль свою на алтарь человечества положил, в звездный скит ушел, и человечество теперь пребывает в раю. Абсолютном и неизменном. Конец истории, значит, наступил. Хеппи, значит, энд.

Сейчас снова кулаком по столу двинет, решил Михеев. Банев аккуратно ссыпал скорлупу в изящную корзину у стола и отряхнул руки.

– Ан нет, дорогой мой друг Михеев. Сегодня вот с утра я читал увлекательный доклад группы энтузиастов, которые просят разрешить постройку поселения посередь Маракотовой бездны. Для исследования влияния изоляции на пси-способности младенцев. Младенцев, Михеев! А в Совете ходит по комитетам предложение разрешить добровольцам полную перестройку организма для колонизации Титана, а также, – тут Банев поднял глаза к потолку, читая по памяти, – а также иных планет, терраморфинг которых нецелесообразен с экономической точки зрения, но освоение которых может принести несомненную пользу человечеству. Какое изящество формулировок, а, друг мой? Корпоративщики нашего с тобой прошлого точно пришли бы в восторг!

А знаешь ли ты, Михеев, – он нагнулся к собеседнику, уперев руки в колени, – как продавливает одна из групп Академии наук поправку, позволяющую новый виток разработки полномасштабного искусственного интеллекта, мотивируя это как раз повышением общественной морали и новым уровнем ответственности человечества. И они по-своему правы, друг мой. Оперируют, знаешь чем? Достижениями педагогики и нашим же постулатом о роли социальной среды в формировании личности. Про дискуссию о полном возрождении личности и праве на посмертие тебе рассказать?

Михеев молчал. Было невыносимо стыдно.

– А про то, что Поля Возрождения, где мы пытаемся восстановить полную личность умерших, уже существуют, рассказать? И не просто восстановить, а дать принципиально иной опыт, который им позволит жить снова, но уже на совершенно ином уровне восприятия мира? А? Каково?

«Зачем он мне говорит об этом? – думал Михеев. – О Полях я и сам знаю, об этом подробно есть в Мировом информатории. Но остальное-то зачем?»

– И каждый из «воскрешенцев» – доброволец и понимает, что эксперимент может закончиться, Поля законсервируют и их личности отключат от информационных и энергоресурсов. Проще говоря, они второй раз умрут. Ну так как? Конец истории и райское блаженство? – Банев подался вперед и с искренним наслаждением сказал: – Ты ни черта не знаешь, Михеев.

Разговор получался тягостный и ненужный. Михеев в который раз прокручивал обвинения Банева, находил неотразимые аргументы, уже открывал рот, чтобы бросить в оппонента слова – еще более обидные, еще более правильные, но продолжал молчать. Потому что знал – Банев выслушает. Молча кивнет и отпустит его, Михеева. Даст «добро» на вылет. Но больше никогда не поинтересуется, где сейчас «Алконост», и никогда больше не позовет Михеева. Поэтому пилот сидел и глотал обидные слова. Наконец поднял широкую, тяжелую ладонь:

– Ты не о том говоришь. Хватит давить меня моралью, а то додавишь. И ты это знаешь. Говори уже, что случилось.

Банев откинулся на спинку диванчика и запрокинул голову, с интересом изучая что-то на потолке.

– Объект «Фенрир».

– Твою мать, – четко выговаривая каждое слово, сказал Михеев.

* * *

Молодежь сидела напротив, на том диване, где тремя днями ранее сидел Банев, и внимательно, со спокойным любопытством, смотрела на старших. В основном, на Михеева.

Земледел здорово изменился за эти десять лет. Внешне остался почти таким же, как был, лишь волосы выгорели, да прическа стала еще короче, и из татуировок осталась лишь полоска красных ромбов с точками посредине. Полоска начиналась у запястья и уходила выше, за локтевой сгиб, исчезая под закатанным рукавом линялой легкой куртки с шевроном службы терраморфинга на плече. Михеев насчитал пять ромбов. Пять символов плодородия. Знаков того, что ты засеял планету земной жизнью, приспособил ее для нужд человечества. Интересно, выше есть ромбы? Даже пять – очень и очень круто для десяти лет.

Было во взгляде земледела что-то такое, что заставляло Михеева чувствовать себя неуютно, хотя он знал, что тогда на Энтее поступил совершенно правильно. Информация, которую он должен был отправить в службу безопасности, стоила и его жизни, и жизни земледела. И он снова поступил бы так же и так же приказал бы подключить его умирающее сознание к передатчику, до которого юный в то время земледел, получивший свое первое задание по терраморфингу, тащил его в вездеходе, не зная сна и усталости.

Чудом было уже то, что «Гамаюн», первый его корабль, спас пилота ценой своего существования, вторым чудом – сообразительный и умелый земледел. А третьим – то, что Михеев сумел прийти в себя на борту рейдера «Сергей Павлов» и вспомнить последнее, что запечатлело ускользающее сознание, – лицо плачущего земледела, шептавшего что-то искусанными в кровь губами.

Михеев выздоровел, нашел своего спасителя, протянул земледелу руку, тот молча двинул его в ухо и ушел. Михеев не обиделся.

Но при разговоре с Баневым ту встречу вспомнил. Сразу, как только начальник, вернувшись к своей обычной невозмутимой деловитости, сказал:

– Кандидатуры для команды я тебе уже подобрал.

– Ну нет, отбирать я буду сам, – с наслаждением сказал Михеев, видя, как недовольно вытягивается лицо Банева, – точнее, есть уже кандидаты, главное, чтоб они согласились.

Терраформист, вернее, старший терраформист, специалист по освоению планет с особо сложными условиями Станислав Игоревич Светлов и пилот суборбитальной авиации, неоднократный призер гонок фамильяр-ботов, потомственный эмпат Кейко Яновна Мацуева. С обоими судьба свела Михеева за последние десять лет. Если говорить точнее, это были единственные люди, чьи орбиты за последние десять лет пересеклись с жизненной орбитой Михеева, не считая Банева и медикологов службы Дальней разведки.

Можно было, конечно, счесть это случайностью, но Михеев знал: там, где дело касается объекта «Фенрир», случайностям места нет.

А вот Кейко почти не изменилась. Как смотрелась девочкой-подростком, когда они с «Алконостом» вытаскивали ее фамильяр-бот из протуберанца, на пути которого ее угораздило оказаться, так и осталась миниатюрной сероглазой первокурсницей, в лицо которой хотелось всматриваться, настолько необычными и притягательными были его черты.

Михеев смотрел за точными выверенными движениями земледела и думал, что не ошибся в выборе. Стержень, что чувствовался в парне уже на Энтее, окреп, Стас превратился в очень спокойного и уверенного в себе профессионала, но, похоже, не растерял своей юношеской тяги к приключениям. Иначе ромбов в татуировке было бы гораздо меньше – в профессии терраморфиста всякое случается.

– Так зачем вы нас вызвали, старший? – обратился Стас к Баневу.

Михеева он подчеркнуто игнорировал, и тот подумал, что мальчишеского в Светлове осталось куда больше, чем ему показалось поначалу. Кейко с самого начала молчала и только переводила взгляд огромных серых глазищ с Банева на Михеева, а потом на Стаса. Интересно, что она чувствует и какие выводы делает?

Михеев вдруг понял, что его удивляет – абсолютное спокойствие и доверие молодых к тем, кого они называли «старшими». Уважительное спокойное доверие, ничего общего не имеющее ни со слепой верой, ни с преклонением перед авторитетом. Наверное, оно основывалось на полной убежденности в том, что умудренные опытом старшие не могут желать им никакого зла. Ошибаться – да, могут. И в Стасе чувствовалась решимость отстоять свое мнение, возразить, если будет нужно, жестко выразить несогласие. А вот Кейко была куда более загадочной. Почувствовав интерес Михеева, девушка открыто и прямо посмотрела на него. Но ничего не сказала.

– Да, Банев, расскажи нашим юным друзьям, зачем ты их вызвал, – с мстительным наслаждением сказал Михеев. И сам обратился к Стасу и Кейко: – Сейчас старший Банев будет рассказывать увлекательные вещи. А мы с вами будем слушать.

И он пересел на диван, устроившись между молодым человеком и девушкой, откинулся на спинку и скрестил руки на груди. Банев посопел, походил по кабинету, наконец, хлопнул в ладоши, привлекая внимание сервисного джинна, и скомандовал:

– Полная изоляция, до особой команды не соединять, исключение – информация с аллюром «три креста».

Оживляя домашний реал-проектор, провел пальцами по мраморной полусфере, вделанной в край рабочего стола.

– Что вы помните о времени Первого Исхода?

Сначала ответил Стас – сразу взял на себя роль лидера, отметил Михеев.

– Первая волна расселения человечества, произошла на исходе эпохи новых Темных Веков, которые заканчивали Эру Разобщения. Стала возможна благодаря открытию эффекта «пробоя светового барьера». Корабли были оснащены кибернетическими системами управления, которые контролировались искусственными интеллектами, обладавшими зачатками сознания и самоорганизации.

– Что и привело к многочисленным трагедиям, – неожиданно заговорила Кейко.

Голос у нее оказался под стать внешности. Неожиданно низкий и глубокий. Кажется, такой называют грудным. Она говорила спокойно, просто констатировала факт. И все же в ней чувствовалась легкая, едва заметная грусть. Неужели этих слов было достаточно, чтобы вызвать в ней сопереживание?

Михеев внимательно посмотрел на Кейко. Как-то по-новому. Он вдруг осознал, как непросто ей приходилось, пока добрые и умные люди не научили ее обращаться с этим чудесным и жутковатым даром.

Краем уха он слушал Банева, сосредоточив основное внимание на молодых людях. Все, что скажет начальник, он и так знал.

Михеев. Дурные сны

Программа поиска потенциально обитаемых планет велась на деньги Объединенной Корпорации. Открытие Пояса Жизни по жестокой иронии стоило жизни всей смене МКС, древней станции, которая называлась «международной» лишь по инерции. И самой станции тоже. Неполадки в системе жизнеобеспечения, возгорание в космосе – легко представить, к чему приводит взрыв запасов кислорода.

О том, что в тот же день произошло первое серьезное боестолкновение корпоративных подразделений в космосе, даже Михеев узнал не сразу. Он в это время с искренним любопытством наблюдал (поскольку, к счастью, в заказ вовлечен не был), как моментально кто-то отрубил всю Северную Америку от интернета, что считалось невозможным в принципе. Это означало, что добрая часть империи Объединенной Корпорации оказалась отрезанной от информационного пространства: от стрима, реалов, от всего. И, следовательно, делать там можно было в течение нескольких часов все что угодно.

Он потом довольно быстро вычислил, что скрывалось за сообщениями об ожесточенном переделе территории между «сальватручес» и «восемьдесят восьмыми» – ну, правда, широкая публика съела эту новость, но даже в каналах и группах конспирологов отставные военные задавали недоуменные вопросы, какого черта потребовалось боевикам двух самых отмороженных криминальных армий в тихом университетском городке.

Михеев знал, что там находилось, поэтому насторожился и принялся ждать развития событий. Они не заставили себя долго ждать. Началась лихорадочная доработка существовавшего лишь в черновых проектах «пробойников». Поспешная и тайная.

Эксперименты с сырыми непроработанными двигателями стоили многих и многих жизней, но дело двигалось. Объединенная Корпорация бросила все свои ресурсы на скупку мозгов, прорывных технологий и сырья. Корпорация готовилась к рывку в Пояс Жизни. Это само по себе могло стать событием, ломающим хребет истории.

Поэтому мало кто обратил внимание на то, какие силы и ресурсы брошены на создание информационной реальности для потребил всего земного шара. Медиакорпорации получили гигантские заказы на производство развлекательного, научно-популярного, политического и скандального контента на любые темы, кроме космоса. Космос выключили из повестки дня, как не было.

Одновременно ОК разморозила локальные конфликты в стратегически важных точках, создав необходимую иллюзию глобального передела рынков. Прагматичные националисты и вдохновенные поэты на зарплате во всех концах мира заговорили о сломе старого порядка, одряхлении мирового гегемона, «новой весне мира» и «надвигающейся волне справедливого возмездия». В этих условиях серьезные люди могли садиться за стол переговоров для того, чтобы делить действительно серьезные ресурсы, не опасаясь, что им помешают.

Побочным продуктом необходимости информационной накачки общества в планетарном масштабе стал проект «Хугин», который первоначально задумывался, как центр автоматического анализа пользовательских данных и выработки максимально подробных стратегий воздействия на информационное пространство для создания нужных настроений в обществе.

Михеев помнил, как впервые читал с великим трудом раздобытые распечатки закрытой презентации для ограниченного круга топ-менеджмента ОК и чувствовал, что у него волосы встают дыбом.

«Хугин» не просто вырабатывал стратегии. На основе обработанных данных он немедленно реагировал, воздействуя на информационные каналы «путем имитации обратной связи с мест событий, либо от имени профессионально залегендированных очевидцев». Иными словами, он мог создавать неотличимые от реальных мультимедийные новости и скармливать их любым информационным каналам.

Михеев перевернул страницу и увидел то, что и ожидал, – на полевых испытаниях «Хугин» оказался способен погрузить в полностью сформированную реальность средних размеров город на Балканах. Михеев уничтожил распечатку и стал ждать заказа. В том, что заказ будет, он не сомневался.

Тем временем незаконнорожденное дитя древнего реального проекта «Камелот» и такого же древнего голливудского «Скайнета» выдавало все более странные результаты.

Михеев сумел выйти на одного из непосредственных разработчиков «Хугина» и долго пытался понять его объяснения про использование квантовой запутанности, формирование петель обратной связи, замкнутых на себя, но каким-то непредсказуемым способом, побочном эффекте резонанса и – тут Михеев напрягся по-настоящему, – видимо, не до конца учтенном факторе наблюдателя и его влиянии на результат. Михеев честно перестал что-либо понимать примерно на шестой фразе, но отреагировал на бисеринки пота, усыпавшие лоб с высокими залысинами, и нервное поглаживание узла дорогого, в едва заметную полоску, шелкового галстука.

Разработчик отчего-то озирался, хотя поначалу, придя на встречу, держался вальяжно и смело открыл винную карту. А ресторан-то был дорогущим даже по меркам Михеева. Причем, не дожидаясь слов Михеева, бросил: «Не переживайте, плачу за обоих». И добавил, хохотнув: «Не каждый же день встречаешься с сотрудником Особой Еврокомиссии. Кстати, какой именно комиссии?»

Михеев не ответил. Он никогда не отвечал на этот вопрос. Он вопросы задавал. И после очередного, заданного словно между делом, разработчик занервничал. Михеев решил уточнить:

– Можете рассказать чуть подробнее об этом… как вы сказали? Искажении эффекта наблюдателя?

Разработчик облизнул губы.

Разработчик потянулся к бокалу с минеральной водой.

Разработчик начал перекладывать нож и вилку.

Михеев нежно придержал мягкую рыхловатую ладонь с университетским перстнем на пальце и задушевно попросил:

– Если можно, совсем простыми словами.

Из разработчика вышел весь воздух и самоуверенность, но он сумел по-простому. Они не сразу обратили внимание на расхождения.

– Понимаете, руководство же получало расчеты итогового воздействия того или иного информационного пакета на основе данных, которые формировал сам «Хугин». Аналитики опирались на его данные. А тут кто-то из «старой гвардии» полез считать по старинке, чуть ли не ручками, на каком-то допотопном лэптопе субботним утром на кухне домика в горах. И получил совершенно другие итоговые данные. Решил их экстраполировать, ну, посмотреть, а к каким последствиям ведет это воздействие в перспективе… Короче, они кардинально отличаются от той картинки, которую дает «Хугин». К счастью, у «гвардейца» хватило мозгов не слать все это в корпоративный реал. Он сел в старенькую «теслу» и двинул в штаб-квартиру, из которой вызвонил меня и еще нескольких человек, которым доверял, и позвал в одно из этих кафе «диджитал детокса», в которых любой выход в сеть запрещен. Там и рассказал. Ну и показал – лэптоп он с собой притащил.

– Теперь еще проще, что это значит? – спросил Михеев, нехорошо холодея. Похоже, он знал, что это значит.

– Врать в нашем понимании «Хугин» не умеет, – повозил вилкой по тарелке разработчик. – Похоже, он просто использует другие критически значимые точки для выработки своих пакетов воздействия. И исходит из того, что на позиции наблюдателя находимся вовсе не мы, люди.

– А кто же? – очень тихо спросил Михеев.

* * *

– Давайте, молодежь, посидим где-нибудь и поедим, – потирая руки, сказал Михеев, когда они наконец вышли от Банева.

Его самого слегка подташнивало – плотность информации, которую пришлось прокачать, оказалась запредельной, – а у ребят глаза были осоловелые. Хотя их обоих учили приемам восприятия и обработки таких массивов информации, в которых человек прошлого просто утонул бы. Или с ума бы сошел, что, кстати, случалось, – вслух этого Михеев говорить не стал. Ребят подкосил не столько объем информации, сколько ее запредельная морально-эмоциональная чужеродность, которую приходилось преодолевать, запоминая все, что показывал Банев. А подготовился начальник капитально.

И Михеев в очередной раз спрашивал себя, зачем он Баневу понадобился на самом деле. Но этот вопрос надо задавать один на один. Он его обязательно задаст, вот только действительно ли захочет услышать ответ?

– Три яруса наверх, там по коридору есть милое местечко, называется «Девятихвостый лис». – Михеев снова невольно заслушался голосом Кейко.

Стас только пожал плечами. Мол, какая разница. Местечко и правда оказалось удивительно милым – его обустраивала и поддерживала «из любви к искусству» пожилая пара системотехников родом с Сеула-Вектор, который славился приверженностью историческим традициям.

Похожая на улыбающийся крепкий корень древней сосны, хозяйка принесла меню – бумажное! из настоящей бумаги! Единственной уступкой сегодняшнему дню были аккуратные прямоугольнички со скругленными углами рядом с описаниями блюд – сенс-метки Линии Доставки.

Михеев недоуменно взглянул на хозяйку заведения, но ответила Кейко:

– Все, что могут, готовят сами. Но народ заходит самый разный, так что есть и «линейные» блюда. А чтобы не путаться, весь заказ идет через сенс-метки.

– Вот тогда и заказывай на свой вкус, и мне тоже, – перегнулся через стол Михеев, отдавая девушке меню, которое ему вручили как старшему. Правила этикета, понимаете ли.

Кейко быстро пробежала пальчиками по страницам, явно была здесь не первый раз и, обратил внимание Михеев, сохраняла постоянство в привычках. «Хорошо это или плохо для их задания – непонятно, но в копилку отправим».

Стас вдумчиво полистал меню, оживил три метки и, вежливо поклонившись, вернул книжечку в сафьяновом переплете хозяйке «Лиса».

– И попить нам сразу дайте чего-нибудь, – попросил Михеев, – простая минералка вполне сойдет. Мне, пожалуйста, газированную.

Пока ждали заказ, молчали. Хозяйка сама принесла три бокала и две тонкие длинные бутылки: прозрачную – негазированную, и зеленоватую – с газом. Михеев налил Кейко и Стасу по полбокала негазированной – молодежь кивнула в ответ на вопросительный взгляд старшего. Аккуратно поставил невесомую бутылку рядом с круглым вырезом утилизатора посреди стола. Себе налил, как любил, полный стакан, выпил, наслаждаясь настоящими, щекочущими нёбо и нос пузыриками, прохладой чуть солоноватой, приятно освежающей воды. Налил второй и стал потягивать маленькими глотками, смешно морща большой, чуть загнутый, словно клюв, нос.

– Скажите, старший, почему вы решили включить в команду меня? – Стас беззвучно поставил бокал на стол и выпрямился.

Он вообще, как заметил Михеев, был весь какой-то очень спокойный, прямой и подтянутый. Пилот понял, кого напоминает земледел, и наконец сам до конца осознал, почему сразу же решил включить Светлова в команду. Какой-то миг он колебался, как ответить, – сказывалась въевшаяся в плоть и кровь привычка говорить только то, что нельзя не сказать и умалчивать об остальном. Но здесь другие правила игры, напомнил он себе, другой мир, тот, ради которого он и творил все то, что не давало теперь заснуть по ночам. Чтобы не тащить дрянь того мира, он и попросил вызвать эмпата, и человечество в лице Банева пошло ему навстречу. Кстати, интересно, хорошо ли спит сам Банев?

– Вы были со мной там, в моих воспоминаниях, в моем прошлом, Стас, – негромко сказал Михеев, – и хотя бы отчасти представляете, с чем мы можем столкнуться. С какими изменениями в поведении человека. Кроме того, вы отлично подготовлены и психически, и физически к самым разным нештатным ситуациям, включая агрессивное поведение человека.

Земледел коротко кивнул:

– Принято, старший.

Михеев изумился тому, как в коротком кивке Стаса проявилось то отношение к себе и окружающим, которое он подмечал в старом мире среди много и хорошо послуживших кадровых офицеров. Именно их напомнил Михееву земледел. Хотя, казалось бы, откуда у парня с такой мирной профессией…

– Давайте так же честно отвечу и вам, Кейко, – перевел Михеев взгляд на девушку. – Вы хорошо умеете контролировать свои чувства и тонко понимаете состояние других. Вы молоды и еще не известны за пределами своей профессиональной среды как мощный эмпат. Это хорошо. Поскольку, придя в каюту, вы снимете форму и дальше будете выступать в роли моей личной помощницы и организатора взаимодействия группы с другими ведомствами и отдельными людьми. Иными словами, если вас не спрашивают прямо, вы не говорите о своих способностях и не демонстрируете их.

Кейко поморщилась, но кивнула, соглашаясь. Михеев знал, что своей просьбой нарушает неписаный кодекс поведения эмпатов в обществе, согласно которому сильный эмпат доложен объявить о своих возможностях, чтобы не ставить присутствующих в неудобное положение.

– И все же, старший, почему именно мы? Не хорошо подготовленные люди Банева, не ребята из Глубокой очистки, которые постоянно имеют дело с самыми разными угрозами и обучены их ликвидировать, а мы?

Да, все же старые навыки вспоминаются быстро. И от этого мир делается еще ярче и острее, такое не воссоздаст и самый совершенный консенсус-реал. И ты испытываешь удовлетворение от того, что снова полностью жив…

Михеев привычно погасил волну раздражения и отвращения, решив отложить рефлексию на потом. А сработал он хорошо, просчитал. Хотя вопросом этим наверняка первой задалась Кейко, но озвучил его именно Стас. Что, снова будем играть в открытую? Как раньше, когда такие же молодые ребята шли на смерть, поверив Михееву. Такую же просчитанную им смерть.

Михеев дождался, когда хозяйка быстро и бесшумно расставит на столе глубокие миски с гречневой лапшой, приправленной чем-то таким, от чего аж голова закружилась. Палочки он брать не стал – так и не научился ими пользоваться. С наслаждением намотал лапшу на вилку и отправил горячий пряно-сладковато-соленый ком в рот. Долго, с наслаждением жевал, оглядывая темно-зеленую, в тускло-золотистых драконах, обивку маленького, всего на пять столиков, помещения кафе.

– Удивительно простое и уютное местечко, да, Кейко? – спросил он с набитым ртом. Прожевал, положил вилку на край миски. И, не давая ей ответить, сменил тему: – Я выбрал вас именно потому, что вы никак не связаны со старшим Баневым, службой безопасности или Глубокой очисткой. И когда мы с вами найдем объект «Фенрир», ничто из этого не повлияет на ваше решение.

– А каким будет это решение? – задумчиво спросила Кейко.

– Найдем – узнаем, – пожал плечами Михеев, наматывая на вилку лапшу. – И, кстати, – он показал вилкой на Стаса, – Банев это прекрасно понимает.

– Вы не доверяете старшему Баневу? – В голосе Кейко сквозило сомнение.

Конечно же, девочка его чувствовала и понимала, что это не так. Но понять, в чем дело, не могла, поскольку это лежало за рамками ее опыта. Вот потому Банев и позвал Михеева. Ради опыта, которого нет ни у кого в новом мире.

– Помните, что старший рассказывал об идеях лаборатории «Сфера» и Департаменте подготовки колонизации?

* * *

– Выяснилось, что проектом «Хугин» очень заинтересовались в Департаменте подготовки колонизации, было такое подразделение в Объединенной Корпорации. Тогда вообще очень любили создавать департаменты и… прочие, – хмыкнул чему-то своему Банев, – рабочие группы.

С этого момента Михеев полностью сосредоточился на разговоре. Сейчас начиналось главное – от того, что и как Банев расскажет Стасу и Кейко, зависело, как будет действовать он, Михеев. На всякий случай пилот послал мысленный запрос «Алконосту». Корабль задумчиво ответил, что все штатно, станционные комплексы диагностики и коррекции действуют крайне деликатно, а сама она – ах, «Алконост» снова решил выбрать свою женскую ипостась – скачивает обновления для корабельной библиотеки. И, да, она помнит, что Михеев просил в первую очередь обратить внимание на книги, именно книги.

Вот и хорошо.

– Так вот, – продолжал Банев. По тому, как осторожно массивный и кряжистый начальник службы ходил по своему кабинету, Михеев понял, что тот чувствует себя неуютно. Все нутро Банева должно было протестовать против выдачи информации посторонним.

Волонтерам, елки зеленые! Добровольным помощникам! Банев переживал, что приходится отправлять на задание неизвестной степени сложности неподготовленных людей. Да еще в компании Михеева. Уж кто-кто, а Банев точно представлял себе возможности Михеева и его «модус операнди».

«Ну что, старый хрыч, ты сам меня позвал», – не без злорадства подумал пилот, вслушиваясь в негромкий голос начальника.

Департамент подготовки не просто заинтересовался проектом «Хугин». По словам Банева, вежливые мужчины в хороших неброских костюмах вкрадчиво интересовались у разработчиков, получится ли создать что-то вроде саморазворачивающегося компактного комплекса, который можно будет, скажем, настроить на заранее заданные параметры информационной среды и закинуть, скажем… да неважно куда. Старший группы разработки попросил время на раздумье, задача его заинтересовала.

Михеев еще не раз встречался с ним, но позже… гораздо позже, когда работа над новой версией «Хугина» шла уже на всех парах. Михеев понимал, что проект двигается к чему-то запредельному, куда нельзя открывать дверь, а ее не просто открывали – ломали тяжелыми молотами, и дверь уже едва держалась на петлях. И по ту сторону кто-то с нетерпением ждал.

Михеев метался по всей Европе, добывая информацию, подкидывая наживку тем, кто мог что-то сболтнуть. Он даже отступил от своей обычной манеры демонстративно не выказывать заинтересованность в заказах и пару раз обмолвился, что ему интересно в первую очередь все, что связано с технологиями воздействия на реал: «Ну вы же понимаете, сейчас основные инвестиции и прорывные технологии здесь, а значит, и необходимость наиболее деликатного… эм-м-м… решения целого комплекса проблем, выходящих за рамки типовых протоколов».

Михеева ценили именно за то, что он умел решать творческие задачи. Точнее, то, что считали творческими задачами его заказчики. Именно тогда он впервые услышал о лаборатории «Сфера». Как раз сейчас о ней говорил Банев.

– Чем больше погружались в решение задачи специалисты Объединенной Корпорации, тем больше вопросов перед ними вставало. И среди прочих тот, значимость которого поняли не сразу. – Михеев вытянул руки, с хрустом потянулся и сказал, глядя Баневу в глаза: – Проблема наблюдателя.

* * *

– Проблема наблюдателя, – медленно повторил Стас.

Он отпил глоток минералки. Земледел явно пребывал в глубокой задумчивости, его прямой основательной натуре претили все эти недоговоренности и тайны, но он здраво оценивал значение происходящего и не мог подвести старших. Особенно Банева.

Михеев понимал, что после Энтеи Стас отчасти знал, что происходит у пилота внутри, осознавал степень излома и поэтому присматривался к каждому его шагу. Земледел видел ложь и жестокость Михеева. Кейко пока не видела, но чувствовала. Михеев мрачно хмыкнул про себя. Похоже, он неосознанно подобрал себе не просто команду, а пару хороших качественных надсмотрщиков. Или санитаров.

«А все же ничто не сравнится с настоящей жизнью, истинными ощущениями, вкусами, запахами», – подумал он, но тут же кольнула недобрая игла:

«А те семь минут тридцать две секунды в “Сфере” ты помнишь?»

Он отлично все помнил. И был готов идти с этими ребятами до конца и сделать что надо.

– Кейко, ешьте, ешьте! – Михеев показал вилкой на мисочку девушки. – Раз уж вы с нами, то надо учиться пользоваться любым моментом, чтобы получить энергию. Хорошую, полезную энергию. В том числе от вкусной еды.

Он неожиданно улыбнулся, и Кейко смешливо фыркнула в ответ. Теперь она знала, как улыбается тяжелый грузовой межсистемник. Сразу стало легче. Девушка ловко подцепила палочками лапшу и принялась ее с аппетитом уплетать – чуть остывшую, но удивительно вкусную.

– Не в том дело, что я не доверяю Баневу. Я и себе-то не всегда доверяю. – После того, как засмеялась Кейко, говорить Михееву стало проще.

Три очень разных человека, до этого момента объединенные лишь уважением и общим заданием, впервые почувствовали себя чем-то единым. Еще не группой, не экипажем, но общностью. Михеев уловил этот момент и усилием воли подавил желание развить успех. Все должно идти, как идет.

– Старший Банев не стал вам рассказывать, а я скрывать не считаю возможным. Раз уж мы вместе, то никаких тайн. Я думаю, Банев опасается, что в службе безопасности или еще где-то в его окружении есть последователи идей лаборатории «Сфера».

– И если бы он начал дело через службу, то эти люди могли бы получить доступ к гипотетическому объекту «Фенрир», – резюмировал Стас.

Михеев ткнул вилкой воздух:

– В точку, земледел.

– Если честно, у меня до сих пор в голове не укладывается, что старший Банев рассказывал об этом «научном подполье», «междисциплинарниках», «запредельщиках». Слушайте, это же… как оно называлось, – Кейко пощелкала пальцами, вспоминая забытое слово, – криминал!

– Ну, криминалом это назвать сложно, – хмыкнул Михеев, – но опасности они принести нам всем могут немало. Причем из самых лучших побуждений. Впрочем, так оно всегда и было в человеческой истории. Но если тут действительно замешан «Фенрир», то дела у нас, други мои, хреновые.

* * *

Первоначально лаборатория с кодовым названием «Сфера» занималась чисто теоретическими разработками. Тем, что сама ОК называла «вопросами послезавтрашнего дня». И это было очень правильно. Те, кому на самом деле принадлежала ОК, играли, как говорится, «вдолгую» и собирались передать дело, ресурсы и прибыль не только детям, но и далеким потомкам. Для этого фундамент должен был держаться многие века и позволять строить на нем заранее рассчитанные конструкции с помощью материалов и технологий, что существовали сегодня лишь на страницах книг самых безумных фантастов.

«Сфера» занималась теоретическими задачами создания контролируемой биоорганики, разработкой методик адаптации человеческого сознания к нечеловеческим и негуманоидным физическим телам и принципиально иным условиям существования. Они разрабатывали морально-этические конструкции, которые могли бы использовать пастыри будущих поколений в зависимости от того, в каких условиях придется существовать их пастве. И, главное, тем, для кого эта паства будет существовать.

Лаборатория интересовалась и другими, уже совершенно непонятными играми разума, суть которых Михеев, сумевший ознакомиться с частью программ, вроде бы понял, но с таким скрипом на грани ужаса, что предпочел решить, что не понял вовсе. Например, в одном из докладов речь шла о разработке многопоколенческой операции под названием «Доктрина приручения бога». Как понял Михеев, ученые «Сферы» пытались решить задачу, как убедить бога создать вселенную с заранее заданными параметрами. И все это снова и снова крутилось вокруг «эффекта наблюдателя».

«Сфера» определяла наблюдателя как «субъекта, не демонстрирующего явно заинтересованность в определенном исходе процесса, за которым он ведет наблюдение, и не вмешивающимся в ход процесса с помощью каких-либо средств, воздействие которых может быть зарегистрировано и определено элементами и структурами, участвующими в процессе». Зубодробительно, конечно, но достаточно понятно для того, чтобы Михеев присвоил делу лаборатории «Сфера» наивысший приоритет.

В какой-то момент «Сфера» начала обрастать филиалами, группой силового прикрытия и прочими структурами, сделавшими ее в итоге лидером в мире теневого научного сообщества. Мегалодоном среди тех, кто действовал по ту сторону любых морально-этических принципов, руководствуясь лишь жаждой познания, власти и богатства. В первую очередь, конечно, власти.

Михеев не успел вытащить разработчика, который впервые просчитал влияние «эффекта наблюдателя» на проект «Хугин». С трудом удалось замести следы встречи – благо он пользовался глубоким легендированием и проверенными методами изменения внешности. Теперь разработчик со своим стареньким лэптопом сидел наглухо изолированный от мира и занимался задачами, погружавшими его в восторженный ужас.

«Сфера» полностью поглотила проект «Хугин» и принялась создавать на его основе систему, которая не просто творила для потребил информационное поле. Нет, теперь «Хугин» должен был создавать на строго определенной территории общество, целиком живущее в реальности с заданными параметрами. И не просто создавать, но и непрерывно поддерживать, развивать и совершенствовать.

«Сфера» заложила в проект самые совершенные и безумные свои теории, разработала алгоритмы оценки гипотез и многое другое. «Команда обеспечения», то есть компактное и чрезвычайно эффективное подразделение разведки, сумела получить результаты эксперимента «Фокус-группа», которые так пытался похоронить Михеев, и «Хугин» сожрал еще и «ДНК» искина, предназначенного для создания агрессивного потребительского ажиотажа. Михееву окончательно сделалось нехорошо.

* * *

– Старший Банев не просто так рассказывал вам подробности о наследниках идей «Сферы». Да, многое из того, что они высказывали, воплощается сейчас. А кое-что еще даже не начали воплощать. Но методы и последствия в том мире оказались таковы, что… словом, о решении Совета человечества вы знаете. Во многом запрет на определенные методы и технологии последовал именно из-за «Сферы», хотя ее решили не упоминать.

– Не буди лихо, – хмыкнул Стас.

– Именно так, земледел, именно так. В конце концов, следование законам Ефремова в науке не зря признано наиболее разумным методом развития познания. Но горячих голов, считающих, что цель оправдывает средства, всегда хватает. Теперь вы понимаете, почему Банев придал такое значение даже чисто гипотетической информации о возможном обнаружении одного из объектов «Фенрир»?

Конечно, они понимали, и Михеев был рад тому, что теперь все проговорено, команда переварила услышанное и пришло время разрабатывать конкретный план действий. Да и с первым шоком они справились неплохо.

* * *

– Об операции «Мертвый мир», думаю, хотя бы Светлов должен был слышать, – говорил Банев.

А Михеев все ждал, упомянет начальник планету Надежда или нет. Упомянул-таки.

– Видеофрагмент десять-два, – скомандовал Банев джинну, и посреди кабинета развернулся плоский экран, точно напротив дивана, на котором сидела вся команда.

Поплыли по экрану картинки давней, не раз восстановленной и отреставрированной съемки. Снимали, судя по всему, прямо со шлема кого-то из передового отряда.

– Об этой экспедиции историки осведомлены достаточно неплохо, поскольку это была одна из последних совместных экспедиций землян и негуманоидной расы «призраков». Вскоре после нее «призраки» внезапно отозвали свое представительство с Земли, запросили у Совета разумных два тяжелых грузопассажирских корабля и отбыли с родной планеты, не сообщив никому конечную точку маршрута.

– Да уж, история известная, – подался вперед Стас, – у каждого первокурсника-земледела мечта – найти новую планету «призраков». Говорят, они отличались тем, что совершенно не меняли биосферу своей планеты, полностью приспосабливаясь к естественным условиям.

– Недалеко от истины, но не это важно для нас, – поднял руку Банев. – То, что вы видите на экране, – общедоступная информация, вошедшая в энциклопедии и учебники. Но часть доклада комиссия решила сделать доступной только по запросу.

Михеев увидел, как ползет вверх бровь земледела. Ну да, само понятие «закрытой информации» для Светлова было знаком очень серьезного и неприятного дела. Общество, в котором он жил, не любило что-то скрывать. Да и зачем скрывать что-либо от людей, тесно связанных друг с другом узами родового восприятия, в обществе, где такие, как Кейко, еще не каждый второй, но и не уникумы, которых по пальцам пересчитать можно.

Но именно поэтому, сталкиваясь с грифом «информация предоставляется по запросу для осуществления профессиональной деятельности», люди понимали, что ради пустого любопытства запрашивать ее не стоит – скорее всего, она связана с чьей-то личной трагедией или, как минимум, серьезной травмой, лезть в которую просто так никто не станет.

На экране мерно подрагивали мрачные развалины. Мелькнуло древнее, очень похожее на земное, орудие. Человек развернулся, в поле зрения попал угол желтоватого с черными подпалинами павильона, стена какого-то дома со следами попаданий снарядов. Картинка почему-то была беззвучной, хотя, по идее, разведчик должен был регистрировать окружающий звуковой фон, да и переговоры с базой обязательно фиксировались.

Михеев уже открыл рот, чтобы задать вопрос, и в этот момент кабинет заполнил тоскливый шелест дождя. Он пошел на записи сразу стеной, включился вместе со звуком. По камере поползли маслянистые медленные струйки, от которых становилось тоскливо-мерзковато на душе.

– …иксировал …здействие. Считает… измене…е эмоц… фона выше нормы.

Голос молодой, профессионально-спокойный.

– Продолжаем движение, новых изменений не фиксируем.

Мертвый город, на который падал мертвый дождь. Сквозь него шел давно уже умерший человек, сознание которого растворилось в Великом Космическом Всем-и-Ничто. Могут быть и другие варианты, но о них Михеев предпочел пока умолчать. Человек наклонился, в кадр попал край мясистого треугольного уха, торчащего из короткой серой шерсти.

– Что ты почувствовал? – спросил он кого-то.

– Там, впереди, что-то. Я не понимаю. Оно не отсюда и ведет… – Нечеловеческий хрипловато-монотонный голос заглушил треск, звук снова пропал.

Как и изображение.

– Эта часть общедоступна. А вот то, что входит в часть «по запросу». Здесь звука практически нет, так что я параллельно буду говорить. А то мы и так засиделись сверх всякого приличия.

Снова пошла картинка. Все так же мерно колыхалась камера, лил все тот же дождь. Мертвый город делался все выше, лез к серому небу стеклянными стенами – страшными своими черными провалами, оплавленными металлическими балками, перекошенными челюстями выбитых окон с редкими торчащими зубами грязного мокрого стекла.

– На корабль вернулись все группы. После чего началось неожиданно бурное обсуждение увиденного.

На экране стеклянные иглы небоскребов оплели серые пыльные лианы – невозможные, невероятные, настолько титанические, что глаз отказывался воспринимать их масштаб. Изменился ракурс – разведчик задрал голову, пытаясь рассмотреть что-то в вышине. Одна из лиан неожиданно дрогнула, посыпалась пыль, по боку поползли непонятные, но смутно знакомые значки. Михеев не видел раньше этой записи и смотрел с таким же вниманием, как и его молодые коллеги.

– …чень …пасно, как там на площади… про…л, там… нет… чего, – прорезался нечеловеческий голос, и звук снова пропал.

Разведчик со своим невидимым напарником продолжал углубляться в дикий лесогород, а вокруг нарастало едва заметное, почти неуловимое глазом движение. Взлетали в воздух облачка пыли из трещин, которыми покрывались лианы, тут же превращаясь в грязные потеки, сползающие по остаткам стеклянных полотнищ, к шуму дождя добавилось едва слышное постоянное потрескивание.

– Надо уходить, – вдруг очень отчетливо раздался нечеловеческий голос, и запись закончилась.

– Они вернулись, – успокаивающе сказал Банев. – Все разведчики вернулись. Кроме совершенно загаженного мира, в котором доживали свои дни несколько общин, полусумасшедшие члены которых почти поголовно страдали от синдрома, получившего название «скачковое старение», они нашли и такие вот «леса», причем в сердцах всех крупных городов. Поначалу мертвые, они начали оживать буквально на глазах. Экспедиция раскололась на два лагеря и, по воспоминаниям капитана, накал обсуждений превосходил все разумные пределы. – Банев жестом убрал экран. – Не буду утомлять вас подробностями. Захотите порыться в истории «Мертвого мира» – направьте запрос мне. Скажу только, что экспедиции невероятно повезло. Ее начальником оказался известнейший педант и перестраховщик своего времени, потому с ним и любили летать ученые. Начальник экспедиции сослался на параграф, согласно которому он имеет право свернуть работы, поскольку считает уровень угрозы несоразмерно высоким по сравнению с возможной пользой от исследований, загнал экспедицию на корабль и стартовал. Вывесил корабль на орбите и послал категорический запрос на полную блокаду планеты. Судя по всему, этим он спас экспедицию от безумия и гибели. Одна деталь – начальник экспедиции категорически приказал оставить на планете все, вообще все: пробы, артефакты, отработанную одноразовую технику, которая по правилам подлежала утилизации. Уже много позже кто-то из ученых обратил внимание на одну интересную деталь. Съемок аборигенов было немного, прямой контакт произошел всего пару раз и длился пару часов. Исследователя удивило совершенная отстраненность и спокойствие аборигенов по отношению к происходящему. Как он написал в небольшой статье, которая так и прошла незамеченной, «создается ощущение, что аборигены живут в кардинально отличной от нас реальности с иной системой координат и приоритетов. Лично у меня сложилось впечатление, что в их картине мира происходящее просто не определяется как катастрофа».

– Что происходит с «Мертвым миром» сейчас? – снова инициативу проявил Стас.

Банев устало усмехнулся.

– Он исчез.

Глава 3. Пока ты любовался Биврестом

Михееву неожиданно понравилось бродить по ночной станции. Освещение в общедоступных помещениях и переходах «Водолей» приглушал до очень комфортных и глазу, и сердцу янтарных сумерек, которые создавали одновременно уютную и отрешенно-созерцательную атмосферу.

Вышел он почти сразу после станционной полуночи, когда окончательно понял, что сам не заснет – словил «беспокойника». К помощи джинна, который наверняка предложил бы воспользоваться стандартным медикологическим комплексом и погрузил его, Михеева, в здоровый сон, прибегать не хотелось. К своему мозгу пилот допускал только «Алконост». Все остальное – исключительно по острой необходимости, а ее не было. Была обыкновенная человеческая бессонница, вызванная огромным количеством информации, осознанием задачи, которую придется решать, и суматошным днем. Весь день троица носилась по станции, добывая все потребное для небольшой, но максимально автономной исследовательской экспедиции под эгидой (Банев сначала выкатил глаза от такой наглости, но потом оценил) службы обеспечения безопасности.

– А что такого?! – развел руками Михеев, глядя на Банева. – Ты сам говорил, что не надо врать, и мы не врем! Почему, в конце концов, ты не можешь направить группу независимых специалистов для внеплановой выборочной проверки объектов во вверенном тебе пространстве?

Банев вяло повозражал, но было понятно, что он уже согласился. Да и, правда, как иначе объяснить совместные расспросы и «иные необходимые для достижения цели» действия троицы, состоящей из легендарного «закромочника» Дальней разведки, опытного спеца по «тяжелым» планетам и мощного эмпата? К тому же, не объявляющего о том, что она эмпат. Вот то-то и оно.

Поэтому, истребовав у Банева пайцзу «оказать максимальное содействие», троица отправилась грабить станцию. И надо сказать, оторвалась на славу, для начала заграбастав себе новенький «Меконг» на шесть кают.

Прогуливаясь по пустому коридору, Михеев мечтательно улыбался, вспоминая страдальческое выражение лица Банева, которому пришлось объясняться с руководителем службы логистики и снабжения. Хотел Михеева – ну и получи в полном комплекте.

Коридор плавно повернул влево и расширился, превращаясь в уютную детскую площадку. Край площадки упирался во внешний прозрачный «пузырь» станции, отчего казалось, что красно-желто-зеленая детская горка и песочница, полная «умного» песка того цвета, который бывает у песка только в июле, и брошенные совки, и мяч, по которому ползли радужные медленные разводы, все это висит посреди космоса.

Михеев представил, как играют здесь днем дети – бесстрашные дети нового человечества, деловито лепящие куличи в свете звезды, которая для них родная, а для их не таких уж далеких предков невыразимо чужая, – и позавидовал. Настолько, что сел на ступеньку горки и взял в руки ведерко и совок. Вот проснутся они поутру, а тут замок посреди песочницы. Кто его построил? Добрый волшебник.

Бесстрашное поколение бесстрашного человечества, не знающего зла, думал Михеев, бережно переворачивая ведерко. Нет, конечно, в вашей жизни случается всякое. Вы плачете, вы кричите от ужаса, вы, сцепив зубы, лезете в пекло, чтобы выручить товарища, и кладете свои жизни. Прав, во всем прав старый чертов бодхисатва Банев. Но вы не знаете того зла, которое знаю я. Настоящее зло, такое, что задыхаешься от неспособности понять, принять саму его возможность, всегда исходит от таких же, как ты. Астероид, сносящий половину города, полотнище плазмы, что слизывает межсистемник из мироздания, – все это трагедии, все это беда и горе.

Даже серая слизь эта, что заполнила сейчас целые сектора, которые пришлось консервировать всеми возможными способами, отрывая такие нужные сейчас на фронтире ресурсы, даже она – не то, что знаю я. Не зло.

Настоящее зло неотличимо от тебя. Зло ходит в хороших костюмах и мягкой удобной обуви. У него белые зубы, приятная улыбка и хорошо поставленный голос. Но оно считает тебя… фактором, который надо устранить. Или инструментом, который удобно использовать. Оно не принимает тебя в расчет. Твои желания, стремления, беды и любови. И не только тебя… Ах, если бы было так просто! Ты – это человечество. Разум. В принципе, все, что не является им, этим злом, для него инструмент.

Это в лучшем случае. И вот это уже страшнее.

А совсем страшно становится, когда понимаешь, что именно человечество это зло и породило, что зло является его частью. Это человек тебе улыбается, а не абстрактное зло. Самое страшное, когда понимаешь, что ты сам способен на любое зло, от которого у тебя в ужасе замирает сердце.

Вот Светлов к «закромочнику» в душу тогда заглянул, на Энтее, краем только цапнул и потом на тяжелые планеты ушел. Не просто так ушел, а чтоб увиденное вытравить.

Михеев отряхнул руки – «умный» песок собрался в струйки и шустро залез в песочницу – посмотрел на замок: хороший замок получился, добротный. На загляденье. С башенками, переходами, красивыми арками. Он аккуратно положил совок на край песочницы и встал. Сцепив руки за спиной, отправился дальше по полным янтарного тумана коридорам.

«Потому и позвал меня Банев, – думал он, не замечая, что все сильнее стискивает руки, – что я обломок мира, знавшего зло. Такой же, как он сам. Я узнаю эту нежную задумчивую улыбку и буду знать, что делать, поскольку я сам зло. А что будете делать вы, отважные и честные, когда мы уйдем? Я, Банев… Уходят даже такие, как мы. Один остался на гибнущей планете, смотрел, как смыкаются над ним черные стены. Говорят, он до последнего вывозил к единственному транспортнику всех, кого смог найти. Мы удивились, когда поняли, что он ушел окончательно. Двое других перестали появляться в Сфере разума. Давным-давно умер старый милый автор максимы о самом добром решении. Уйдем и мы… Стоп. Заканчивай жалеть себя. Привык к заботе “Алконоста”, который чутко ловил настроение пилота и мягко его корректировал или давал дойти до самого края, но удерживал от срыва в саморазрушение. Ты нужен этим серьезным и чистым ребятам азартный и сосредоточенный. Как там, в кабинете Банева, когда ему удалось, наконец, зацепить тебя задачей».

* * *

– Когда я говорил, что операция «Мертвый мир» была свернута, а планета пропала, то не шутил. – Банев обвел троицу внимательным взглядом, выискивая малейшие следы недоверия или насмешки.

Михеев сидел с каменным лицом, молодые люди преданно поедали глазами старшего. Банев посопел и продолжил:

– Так вот, она действительно исчезла. Над ней повесили на орбите карантинную станцию с автоматическими патрульными ботами и двумя операторами службы безопасности. Пару лет все было спокойно, а потом в один прекрасный миг операторы поняли, что смотрят на пустое пространство. Нет планеты, и все тут. Единственным логичным предположением, которое высказали члены комиссии, было «вмешательство Старших сущностей, руководствовавшихся соображениями безопасности Звездного тракта и молодых разумов, находящихся на пороге подключения к тракту». Разумеется, никакого подтверждения от Старших сущностей мы не получили, так что все это так и остается гипотезой.

– Добрый бог из машины, – пробормотал Михеев.

Банев только молча развел руками. Он, Михеев и Кейко обменялись долгими взглядами. Эти трое видели вмешательство Старшей сущности и понимали, что такая возможность есть, даже когда речь идет об одном отдельном человеке. Именно Кейко тогда пришлось ловить недовольному Михееву во время планового возвращения на Базу. Это ее неуправляемый фамильяр-бот улетал в протуберанец, вырвавшийся из раскаленных недр светила вопреки всем прогнозам.

Ох, что там было потом…

Михеев и сейчас вспоминал до невозможности спокойный взгляд Кейко сразу после того, как аварийно вскрыли пилотскую капсулу совершенно обезумевшего фамильяр-бота. И слова, которые сама Кейко так и не смогла объяснить: «Оно полно звезд». Систему, разумеется, оставили, вывезли все и всех, оставив лишь станцию – кажется, не «Володей», нет, ту отбуксировали к ближайшему нуль-тоннелю, а на ее место пригнали «Стожары». И сейчас там сидят и боятся дышать научники. Пытаются понять, что происходит в сердце звезды и можно ли считать звездой разумное существо. И вообще, разумное это существо или лишь часть огромного вселенского мозга?

Как бы то ни было, планета с ласковым названием Эсперо взяла да и исчезла из изученной части Вселенной. Ее существование подтверждали лишь прозрачные инфокристаллы экспедиции.

– Неделю назад я получил вот такой видеоотчет из отдела сектора «Семаргл». – Банев сам подошел к столу, положил на столешницу пластину инфокристалла, постучал по ней пальцем. Пошла запись, чей-то голос, старательно пряча скуку, начитывал обязательные вводные отчета. Банев скомандовал: – Промотать до отметки 16:47.

«Он ее не раз смотрел, эту запись, – подумал Михеев, – и помнит отметки наизусть».

Изображение дрогнуло, снова пошло. Похоже, снимала «Рыбка», уж больно картинка характерная – у «Рыбок» отчего-то все камеры чуть смещают изображение в зелень, если съемка идет на вираже или боту приходится резко менять скорость. Бот пробил облака и перешел в парящий полет над расстилавшейся до горизонта равниной. Равнина была унылая и монотонная. «Рыбка» летела над ней без всякого энтузиазма, фиксируя однообразные волнистые холмы, словно тут залег когда-то отдыхать старый усталый змей, да и помер. Наконец, что-то изменилось – горизонт поломали неожиданно угловатые линии. Поначалу невозможно было понять масштаб этого не то скального массива, не то сооружения, пока бот не подобрался ближе.

Это был корабль. Один из древних кораблей Первого Исхода. Он, судя по всему, на последних ресурсах двигателя опустился на планету, зачем-то дал залп хвостовыми дюзами маневровых, выплавив вокруг себя почти круглый цирк, и, чуть завалившись на левый бок, сел. Огромный. Нет, не огромный даже – несуразно великанский. Похожий на составленного из огромного количества вытянутых, прямоугольных в сечении, контейнеров доисторического кита, которому мал океан любой планеты. Летающий город, предназначенный для того, чтобы стать центром покорения нового мира – градом на холме, вокруг которого и разовьется вся остальная разумная жизнь.

Подавляющий.

Подчиняющий все и вся одним своим присутствием.

Выполняя стандартную программу, «Рыбка» облетела корабль и пошла по расширяющейся спирали, фиксируя местность в максимальном разрешении. Колонисты явно успели капитально обустроиться – вокруг выплавленного зачем-то «цирка» поставлен типовой город из стандартного комплекта материалов, перевозимых кораблем. Вон на окраине хорошо узнаваемый длинный прямоугольник цеха печати, где наверняка в круглосуточном режиме принтеры штамповали стройдетали, медикаменты, конструкции жилых домиков, оружие и многое другое.

А затем что-то произошло. Город был давно и безнадежно мертв. Точнее установить датировку, просто глядя на экран, конечно, было нельзя, но и «давно» вполне хватало.

– «Рыбка» сигналит, что город мертв. – Банев остановил запись, погонял ее, ища следующий фрагмент, на этот раз почему-то вручную.

Впрочем, стало ясно почему, как только он снова пустил запись. Теперь снимал комплекс регистрации «Снегиря» – стандартного костюма для высадки на планетах с предположительно агрессивной средой, который был любимым оборудованием научных экспедиций лет уже сто. На картинку накладывались основные показатели датчиков костюма, и Михеев, всмотревшись в них, понял, что перед ним человек опытный, спокойный, собранный. Город под серо-желтым нездоровым небом тонул в сухой пыли.

– Авдеенко, можете вернуться на пару шагов и повернуться налево, – очень четко и спокойно спросил кто-то, и Михеев даже не сразу понял, что это голос из записи, настолько безмолвно шла картинка.

Михеев почувствовал, как напряглись Стас и Кейко. Да и он сам ожидал чего-то… Чего? «Чего-то жуткого, выворачивающего наизнанку», – сказал он себе. Поскольку то, что показывал сейчас Банев, имело отношение к объекту «Фенрир». А все, что связано с объектом «Фенрир», в итоге так или иначе выворачивало реальность наизнанку.

Но не было там ничего страшного. Просто во всем городе, в каждом его здании, в том, как сел корабль-ковчег, смутно чувствовалась какая-то неправильность. Она ощущалась, но не определялась сознанием, и от этого как раз и делалось нехорошо. Город тонул в пыли. Черный зев ближайшего к Авдеенко подъезда был больше чем по щиколотку засыпан сухим летучим песком. Раз они начали строить вокруг корабля, который сам по себе был городом, значит, дела у них поначалу шли довольно неплохо. Начал расползаться во все стороны посад, значит, они расширяли ареал присутствия.

Значит, были ресурсы. Какие? Пустыня вокруг. Песок, да и тот какой-то неправильный, и этот мертвый город с кораблем посередине песчаного ничто.

Неведомый Авдеенко тем временем бесстрашно вошел в темный подъезд, «Снегирь» тут же дал подходящее случаю освещение. Планировка дома была типичной для дешевых многоквартирников Старой Земли эпохи Первого Исхода – две ступени к лестничной площадке, на этаже четыре квартиры, по левой стене кабинка тесного, максимум на троих человек, лифта. Правее от входа – лестница на второй этаж. Пустая.

Двери всех квартир отчего-то открыты. Не выбиты, не распахнуты в панике, а именно аккуратно открыты. Михеев и сам не мог понять, почему он так подумал, но казалось ему, что так все и было – обитатели спокойно открывали двери и выходили, один за другим, непонятно куда и зачем, оставляя двери открытыми – почему? «Они знали, что не вернутся, но это было неважно», – ответил себе Михеев.

– Очень много чего-то… нечеловеческого, – сказала вдруг Кейко. Она внимательно вглядывалась в экран, закусив нижнюю губу, и была сейчас похожа на девочку-отличницу, которая очень хочет пятерку, но не уверена в ответе. Но и не ответить не может – отличница же.

Банев только дернул щекой и ничего не ответил.

Спустя несколько минут, в течение которых Авдеенко пересекал площадку, осматривал пустые квартиры и поднимался по лестнице на второй этаж, они все увидели сами. Они все были там – жильцы дома. Почти сросшиеся, слившиеся в мумифицированную массу, залитые прозрачным гелем, почти незаметным, затвердевшим до каменного состояния – это выяснил осторожный Авдеенко, выпустивший простенького, но надежного походного фамильяра, который царапнул своими коготками по невидимой поверхности. Коготки цокнули, визгнули и прочертили в геле хорошо видные, но неглубокие царапины.

– Забор материала произведен, – отрапортовал очевидное Авдеенко. Фамильяр уже вскарабкался по плечу «Снегиря» и спрятался в карман-анализатор.

Отвердевшее прозрачное вещество лишь на первый взгляд беспорядочно облепило жильцов. Нет, если присмотреться, оно заключало каждого в кокон, а между собой соединяло тонкими пластинчатыми перемычками. Мумии сидели на ступенях рядами почему-то вытянув перед собой руки и задрав головы. Высохшие запрокинутые к низкому потолку черепа, обтянутые коричнево-желтой кожей, вытянутые руки, намертво запечатанные неопознанным пока что веществом. И все это соединено в противоестественную систему, от которой выворачивает разум, белые волнообразные потеки тянутся по лестнице, невидимый Авдеенко осторожно перешагивает через сидящих, поднимается, видит новые неподвижные ряды и дышит тяжелее. Ненамного, но тяжелее – показатели остаются в зеленой зоне, но ползут вверх, к желтой.

Прозрачная… смола, что ли? Словом, она так и ползет по лестнице, и, следуя за ней, разведчик выходит на крышу. Здесь он видит прилепленный к крыше желтоватый цилиндр.

Сидящий на диване Стас подается вперед. Кейко остается неподвижной, но Михеев чувствует ее напряжение.

Да, чем-то похоже на те цилиндры «Мертвого мира». Не они, но общность принципов? Технологий? Есть что-то неуловимо их роднящее.

– Авдеенко, оставайтесь на месте, за вами выслан транспорт, – прерывает мертвящую тишину незнакомый голос.

– Что случилось, Белов? – спрашивает Авдеенко.

– Головачев что-то обнаружил на корабле, требует бросить всех разведчиков на прочесывание внутренних помещений. Взволнован.

– Белов, Авдеенко, прекращайте засорять эфир, – вклинивается третий голос, чуть раздраженный. Но раздражение, скорее, от напряжения, Михеев хорошо знает это состояние.

В поле зрения появляется компактная толстенькая тушка «Бегемота», из бока которого вырастает хоботок захвата. Авдеенко оборачивается, камера мажет по прозрачному боку транспортника так, что внизу мерещится непонятное движение. В тесном нутре «Бегемота» никто этого не видит. Темнота, неразборчивые шумы, приглушенный свет. Кто-то в сине-белом «Снегире» машет Авдеенко.

Банев начинает проматывать, ищет нужный фрагмент. Стас с Кейко пользуются минутой, чтобы попить. А Михеев чувствует все большую опустошенность. Перед глазами серые мертвые коленки и запах залитых дождем джунглей.

Михеев. Дурные сны

– Операции даю кодовое название «Объект “Фенрир“», – Михеев говорил коротко и сухо.

– Почему «Фенрир»-то? – хмыкнул Йонге.

Михеев не стал отвечать, времени было очень мало – Йонге был слишком заметной фигурой, не надо, чтобы их сейчас видели вместе. Только потом, уже расставшись с Йонге, он подумал: «А почему, действительно, Фенрир?» Он привык доверять своему подсознанию, слишком хорошо его учили: ничто не происходит просто так, если какое-то слово пришло тебе в голову, осознай его значение, размотай цепочку ассоциаций, возможно, найдешь что-то интересное.

Почему не Уроборос? Змей, пожирающий самое себя? Нет, не то. Этот – жадный и в то же время терпеливый, готовый ждать с разинутой пастью столько, сколько нужно. Ненасытный. Пожирающий все и вся, гибнущий, но возрождающийся вместе с миром. Один из творцов непрерывной гибели мира.

Волк. Не змей – волк. Почему-то этот образ стоял у него перед глазами, когда он смотрел на почерневший в пламени пожара дом Йонге. Маленький такой, очень милый домик, в котором Йонге любил прятаться от всех и в одиночестве читать старые детективные романы, до которых был великий охотник.

* * *

Корабль успели обжить, превратить в город. Видимо, группа, в составе которой прибыл Авдеенко со своим невидимым напарником, была последней, поскольку кто-то в «Снегире» с яркими красными полосами на рукавах отправил его обследовать средние уровни, нижние уже взяли на себя разбившиеся на двойки отряды Строцкого и Ярайнена.

Корабль-город уходил ввысь титаническими ярусами террас и балконов, нависающих над овальной площадкой размером с центральную площадь крупного средневекового города Старой Земли. В узких закруглениях овалов Авдеенко увидел украшенные вычурной не то резьбой, не то литьем ворота, тоже гигантские. Отсюда было не рассмотреть, а приближать он не стал. Они были оплетены черно-сизыми – лианами? Кабелями? Словом, что-то явно не предусмотренное первоначальной конструкцией оплетало, словно запечатывало, ворота и уползало в чрево корабля.

Только теперь Михеев обратил внимание на то, что Авдеенко, наверное, заметил сразу – тянущиеся повсюду прозрачные, черные, сизые и неимоверно пыльные нити, лианы, кабели, провода – да как их еще назвать? Все они уходили в разных направлениях, сливались в тоскливом хаосе, но за всем этим проступал нечеловеческий тягостный порядок.

Михеев заметил краем глаза, что Кейко зябко передернула плечами. «Да, девочка, ты действительно хорошо чувствуешь, даже по картинке уловила неправильность того, что происходило на корабле».

Авдеенко тем временем неторопливо поднимался вдоль ярусов. Видимо, встал на пластину левитатора и решил сэкономить время, сразу поднявшись к своему уровню по сквозному «колодцу» корабля. Михееву даже через экран передавалась давящая атмосфера корабля, и, видимо, Авдеенко тоже ее почувствовал, поскольку спросил в неправильно молчащий эфир:

– Что там у вас? – не уточняя у кого – у вас. И кто-то ему ответил:

– Мячи запустили. Летают. Регистрируют.

Разведчиков словно прорвало, в эфир пошли короткие, сдержанные, но полные тревоги реплики:

– На моем ярусе обнаружил три скопления. Люди. Залиты какой-то субстанцией, которая превращается в нити или подобие проводов-лиан, они тянутся куда-то по потолку, крепление непонятно.

– На моем ярусе пять скоплений. Это только вокруг колодца, послал мячи в коридоры. Двигаюсь с максимальной осторожностью.

Михеев понял, что стискивает бокал и осторожно поставил его на стол. Он знал, что увидит Авдеенко, понимал, что и зачем показывает им Банев, но все равно едва сдержался, когда пучок лиан-проводов мигнул недобрым желтым светом, а темная масса в углу холла вздрогнула, шевельнулась, и от этого движения в воздух поднялось облачко серой пыли.

* * *

Банев остановил проектор.

– Эвакуация была стремительной, но очень четко организованной, потерь не было, никто не пострадал. Остальное я передам вам лишь на словах, поскольку никакого официального подтверждения произошедшего в информаториях нет. Почему так – отдельная тема. Я беседовал с начальником экспедиции, доктором Тадеушем Залесским. Разговор получился долгим и трудным, он не очень любит вспоминать эту экспедицию, и я его понимаю.

Банев коротко и сухо рассказал, что случилось после. С командой Залесскому действительно повезло, а команде – с Залесским. Поэтому хорошо сработавшиеся звенья, страхуя друг друга, а то и прикрывая огнем из «василисков», добрались до транспортных модулей и отбыли на корабль. А Залесский смотрел на экраны и кусал губу, видя, как наливаются недобрым светом пучки проводов-лиан, как быстро и грамотно отступают группы, как слетает пыль с темных нагромождений и делается текучим, превращается обратно в гель то, что покрывало эти нагромождения, и на лужицах геля формируются какие-то округлые образования, из них вырастают тонкие, едва видимые усики, удлиняются и тянутся к людям. К его, Залесского, людям!

Наверное, их спасла эта замедленная реакция геля. Двигайся он чуть быстрей, и кто-то точно вляпался бы. И что было бы тогда… Он, Залесский, даже думать о том не хотел. Больше всего его беспокоила группа Виноградова – они не были десантниками, а были специалистами по эпохе Первого Исхода, технологиям и психологии того времени. Десантников-разведчиков было с ними всего трое, как раз для обеспечения эвакуации на случай «а вдруг». И конечно же, именно они двинулись прямиком к центру корабля, сразу выйдя на то, что сам Виноградов назвал магистральным кабелем.

Всего их было шестеро. Они шли, посматривая на потолок, по которому тянулся кабель, заглядывали в каюты, вернее, уже квартиры, давно обжитые, кое-где соединенные в целые анфилады, откуда выходили пыльные лианы, вливавшиеся в центральный кабель. И везде было одно и то же. Темные пыльные массы из тел, залитых прозрачным гелем, каждый в своем коконе, иссохшие мумии, навечно застывшие в неестественных, нечеловеческих позах. Попадались и одиночки. Они сидели на ступенях переходов, на кроватях с истлевшими одеялами, просто на полу, запрокинув головы, распахнув черные провалы ртов, навечно запечатанные в прозрачные коконы, которые соединялись между собой пластинками натеков.

За эту группу пан Тадеуш, как все называли его в экспедиции, отчего-то переживал сильнее всего.

«Они нашли, видимо, центральный информационный зал, – страдальчески морща нос, рассказал Баневу Залесский, – и я видел, так ясно видел на мониторе что-то такое… Вроде постамента, в нем выемка, мне показалось, это древний интерфейс, еще не бионический. С контактной пластиной – сенсорной, кажется? Не помню, как правильно, – развел он руками, – на нем лежал серый прямоугольный брусок. А рядом в закрытом прозрачной крышкой… хранилище?.. лежал еще один, такой же».

Залесский среагировал на движение раньше тех, кто был в зале, и тем самым спас их. На мониторе он заметил шевеление коконов в той стороне, где стояли кресла с мумиями операторов, и не раздумывая рявкнул: «Срочная эвакуация!», одновременно вдавливая тревожную кнопку общего оповещения на пульте.

Десантники не подвели: взяв ученых под белы рученьки, шустро рванули к выходу по медленно пробуждающемуся от не-смерти к не-жизни кораблю. Они бежали, не обращая внимание на раскрытые двери кают-квартир, наливавшихся мертвенно-белым свечением. Кто-то вышел им навстречу из одной такой двери, его сшибли, и он угловато накренился – очень прямой, люди так не падают, – но не упал, дернулся, словно его подхватила неведомая сила. И Залесский понял, что мумия эта так и движется в своем прозрачном гелевом коконе, а держит его нить, уходящая вверх, сливающаяся с другими в толстый магистральный кабель.

Исследовательские группы успели покинуть корабль до того, как лужицы геля превратились в ручейки и запечатали выходы.

– Эвакуировались в спешке, и одну ошибку Залесский сделал. Он не сразу приказал избавиться от любых предметов, найденных на планете и собранных в качестве археологических находок. Их было немного, и ситуацию исправили оперативно, но вскоре после старта произошли события, которые определили, – Банев кашлянул, – мое решение.

Он устал. Да и все остальные тоже. Они сидели не первый час, и уже понятно было, чего хочет Банев, но все ждали, когда он скажет сам – ясно, четко и определенно.

– Потом запись с камер оказалась безнадежно испорченной. Не только она, но на эту запись Залесский обратил особое внимание. Он не стал никому сообщать о своих подозрениях, но следующие двое суток непрерывно отсматривал корабельные камеры, чем привел капитана Вандерхузе в тихое бешенство. Так ничего и не уловил толком. По окончании рейса, поскольку ничего нештатного не произошло, служебные записи очистили, так что просмотреть их я не могу, – развел руками Банев. – Теперь к делу. У меня есть серьезные основания считать, что минимум один экземпляр того, что известно как объект «Фенрир», вывезли с планеты. Контейнер невелик, примерно с коробку конфет. Насколько можно понять, в неактивном состоянии он не испускает никаких сигналов и излучений. Так что спрятать его на корабле, а затем провести в личных вещах не так уж сложно. Я должен знать, так ли это. Если да, то объект необходимо изъять у того, кто им сейчас владеет. Если тревога ложная – убедиться в этом на сто процентов. Лучше на двести.

Теперь он снова был собран и деловит, он был в своей стихии и понимал, что делать, какие протоколы задействовать и задачи ставить.

– Каков наш статус? – спросил Михеев и поморщился от того, с какой же легкостью возвращалось то, что он так тщательно в себе вытравливал. Даже построение фраз, термины, все сразу вспомнил. Но главное – то, что за этим стоит. Холодное бесчувствие охотника, готового взять след.

– Всегда и везде лучше говорить правду. – Банев наконец устало опустился в кресло, сдавил руками виски. Но минуту спустя потянулся через стол, протягивая кристаллы с записями и служебными документами. – Вы специальная группа экспертов, привлеченных службой безопасности для инспекции исследовательских групп, станций и иных объектов с целью сбора и систематизации информации, позволяющей повысить степень безопасности объектов. Доступно?

– Абсолютно. И звучит настолько же зубодробительно, – сказал Михеев, а Кейко хихикнула.

– На, – Банев подтолкнул кристаллы к Михееву, – изучи записи отдельно. Потом сам обсудишь с командой.

– Кстати, а что случилось с планетой после того, как отбыла экспедиция Залесского-Вандерхаузе? – поинтересовался Михеев.

Банев мило улыбнулся:

– Пока ты там в горних высях любовался своим Биврестом, служба работала. Хотя, если честно, все это произошло еще до того, как я начал связывать воедино разрозненные факты.

«Как интересно он оговаривается раз за разом, – подумал Михеев. – Он все время говорит “я”, можно подумать, что все это он готовил в одиночку». И тут же внимательно посмотрел на Банева. И тот, кажется, понял этот взгляд. Вот же… Он действительно работал в одиночку, а значить это могло лишь одно – старый мудрый Банев боялся утечки.

– Служба действовала точно по протоколу, и как только проанализировала сообщение экспедиции, к планете выслали автономного берсерка Глубокой очистки.

Михеев позволил себе нагло присвистнуть. Гигантские, непроглядно черные «бруски» с максимально специализированным интеллектом, несущие на борту сверхтяжелые дезинтеграторы, были рассредоточены по всей Сфере разума и обычно висели в дремоте около какой-нибудь звезды, под завязку накачиваясь энергией. Их вызывали крайне редко, и в девяти случаях из десяти это было связано с необратимым вредом, нанесенным мирам во время Первого Исхода. Михеев хорошо помнил невероятно загаженный, совершенно пустой мир, заваленный хлопьями черного невесомого снега, от прикосновения к которому у людей слезала кожа, и они умирали, харкая кровью, в течение получаса. Не помогало ничего. Кто-то принес «черный снег» на подошве скафандра, и эта дрянь пережила даже полное обеззараживание.

Если решили использовать берсерка сейчас, значит, кто-то, скорее всего Залесский как начальник экспедиции, упомянул в докладе о возможной угрозе высшего уровня. Замечательно и совершенно оправданно, но сейчас их «группа инспекторов» лишилась возможности побывать на месте событий.

– Как я понимаю, экспедиция уже расформирована, – Михеев был невероятно вежлив и вкрадчив, – каждый отправился по своим делам, и нам предстоит носиться по всему освоенному Внеземелью, разыскивая кого-то неизвестного. Причем нет совершенно никаких подтверждений тому, что объект «Фенрир» оттуда вывезли, а если и вывезли, то именно кто-то из этой пятерки. Я ничего не упустил?

Банев его стараний не оценил, брюзгливо ответив:

– Вы правы. Совершенно правы. Поэтому если других предложений нет, берите материалы, изучайте, и завтра продолжим. Жду ваших соображений по очередности поисков, необходимому оборудованию и… Михеев, ты сам знаешь, что надо делать.

«Конечно, – подумал Михеев, – я все знаю».

Глава 4. Портреты в интерьере

«Меконг» загрузили всем необходимым для работы в режиме максимальной автономности. Банев попытался было сказать, что маршрут будет пролегать по более-менее освоенной части Сферы разума, если верить информации о местах отбытия участников «злосчастной пятерки», как в сердцах он обозвал ее. Михеев даже слушать не стал, сказав, что Банев закоснел и утратил связь с практикой оперативной работы. Банев попытался было взвиться, однако обычно молчаливый земледел коротко и веско сказал: «Идешь на день, запасись на неделю», – и в утробу «Меконга» полился поток необходимых компонентов для изготовления всего, что может потребоваться, и самого оборудования, включая запасную линию формовки. Увидев запрос на нее, Банев только взялся руками за лысую голову и пробормотал: «Я знал, на что шел». Михеев же сочувственно похлопал его по плечу.

Наконец, подготовка была закончена. Михеев потребовал общего сбора и, когда все расселись, занял место перед столом с проекционной системой. Кейко показалось, что перед ней возник древний тяжелый танк. Оживший и даже пытающийся быть дружелюбным, но танк. Тяжелый.

– Скажи джинну, чтоб мне откликался, – попросил танк Банева.

Начальник службы отдал приказ, и Михеев положил на стол прозрачную пластину инфокристалла. Пластина, видимо, была запрограммирована на автоматическое воспроизведение – в воздухе сразу же повисли пять подписанных голопортретов.

– Итак, вот вам вся пятерка. – Михеев взял лежавшее на столе стило, показал на изображения. – Коротко о каждом. Для начала – трое ученых. Все трое ксенопсихологи, причем не кабинетные. Алексей Комнин – специалист по гуманоидным культурам младшего цикла, участник программы «Скрытый контакт», параллельно изучал влияние машинных технологий на социум периода Первого Исхода. Интересно и, по идее, перспективно.

У Комнина было вытянутое сухое лицо с резкими чертами, нос с хорошо заметной горбинкой, темные волосы. Стрижка короткая, очень простая. На Кейко он произвел впечатление закрытого, безгранично преданного любимому делу человека, о чем она не преминула сказать. Михеев отметил ее реплику коротким одобрительным кивком и продолжил:

– Николай Федоров – профессор Московского университета Старой Земли, специалист по метацивилизациям, то есть Старшим сущностям, участник трех попыток контакта, проходил курс глубокой наладки личности…

– Это что же такое с ним случилось? – удивился Стас.

Михеев вывел несколько строк справочного текста.

– Ах, вот оно что, участник «контакта Апокалипсиса». Ничего удивительного. Горячий сторонник идей школы «русского неокосмизма», – он хмыкнул, – и «взрывного прогресса». Интересные ребята, попортившие немало крови Научному совету и службе безопасности. Тоже, знаете ли, по всем параметрам подходит.

Лицо у Федорова было открытым, простоватым, и выглядел он молодым и несерьезным на первый взгляд, что и подметила Кейко.

– Теперь третий. Олаф Сигурдссон, специализация «туннельщики» и другие древние роевые цивилизации, их миграции и взаимодействие с традиционными обществами. Участвовал в миссиях «Магма» и «Пылающий остров».

– А вот он дипломат, – всмотрелась в лицо Сигурдссона Кейко, – тоже, как и Комнин, закрытый, но в отличие от него изображает душу компании. Не потому что скрывает что-то, а считает, что людям так с ним легче.

Лицо у специалиста по «туннельщикам» и правда было открытое, серые глаза смотрели прямо, в них виделся затаенный смех, он едва заметно улыбался. Действительно, душа компании.

– Всех троих, заметим, отличает определенная скрытность, а также радикальность научных взглядов и приверженность делу. Разумеется, ничего предосудительного в этом нет, наш Стас, к примеру, ряду этих параметров вполне отвечает.

Стас вскинулся было на диване, Михеев остановил его движением руки. Но еще до этого Кейко мягко положила свою ладонь ему на предплечье, и земледел, недовольно сопя, промолчал.

– Так вот, ничего предосудительного, но если бы я начинал поиски и отбирал бы для первой волны опросов, – интересно, почему Михеев не сказал «допросов», это же куда больше соответствует истине, – то искал бы именно таких.

«И допрашивая их, смотрел бы, нет ли в окружении специалистов такого же уровня, но куда более тихих», – добавил про себя Михеев, однако вслух ничего не сказал.

– Теперь о десантниках, то есть силовом обеспечении. Впрочем, все мы тут люди опытные и понимаем, что считать квалифицированного космодесантника, работающего в научной экспедиции, просто «мышцами» группы – непростительная глупость. Так? – Он обвел всех взглядом.

Впрочем, больше Михеев говорил для себя. Была у него такая манера, быстро ожившая, – он любил проверять свои выводы и логические цепочки, выступая перед небольшой аудиторией. Обязательно небольшой, критически настроенной, но доброжелательной.

– Итак, Сергей Бескровный, мастер-десантник, специализация – обеспечение физической безопасности при высадке в особо сложных условиях. То есть он специализируется как раз на безопасности бестолковых ученых, которые лезут очертя голову туда, куда лезть никак не следует. В двойке был вторым номером.

Спокойное лицо без ярких запоминающихся черт. Серо-голубые глаза. Пожалуй, единственное, что притягивает взгляд, и человек это знает.

– Он идеальный «второй номер», – говорит Кейко, – но не из-за безынициативности. У него очень сильно развито чувство опасности и инстинкт самосохранения. Поэтому в работе ему нужен ведущий, который будет здраво оценивать его ощущения. Как я понимаю, такой ведущий у него есть.

– В точку, – показал стилом Михеев, – Мирослав Цой. Старший мастер-десантник, специализация – обеспечение физической безопасности при высадке в особо сложных условиях. А также спасательные операции. Участвовал в эвакуации станции «Белое безмолвие», операции «Лиловый шар» и ряде других. Известен, как мастер нестандартных решений и выживания в условиях вынужденной автономности, включая нахождение в условиях среды повышенной агрессивности. Считался талисманом экспедиции. Бескровный работает с ним в паре уже десять с лишним лет, что говорит о многом.

Мирослав был полной противоположностью своего «второго номера». В его лицо хотелось всматриваться, пытаться понять, как же получилось, что в нем настолько гармонично сплелись славянские и азиатские черты: высокий лоб, черные как смоль волосы, подстриженные по моде космодесанта «ежиком», высокие скулы и румянец во всю щеку. Глаза непроницаемо-черные, до такой степени, что не видно зрачка. От этого складывалось очень странное впечатление – не сразу поймешь, куда он смотрит.

– Он лидер, – не раздумывая, говорит Кейко, – и не только в паре, но и во всей пятерке. Слушали именно его, хотя, конечно, действовали по плану, разработанному учеными. Но все, что касалось тактики, конкретного хода операции, решал он. Это очень сильный человек. Он эмпат. Я права? – спросила она Банева.

«Интересно, почему Банева, а не меня?» – подумал Михеев, глядя, как Банев молча кивает.

– Итак, вот она, наша пятерка. Разрабатываем сначала ее, дальше действуем по обстоятельствам. Но начнем мы не с них. И даже не с визита к руководителю экспедиции, если он понадобится.

Банев изобразил всем своим видом непонимание, и тогда Михеев вывел на экран еще один голопортрет.

– Я хочу проконсультироваться с ним. Знакомьтесь, если кто не знает, Петр Александрович Попов.

Михеев увеличил портрет. Петр Александрович был худ, костист, имел почти закрывающие глаза иссиня-черные, как у Цоя, волосы, обтянутые коричневой кожей скулы и худой острый нос, нависавший над верхней губой, словно клюв хищной птицы. Чисто выбритый клиновидный подбородок упрямо выдвинут вперед. И в выражении лица, и в самой позе Попова было что-то неправильное и вместе с тем притягательное, что заставляло пристально вглядываться в портрет, стараясь эту самую неправильность найти.

Банев всмотрелся в голограмму. Человек явно выступал перед кем-то, что-то показывал на большом визоре, в этот момент его и поймала камера. Корпус развернут, рука поднята, но глаза смотрят вперед, ноги тоже и при этом чуть согнуты, другая рука заведена за спину и слегка отведена, отчего создается впечатление, что фотограф ухватил его во время выполнения сложного балетного па.

– Путник. Зачем он тебе? – спросил Банев Михеева и тут же хлопнул себя по лбу. – Конечно же! Ты думаешь…

– Шанс небольшой, но он есть, – пожал плечами Михеев, – во всяком случае, в прежние времена я бы начал именно так.

– Может быть, уважаемые старшие сочтут возможным приникнуть нам к глубинам своей мудрости? – кротко осведомился Стас.

Впервые за все время знакомства с Михеевым он был не в форме. Хотя все равно что-то форменное в его костюме было: серо-стальная рубашка без рукавов с воротником-стойкой, застегнутая на все пуговицы, легкие свободные брюки на оттенок темнее рубашки, такие же туфли на мягкой подошве. Глядя на сухие крепкие мышцы рук, Михеев решил, что Стас выглядит как спортсмен-многоборец, прибывший на межсистемные соревнования. Кстати, надо будет поинтересоваться, не выступает ли он на самом деле. Как-то он этот момент упустил, а может ведь пригодиться.

– Что вы знаете о Петре Александровиче Попове? – спросил он в пространство между Кейко и Стасом.

Земледел посмотрел на девушку, словно ожидая разрешения, и та, в самом деле, чуть заметно кивнула. Вот так-так.

– Крупнейший ксенопсихолог. Насколько я знаю, очень почтенного возраста, – начал Стас неуверенно, – и единственный человек, воспитанный негуманоидной цивилизацией. Собственно, это все, – пожал он плечами, – честно говоря, ксенопсихология очень далека от моих интересов, так что знаю только общедоступное, обрывки новостей. Словом, извините, не готов по данному вопросу.

– Действительно, он тот самый выживший ребенок с корабля волонтеров Дальней Разведки. И действительно, кто-то его воспитал. Хотя «воспитал» – не совсем подходящее слово, а какие слова подобрать, только боги и звезды знают. Словом, кто-то дал ему возможность выжить, развить определенные навыки и умения. Кто, зачем, почему – так и осталось, по сути, загадкой. Одно время носились с идеей получить из него идеального контактера и выйти на прямой контакт с «воспитателями», но ни черта не вышло.

Михеев отпил из стакана, одобрительно кивнул и продолжил:

– Попов получил нечеловеческий в прямом смысле опыт детства и юности, камеры зафиксировали использование нехарактерных для человека способностей и моделей поведения, очень своеобразное восприятие окружающей среды – попросту говоря, кажется, он в детстве летал. Или перемещался по воздуху с помощью приспособления, которое экспедиция так и не сумела идентифицировать. Установить контакт с теми, кто его спас и воспитал, человечество так и не смогло, а Попов, хотя прямо этому и не препятствовал, всячески уклонялся. Причем настолько умело, что опытные ксенопсихологи поняли это лишь много лет спустя. А Попов, чью фамилию затем взял Петр Александрович, так и не понял до конца своих дней.

– И все же, почему именно Попов? – спросил Стас.

– Вы осознали, кем он стал? – спросил Михеев.

Кейко и Стас одинаково, как ученики, признающие свое незнание перед строгим учителем, покачали головами.

– Умницы. Хотя бы сознаётесь, – вздохнул Михеев. – Тогда маленькое лирическое отступление. Мы с вами будем заниматься тем, что называется решением творческой задачи. То есть задачи с неформализованными вводными, неясными ресурсами для решения и отсутствием единственно правильного решения. Уяснили?

Теперь кивают, уже хорошо. Михеев добавил металла в голос:

– А это значит, что, получив любую, вообще любую информацию, которую вы считаете полезной для решения задачи, вы обязаны строить то, что в мое время называлось полем возможных связей. Лично я называл это полем возможных интересов. Теперь, скажите, что отличает объект «Фенрир»?

Кейко подняла руку:

– У него нечеловеческие логика и мотивы поведения, если можно говорить о мотивах.

Михеев одобрительно кивнул и поднял бровь.

– Еще? – теперь он смотрел на Стаса.

Земледел поерзал на диване. «Да, отличником он никогда не был, – подумал Михеев, – может, оно и к лучшему. Отличники обязательно нужны, но для других задач».

– А еще создали его люди, – буркнул Стас.

Очень недовольно буркнул. К этому объекту, который он, честно говоря, так и не понимал до конца, Светлов испытывал смесь брезгливости, страха и ненависти. Ему претила сама мысль о том, что эту дрянь создали люди. Но он был профессиональным земледелом, он умел и любил решать творческие задачи, и Михеев эту жилку в нем увидел. Ухватился за нее еще там, на Энтее, когда умирал в прикрученной вопреки всем инструкциям к выдранному из «Замка» медикологическому комплексу, а Стас плакал от бессилия и гнал вездеход к узлу связи.

– Точно. Ну, теперь поняли? – Он обвел свою команду взглядом.

Команда преданно поедала его глазами. Кажется, и Банев тоже. Ну, или прикидывался.

– К кому может обратиться за консультацией человек, в распоряжение которого попала технология, обладающая нечеловеческим интеллектом, судя по всему, осознающая себя и созданная людьми?

Стас побарабанил пальцами по подлокотнику:

– Надо спрашивать не только о тех, кто бывал у него в последнее время. А, скажем, за последние лет пять.

«Парень может пойти далеко. И совсем не в терраморфинге», – решил Михеев и указал на него стилом:

– Правильно мыслишь. На эту тему нам надо будет его очень осторожно вывести. Тут нам потребуешься ты, Кейко. – Не дожидаясь вопроса девушки, он объяснил: – Ты эмпат. Твоя задача и с ним, и с другими нашими собеседниками – ловить тончайшие оттенки их эмоций, интерпретировать и, – он широко улыбнулся, – импровизировать, ставя их в такую ситуацию, чтобы они сами говорили то, что нам нужно.

– Ну и задачи вы ставите, старший, – она совершенно по-русски почесала в затылке.

– Легкой жизни никто не обещал.

Михеев ощутил пристальный взгляд, но не стал смотреть в ответ. Он и так знал, что его сверлит взглядом Банев. Старый усталый Банев, который вызвал его потому, что боится признаться самому себе в своем самом сильном страхе – в том, что у него в службе безопасности может быть «крот». Ведь то, что объект «Фенрир» исчез, означало одно: в этом мире, ради создания которого навсегда измарали свои души Банев, Михеев и другие «посмертники», продолжило жить то, что они поклялись искоренить. Бурные, часто злые, но такие честные научные споры вдруг обернулись секретной операцией, хорошо подготовленной, глубоко законспирированной. И первый этап неизвестные успешно провернули, а сейчас готовятся к следующему. Чертовски мрачной и опасной была эта операция, даже будь у ее организаторов самые светлые цели. «Твою ж мать», – молча выдохнул Михеев и сбился, забыв, о чем говорил. Не веря самому себе, перевел взгляд на Банева. Неужели он думает о том же, что и я?

– Старшие, вы действительно считаете, что Попова могут убить? – В наступившей мертвой тишине срывающийся голос Кейко показался очень громким.

Михеев на мгновение смешался. Что ей ответить? Что он сам именно так и поступил в том, старом мире? И был готов к тому, что и с ним могут поступить так же, потому и выжил? Перед глазами поплыла лента шоссе – пустого, еще темного, солнце даже не встало, рассвет едва обозначился светлой полоской на горизонте. На обочине стоит электрокар бизнес-класса, и он, Михеев, тщательно протирает в салоне все поверхности, которых мог случайно коснуться, а в багажнике лежит труп хозяина машины, который дружелюбно болтал с Михеевым, а потом достал пистолет и хотел выстрелить тому в голову. Михеев ждал этого – слишком уж любезен был собеседник, слишком конфиденциальную и неприятную работу выполнил Михеев для его начальства. И, не дожидаясь, когда водитель полностью распрямит руку, он коротким движением ткнул его под нижнюю челюсть сложенными клювом пальцами. Человек хрюкнул и закатил глаза. Михеев аккуратно перехватил руль и вырулил на обочину. Как им объяснить все это?

– Понимаешь ли, Кейко, мы со старшим Михеевым застали еще тот, старый мир, который очень сильно отличается от этого, в котором мы теперь живем. И весь наш опыт оттуда, из того мира. Мы просто не можем не рассматривать даже такие, откровенно мерзкие варианты, – неожиданно мягко ответил Банев.

Стас смотрел на старших очень спокойно и внимательно, но было в его взгляде что-то, что заставило Михеева опустить глаза, а Кейко отсесть подальше на диване.

«Вот вам и первый урок, – думал Михеев. – В мире есть то, чего, кажется, быть не может». Скорее всего, он перестраховывается, и ничего подобного с Поповым не случится. Но он выпустил эту гаденькую мысль в реальность, и теперь она навсегда застрянет в душах Кейко и Стаса, которые не могли ослушаться старших и пришли к ним на помощь. Честные и открытые. Верящие в то, что мир вокруг них такой же.

Старшие в ответ отравили их души. И отравят еще не раз. И ни на минуту не усомнятся в своем решении, ведь на кону – целый мир. Тот, ради которого они творили вещи, что и в голову не придут нормальному человеку. Оправдывая это тем, что в новом мире такого не будет никогда.

Но не он ли снова притащил в этот мир то, от чего хотел его избавить? Боги и звезды, будет ли этот яд целительным?

Глава 5. И погас свет

Отчего-то Михеев думал, что консенсус-реал «Меконга» будет выдержан в азиатском стиле, и готовился сесть, скрестив ноги, на циновке, вдыхать резкие тревожные запахи великой реки, слушать тихое шуршание рисовой бумаги. Сам корабль, наверное, предстанет в виде пожилого вьетнамца в просторной серой пижаме и обязательной конусовидной шляпе, с крохотной чашечкой зеленого чая в руках.

А тут в камине тихо потрескивали сосновые поленья, а за панорамным окном бревенчатого дома падали огромные хлопья голубоватого снега. На дальней от окна стене медитативно колыхались отсветы северного сияния, настолько яркие и необычные, что Михеев не выдержал – подошел к прозрачной стене, засмотрелся. В ночном небе плыли две луны: одна бело-серебристая, вторая насыщенно-голубая. Вдаль уходила бескрайняя снежная равнина, которую окаймляла уходящая в обе стороны стена черного леса, а на самом горизонте взмывали в небо гигантские лезвия горных пиков.

Михеев осмотрелся. Он первым из экипажа подключился к консенсус-реалу, но рассчитывал, что «Меконг» уже будет здесь.

Скрипнула дверь, в комнату вошел, потирая руки, рослый широкоплечий человек в свитере с высоким воротом, свободных брюках и тяжелых ботинках, какие любят носить туристы и горноспасатели. Был он светловолос, бородат и сероглаз. В глазах прятались смешинки. Протянув руку, он сказал:

– Решил дать вам время полюбоваться видом. Это Вальхалла – одна из моих любимых планет. Рядом с ней я появился, в системе Вальхаллы меня учили летать.

– Интересно, почему же тогда «Меконг»? – протянул руку в ответ Михеев.

– В знак уважения конструктору Минь Хо. Ему было приятно, а я не возражал. Еще мне нравится смотреть, как удивляются пилоты и пассажиры, впервые попадающие ко мне… А вот и остальные члены экипажа, – «Меконг» обернулся к скрипнувшей двери.

Кейко непривычно широко улыбнулась светловолосому викингу, и Михеев подумал, что это хороший знак. Стас же оценил габариты аватара и, тихонько хмыкнув, протянул руку. Когда все расселись в удобные кресла вокруг низенького журнального столика, Михеев поднялся и, сунув руки в карманы, качнулся с носка на пятку. Он думал, с чего начать. Испытывал давно забытый, как ему казалось, вытравленный, охотничий азарт, предвкушение схватки.

Проклятье, чертовы предки не зря говорили, что единственная стоящая охота – это охота на человека. Ему не впервой переступать через принципы, да и были ли они когда-нибудь?

Михеев. Дурные сны

Беллингартен врал. Он знал, что Михеев это знает. И Михеев знал, что Беллингартен это знает. И врал в ответ. Он нравился Михееву. Это чистая правда.

Беллингартен существовал в том же мире, что и Михеев. Мире полутонов, приглушенного освещения, мягких теней и тканей, удобных костюмов и тихого позвякивания льда в бокалах. Мире, где нет черного и белого, абсолютного добра и абсолютного непримиримого зла. Здесь действовали совершенно иные законы.

Михеев слушал Беллингартена и считывал то, что он говорил на самом деле. Тщательно прятал правду в неотличимой от истины лжи, конструировал фразы так, чтобы собеседник понял истинный смысл ответа, но никак не мог это использовать против нанимателя Михеева. Каждый из них хорошо делал свою работу, которая состояла в том, чтобы донести до другой стороны действительные условия и пожелания нанимателей. Донести так, чтобы те, кто мог услышать разговор, не смогли бы использовать слова в своих интересах. А такие люди, конечно же, всегда находятся. И единственный способ страховки – врать друг другу, тщательно пряча правду в нагромождении очень красивой и очень правдоподобной лжи.

Именно поэтому Михееву удалось тогда ввернуть несколько фраз, которые Беллингартен посчитал прикрытием, оберткой и обронил в ответ несколько таких же незначащих замечаний, среди которых было и название заштатного агентства недвижимости.

Позднее Михеев именно через него вышел на адрес подпольной лаборатории, которая готовила обкатку нового конструкта на фокус-группе где-то в вечно сонной и вечно залитой кровью балканской глубинке. Он хорошо помнил последствия предыдущего испытания в Москве, не зря кликбайтеры окрестили его «Красным Новым годом», смотреть на залитый кровью после той жуткой давки «Детский мир» было достаточно неприятно. Тогда конструкт удалось перехватить, и маркетинговый искин, решивший превратить посетителей «Детского мира» в паству божества потребления, осел где-то в недрах Особой Еврокомиссии. А информация ушла не только в комиссию. Нет, не только, и лишь этим Михеев оправдывал свои действия. Теперь конструкт всплывал вновь, и это Михееву не нравилось.

* * *

– Я знаю, что вас полностью ввели в курс дела, – обратился Михеев к «Меконгу», – но все же спрошу, нужны ли вам дополнительные разъяснения по поставленной задаче и нашим полномочиям.

– Старший Банев проинструктировал меня максимально подробно, – пожал плечами викинг. – Не думаю, что вы меня чем-то удивите. Но если будут вопросы, непременно задам.

– Вот и отлично, – потер руки Михеев, – тогда давайте обсудим наше поведение при встрече с почтенным Петром Александровичем. Для начала познакомимся с местом его обитания, это даст нам определенное понимание его психологического облика, желаний и стремлений. А когда понимаешь, чем живет и дышит человек, всегда проще с ним разговаривать.

– Ему надо сказать правду, – пожала плечами Кейко, – не говоря того, что старший Банев просил не разглашать без необходимости.

«Меконг» дождался, когда Кейко договорит, и подвесил в центре столика голоэкран, на который вывел потрясающей красоты зимний пейзаж. Михеев невольно перевел взгляд на снежное поле, расстелившееся за окном дома. Корабль перехватил его взгляд и кивнул.

– Все правильно, пилот, я его решил заранее подстроить, чтобы вам было легче адаптироваться.

Пейзаж за окном и правда напоминал место жительства Попова. Михеев хмыкнул и подумал, что с выбором корабля не ошибся. Недаром просил подобрать того, кто уже ходил в дальние рейсы и вместе с пилотами бывал во внештатных ситуациях. Творческий подход – это хорошо.

Попов жил в одном из домов научного поселка-лаборатории, давным-давно выращенного на землеподобной планете, которая отличалась от старой Земли более суровым климатом. Потому ее и приспособили для размещения автоматизированных заводов и создания научно-творческой заповедной зоны «Зимний лес». Как следовало из справки, обитатели «Зимнего леса» специализировались на теоретических разработках и экспериментах по апробации вариантов контакта с негуманоидными разумами при помощи специально разработанных реал-конструктов. Разумеется, непременным условием таких экспериментов была абсолютная изолированность конструктов от мировой Сети. Следили за этим строго, для чего на орбите планеты висело аж три спутника-глушилки.

Выглядел же поселок как картинка из старой зимней сказки: бревенчатые домики соединялись резными мостиками, украшенные затейливой резьбой теремки с широкими террасами-гульбищами, укрытыми «крышами» силовых полей, спускались по склону древней, пологой, заросшей синими елями горы прямо в густой лес, засыпанный вековым снегом. Над всем этим великолепием висело низкое оранжевое светило, а из-за лесного окоема выглядывали два обращенных друг к другу серпа местных лун.

– Вот дом Попова, – подсветил «Меконг» небольшой, уютный на вид домик в самом конце склона.

Крышу домика покрывала плотная снежная шапка, сам он стоял среди елей, которые, казалось, поглаживали его своими огромными пушистыми лапами. От двери к лесу вела хорошо утоптанная расчищенная тропа, а на нижних ветвях деревьев Михеев углядел развешенные птичьи кормушки.

– Конечно, не зная человека, сказать что-то сложно, но картинка очень спокойная и уравновешенная. Думаю, что здесь живет человек, глубоко увлеченный своим делом, но не ушедший от мира, а скорее доброжелательно за ним наблюдающий. И старающийся его поддержать, чем может. – Кейко тоже заметила кормушки.

– Как будем с ним говорить? – задал главный вопрос Михеев. И загадал, кто первым откликнется.

Кейко и Стас переглянулись, причем Кейко, не скрываясь, озадаченно подняла бровь. Стас молча кивнул.

Похоже, молодежь уже сама задумалась и сделала какие-то свои выводы. И роли тоже распределила: Кейко озвучивает идеи, получает обратную связь и, если что, критику, а Стас наблюдает и в случае необходимости подключается в роли тяжелой артиллерии. Михеев думал, что все будет наоборот, поскольку Кейко эмпат и, по идее, наблюдать сподручнее ей. Но и у него, старого черта, рефлексы проснулись моментально: грамотно вывел на подсветку ролей и просчитал расклад в спокойной обстановке. Значит, проще будет в боевой.

И тут он увидел, как улыбается, глядя на него, Кейко. Спокойно и доброжелательно.

«Вот же, черти. А я точно старый дурак. Это ж они меня просчитали и раскололи. Интересно, заранее договаривались или так быстро спелись?»

– Мы думаем, что говорить надо как можно более открыто, – чуть растягивая слова, задумчиво произнесла Кейко и вдруг обратилась к «Меконгу»: – Кстати, а можно попросить зеленого чая? Или тут полагается хлестать ячменное пиво из рогов какой-нибудь несчастной скотинки?

Викинг улыбнулся:

– Могу пиво из рога организовать, но и хороший чай сделаем по всем правилам.

Столик раскрылся, и из его глубин выехал изящный, древний на вид японский чайный набор. Кейко вежливо спросила Михеева, не хочет ли старший чаю. Старший хотел, как и Стас. Корабль же демонстративно воздел руку, и, сопровождаемый тихим, но очень внушительным раскатом грома, в ней образовался вместительный, окованный темным серебром рог. Явственно запахло ячменным пивом.

– Позер, – негромко, но отчетливо сказал Михеев.

Викинг учтиво поклонился, подняв рог.

– Вернемся к задаче, – сделав глоток чая, напомнил Стас. – Кейко, продолжай, пожалуйста.

– Да, так вот. Предлагаем говорить совершенно открыто, но не называть конкретных имен. Мы действительно команда инспекции службы обеспечения безопасности. Проверяем соблюдение правил безопасности научных изысканий, соблюдение законов Ефремова в этот перечень, безусловно, входит. Поэтому решили проконсультироваться у известного и авторитетного специалиста по пограничным областям ксенопсихологии, не интересовался ли кто-нибудь потенциально опасными разработками и теоретическими задачами.

– Мне кажется, чем проще, тем лучше, – сказал Стас.

– Да, все очень просто и изящно. Что ответим, если спросит, почему этим занимаются не штатные сотрудники Банева? – обратился к команде Михеев.

Теперь первым заговорил Стас:

– Служба достаточно загружена текущими делами, а сфера интересов нашей инспекции скорее теоретическая. Банев не считает, что возможна серьезная и непосредственная угроза, поэтому решил привлечь специалистов из других областей, свободных в данный момент.

– Вариант хороший, но проработка недостаточная, – заявил Михеев. – Здесь тоже играем в открытую. Нас привлекли как раз потому, что мы не безопасники. Баневу нужен свежий, незашоренный взгляд людей, которые так или иначе сталкивались с опасностью и умеют ее распознать.

В ответ все кивнули.

* * *

Конечно же, сразу к Петру Александровичу не попали. Нет, безусловно, он моментально согласился их принять – «Меконг» отправил запрос по всем правилам. Попова позвали к видеофону. Он предстал перед Михеевым странно безвозрастным: все такой же черноволосый, как на своем старом снимке, ни малейших признаков седины, ни единой морщины, ничуть не изменившееся костистое лицо, одновременно внимательный и отстраненный взгляд и мимика, которая поначалу вызвала оторопь, настолько она не совпадала со словами и интонациями.

Но как только вместительный транспортный бот «Меконга» сел, поднимая облака мягкого пушистого снега, и с тихим шорохом открыл мембрану пассажирского выхода, его окружили обитатели поселка. И повлекли в зал собраний Общинного терема, как гордо отрекомендовал расписной красно-коричнево-сине-белый теремок высокий дородный мужчина в роскошной шубе из синтет-меха.

– Суварин Владислав Яковлевич, руководитель группы Института теоретической ксенопсихологии, – представился он, протягивая широкую ухоженную ладонь.

Рукопожатие оказалось крепким, но не напоказ, голос – глубоким, богатым, но без начальственного нажима. Без барства, как определил про себя Михеев. Он всматривался во встречающих, и, да, конечно, Попов был здесь. Стоял позади остальных, смотрел внимательно, чуть отвернув и как-то очень неудобно наклонив голову. Михеев его узнал сразу, хотя ксенопсихолог довольно сильно отличался от своих портретов и голозаписей. Был он меньше, тоньше, суше и как-то изломанней, словно старая потемневшая ветка закаменевшего пустынного дерева. Стоял он на снегу в черной рубашке без рукавов, с необычным орнаментом по воротнику-стойке, и мягких широких шароварах, темно-серых, с жемчужным отливом. Кажется, босой. Одежда ему очень шла, и весь он был какой-то очень ловкий и естественный, но естественность эта была не совсем человеческой и заставляла Михеева напряженно ловить каждую его реакцию.

Хотя, судя по поведению остальных обитателей научного поселка, они к Попову давно уже привыкли.

– Идемте в терем, гости дорогие, – возвысил голос Владислав Яковлевич, приобнимая Стаса и Кейко за плечи, – это у нас и кают-кампания, и клуб, и общая гостиная. О цели вашего визита мы наслышаны, но жаждем общения и вестей из большого мира. Тем более не каждый день видишь легенду.

Михеев тяжело вздохнул и решил, что молчание – золото.

* * *

Уважаемый Владислав Яковлевич искренне интересовался новостями Сферы разума, обитатели поселка его столь же искренне поддерживали, но уже спустя пятнадцать минут Михеев обнаружил, что в тереме идет ожесточенный спор между все тем же Сувариным и молодым человеком с точеным профилем и светлыми волосами, забранными в высокий хвост. Широкие плечи хвостатого блондина обтягивал тонкий черный свитер с неброским рисунком, выгодно подчеркивавший его рельефную мускулатуру. Остальные обитатели обступили стол и подавали оживленные реплики, расколовшись на два лагеря. Спор явно был старым, вспыхнул не первый раз, но накала не потерял.

Михеев отошел от стола и сел в удобное кресло, самое место которому было в старой дворянской усадьбе. Мыслителю в таком хорошо сидеть, смотреть на огонь в камине, и чтобы за окном мороз и искрящийся в лунном свете снег. Мороз и снег наличествовали, с усадьбой и мыслителем было несколько сложнее.

Стас и Кейко находились в самой гуще спорщиков, обитатели «Зимнего леса» сгрудились вокруг них и вырваться не было никакой возможности. Кейко послала шефу умоляющий взгляд, но Михеев лишь многозначительно поднял бровь, мол, выпутывайтесь сами, с местным гостеприимством шутки плохи. Впрочем, Кейко тут же вслушалась в чью-то реплику и явно навострила уши.

– …Не просто проблема взаимопонимания! Это старая как мир проблема взаимопонимания с тем, чей опыт кардинально отличается от имеющегося у других участников контакта и выходит за рамки их имеющегося опыта!

– Но ведь опыт может расширяться, мы постоянно развиваемся и получаем новый. Почему нельзя приходить ко взаимопониманию постепенно, по мере получения нового опыта? – заговорила Кейко. Негромко, но при первых звуках ее голоса все умолкли.

«Сирена, как есть сирена», – с глубоким удовлетворением подумал Михеев, наблюдая за взрывом голосов вокруг стола.

– Ха-ха! Наивный позитивистский практицизм! – возвысил дребезжащий тенорок некто субтильный и курносый.

– Вы бы постеснялись, Михаил Фаддеич, девушка пять минут как узнала о проблематике «большого поиска», а уже нащупывает верный путь! – потряс пальцем со стальным кольцом Старого университета смуглокожий бородач в пестром пончо.

Михеев покосился на кресло, стоявшее наискосок от него. Павлов устроился в нем сразу же, как только вся честная компания ввалилась в терем. Он свернулся в какой-то совершенно невозможной асане, увидев которую адепты йоги зарыдали бы от зависти, упер босую – он все-таки был бос – ногу в гладкий деревянный подлокотник, просунув под коленом руки, на колено положил бритый острый подбородок и застыл. Со стороны поза была напряженной, Михееву казалось, что сейчас скрытая пружина не выдержит, распрямится и Попов вылетит из кресла, размахивая руками и ногами, как тряпичная кукла. Но тот, видимо, ни малейшего неудобства не испытывал и следил за разговором со спокойным, чуть отстраненным интересом.

Михеев решил, что время пришло, и обратился к нему:

– Петр Александрович, пока молодежь бушует, можете объяснить мне, из-за чего весь сыр-бор?

Он осторожно переставил кресло поближе к Попову, а тот скосил на него глаз и поудобнее устроил подбородок на колене. Михеев уже решил, что ответа не будет, и думал, переходить ли к другому, менее изящному варианту знакомства, как ксенопсихолог заговорил. Говорил он тоже странно, почти не разжимая губ, но и голос, и дикция были очень четкими, только… странными. Черт, до чего избитое уже словечко, но по-другому и не скажешь об этом человеке.

– Вы же прибыли по заданию службы обеспечения безопасности. – Попов не то спрашивал, не то утверждал: голос звучал не механически, а так, словно он говорил на незнакомом языке, который изучил в совершенстве, но почти им не пользовался, отчего не уверен, где надо ставить ударение и какое слово выделять интонационно.

– Да, это так, – кивнул Михеев, – и в первую очередь, чтобы поговорить с вами, но все это вполне может подождать. Дискуссия явно увлекла всех участников, и даже мои юные коллеги втянулись, а я, честно говоря, не понимаю, из-за чего столь бурные эмоции.

– Из-за разницы подходов к методикам возможного контакта с принципиально иными разумами, у которых количество точек соприкосновения с нашей реальностью минимально.

Похоже, Попов решил в ответ пожать плечами. Во всяком случае Михеев так оценил эту волну плавных движений.

– Так… давайте предположим, что я вообще ничего не понимаю, тем более это недалеко от истины. Как вы знаете, первый параграф инструкции Дальней разведки гласит, что при обнаружении минимальных следов разумной жизни либо, – тут он закрыл глаза, цитируя по памяти: – «любых иных следов как физического, так и информационного, а также какого-либо иного происхождения пилоту Дальней разведки надлежит незамедлительно покинуть область исследования и известить обо всех существенных обстоятельствах произошедшего службу Дальней разведки в минимально возможные сроки». Иными словами, даже если мне просто покажется, что обнаруженный мною любой, подчеркиваю, любой объект имеет хотя бы гипотетическое отношение к разумным существам, мне надлежит на цыпочках исчезнуть. Поэтому, сами понимаете, проблематика установления контакта с негуманоидными цивилизациями от меня довольно далека.

Попов снова скосил глаз:

– Объясните, что нужно «безопасникам» от «Зимнего леса»?

Потрясающая манера вести диалог, решил Михеев, чувствуя, как просыпаются старые ухватки и привычки. Попов отвечал вопросом на вопрос, намеренно сбивая собеседника. Прощупывал, надеясь получить информацию, чтобы решить, что говорить самому, а что не стоит. Интересно, с чего это осторожничал почтенный доктор ксенопсихологии?

– Пилот, не хочу отвлекать от увлекательной беседы, – заговорщицки прошептал в ухо Михееву «Меконг», – но если я правильно понимаю, в этом сказочном домике собралось все население поселка. Так?

Михеев обвел взглядом просторную горницу. Да, народу прибыло. Кто-то прислушивался к спору у стола. Небольшая компания крепких ребят в светло-серых комбинезонах – похоже, технари – выдернула Стаса из-за стола и сейчас его напористо допрашивала, Стас оживленно отвечал. Кейко – где? А, вот, все там же, ее просто заслонили спины спорщиков.

– Похоже на то, а что?

Михеев почувствовал подзабытый холодок в груди. Как будто оттуда что-то вынули, и теперь из черной, очень холодной пустоты дует противный, едва слышно завывающий ветер. Черт побери, до чего не вовремя.

Попов отреагировал на встречу совершенно не так, как рассчитывал Михеев. Такое ощущение, что он ее ждал. Не совсем так – скорее, предполагал, и сейчас присматривается к нему, Михееву, и одновременно к своим ощущениям.

– Регистрирую очень странные полевые возмущения в районе горной вершины, где находится местный энергокомплекс и станция связи. Не могу определить источник возмущения, – отрапортовал «Меконг».

– Подключиться к системе контроля можешь?

– Да, но это, мягко говоря, не слишком этично по отношению…

– Даю прямой приказ, принимаю на себя ответственность. Подключайся. Регистрируй все, во всех возможных диапазонах.

С этими словами Михеев поднялся с кресла, выискивая взглядом Суварина. Вот он, шубу скинул, навис над столом, густым басом объясняет присутствующим, что эффект китайской комнаты сильно преувеличен, но, безусловно, надо понимать, что коммуникация между принципиально разными разумами… Интересно, но слушать некогда.

– Владислав Яковлевич, – поднял Михеев руку, привлекая внимание ученого.

Все вокруг казалось очень ярким и четким, но при этом странно искаженным, будто он смотрел на происходящее сквозь очень чистую и прозрачную воду в солнечный день. Вот Суварин медленно поднимает голову, вот он смотрит на него, но еще не видит и не совсем понимает, он еще весь в споре. Вот очень мягким пружинистым движением разворачивает себя из кресла Попов, он уже на ногах…

«Какие у него узкие и маленькие ступни, – некстати думает Михеев, – а “Меконг” все еще не сказал ничего нового, и, наверное, я просто старый паникер, который впадает в маразм, проваливается в прошлое, цепляется за то, что навеки исчезло».

Михеев. Дурные сны

За окном плыл невыносимо жаркий август, Европа плавилась от невыносимого зноя. Ветер гнал мимо стеклянной стены крохотной виллы, спрятавшейся среди засыхающих деревьев с ломкой листвой, дрожащий, втекавший в легкие жидким стеклом воздух.

Кабинет заполняла комфортная прохлада. Михеев стоял в углу, смотрел на книжные полки, мочил губы в хорошем – он даже выразительно поднял бровь, сделав первый крохотный глоток, – виски и ждал, когда хозяин виллы заговорит. Он был уже стар, официально отошел от дел и сам не очень понимал, каким образом в его кабинете оказался этот широкоплечий обманчиво неброский европеец. Просто европеец, такие встречаются нечасто, но они есть – живут везде и нигде, пока наконец не стирают о ночные границы и утренние перелеты последние признаки индивидуальности.

– И все же, господин Свонсон, – снова крохотный глоток, – расскажите подробнее, с какого момента вы решили ликвидировать свои активы в компании Advanced Research LTD и вложить их в такие старомодные вещи, как оружие и продовольствие?

Сейчас он думает: «Много ли мне известно об Advanced Research? Знаю ли я о полигонах в Восточной Европе и Южной Азии? Знаю, знаю. Был я там. Теперь мне надо понять, что же испугало тебя до такой степени, что ты решился выйти из игры».

Свонсон катал по столу ручку. Естественно, Montblanc. Конечно же, перьевая. Ограниченная серия.

Несмотря на ослепляющую и оглушающую жару за окном, кабинет хозяина тонул в уютных тенях. Была в нем хорошая такая основательность, негромкая, солидная и удобная, как вон тот коричневый кожаный диван с чуть потертой спинкой. Видно, что хозяин на нем и сидит, и прилечь не прочь, когда время есть. И лампа у дивана стоит не по прихоти дизайнера, а потому что хозяину так нравится. Такую основательность и возможность пользоваться тем, что тебе удобно, а не тем, что престижно и модно, дают только очень большие и очень старые деньги.

Седой, грузный, очень прямой, Свонсон дальнозорко отодвинул от глаз на вытянутую руку древний Vertu в титановом корпусе, ткнул в кнопки набора:

– Йохан, будьте добры, ко мне никого не впускать, ни с кем не соединять.

Аккуратно положил телефон на стол рядом с ежедневником в кожаной обложке, припечатал столешницу крепкими ладонями в старческих пигментных пятнах и очень отчетливо сказал:

– Я испугался.

Его прорвало. Свонсон не очень понимал, что такое Особая Еврокомиссия, это не понимал до конца никто. Михеев умело пользовался хитросплетениями евросоюзной бюрократии, создавая себе имидж, и это удалось в полной мере. Умело вброшенная информация о разрушенной репутации старых семейств, неожиданной кончине недосягаемого для правосудия главы картеля, вдруг принятые по протекции Комиссии поправки в законодательство, от которых у «зеленых» и их покровителей случились корчи… Везде можно найти нужные ходы.

Свонсон говорил. Михеев слушал и потихоньку сжимал в руке стакан, пока не понял, что сейчас его раздавит.

Свонсон испугался того, что увидел, а еще больше – того, что понял. А он был очень стар и умен, хорошо знал правила бизнеса и понимал, что в конкурентных войнах можно все, если это окупается. Важное уточнение: окупается в долгосрочной перспективе.

Черт побери, его предки рубили неграм руки и потом спали совершенно спокойно – нужна была норма прибыли, рентабельность превыше всего. Но то, что затеяли эти… показали ему серый брусок даже без разъемов – какая-то хитрая система подключения, сугубо локальное воздействие, и еще куча умных слов. Она, эта штука… этот конструкт творил такие вещи, которые выходят за рамки человеческих взаимоотношений. И компаний тоже – за компаниями всегда стоят люди, а значит, можно договориться. Но теперь появляется новая сила, которая лишь прикидывается орудием в рыночной войне. Свонсон решил, что в этом он участвовать не хочет.

Михеев обернулся к окну, желая задать следующий вопрос, тот, ради которого он сюда и пришел. И вдруг увидел, как на виллу налетает прозрачно-оранжевый вал. Очень медленно, бесшумно, будто сделанная из полиэтилена, вогнулась стеклянная стена, лопнула, и комнату затопил нестерпимый жар. Михеева спасло только то, что он успел не раздумывая прыгнуть прямо в дверь. Его вынесло в коридор, и он, не останавливаясь, покатился, чувствуя, как за ним несется стена пламени.

* * *

Дверь скрипнула и захлопнулась. За столом как-то сразу затихли, головы повернулись на звук – в глазах непонимание, у кого-то даже раздражение, что можно понять: оторвали от интересного спора, да еще и с новыми людьми!

– Владислав Яковлевич, – повторил Михеев, стараясь говорить как можно спокойнее, – скажите, где в вашем чудесном поселке самое безопасное место, чтобы пересидеть, скажем, серьезную бурю?

Несмотря на некоторую театральность образа Суварин оказался руководителем толковым и авторитетным.

– Нижний ярус, сектор работы с конструктами. Полная изоляция, автономная энергосистема…

– Достаточно, всех туда, – прервал его Михеев.

– Регистрирую нарастание полевой активности в районе вершины горы. Энергокомплекс испытывает серьезные перегрузки, перехватить управление не удается, – бесстрастным протокольным голосом рапортовал «Меконг». – Судя по всему, на комплекс производится не только полевое, но и механическое воздействие.

– В смысле? – Михеев глянул в сторону стола. Его вмешательство не требовалось, техники в серых комбинезонах под руководством Стаса уже вовсю ломали входную дверь. Которая внезапно оказалась заперта.

Женщина средних лет, еще минуту назад горячо вещавшая что-то о «надморальных комплексах универсалий», стояла с неудержимо дрожащей нижней губой, схватив себя рукой за ворот. Кейко подошла, взяла ее за руку, мягко что-то сказала, и женщина сразу успокоилась.

– В смысле, там кто-то крушит аппаратуру, – ответил корабль голосом викинга.

– Кстати, хорошо бы узнать, кто запер снаружи дверь, – сказал Михеев. – Сколько у нас времени?

– Две, может, три минуты. Я пытаюсь тормозить распространение постороннего сигнала, но не знаю, сколько продержусь. Мои системы тоже атакуют.

Вот это номер… Воздействовать на корабль класса «Меконга» можно было лишь теоретически, они, как и корабли Дальней разведки, уже не были просто транспортом или служебными организмами. Это были соратники и союзники, члены славного братства Внеземелья, полноценные личности. Их нельзя было просто «сломать», как компьютеры древности.

– Излучение, полевые помехи? – спросил Михеев.

Ответ не расслышал, поскольку кто-то в очередной раз с грохотом врезался в дверь. Кто ж просил ее с такой точностью стилизовать под дверь древнерусского княжьего терема? И кто решил, что в тереме дверь была из толстенной дубовой доски?!

– Пилот, быстрее!

Дверь трещала, но не поддавалась. Ее не то приперли чем-то тяжелым, не то заклинили. Биоэнергетическая система не реагировала.

От надвигающейся смерти их отделяла только стеклянная стена. Небо было ослепительно голубым. Солнце – апельсиновым, от чего снег янтарно искрился, и это было совершенно не по-земному, но удивительно уютно. И лес на склоне казался таким невероятно безмятежным, что Михеев даже не сразу понял, что значит бело-янтарный цветок, бесшумно распустившийся на вершине горы.

– Пилот, энергоустановка взорвалась, – отрапортовал «Меконг». – Лавина идет к вам.

Михеев разогнался и молча врезался в дверь. Наконец, она все же не выдержала. Михеев встал по одну сторону, Стас уже стоял по другую. Они выталкивали обитателей поселка одного за другим. Кейко попробовала что-то сказать, остаться, Стас коротко рявкнул и выкинул ее в коридор.

И ежесекундно они посматривали на снежную стену. Самым страшным и нереальным было безмолвие, с которым снежная масса неслась вниз. Она неумолимо ломилась сквозь лес, выворачивая с корнем деревья, и превращала их в тараны, которые вот-вот обрушатся на стены терема. Сверху наискосок, перечеркивая искрящийся снег и жуткую бело-янтарную стену, упала тень, к стене придвинулась серо-голубоватая чешуйчатая плоскость.

– Пилот, я посадил бот в упор к стене, это хоть как-то смягчит удар. – «Меконг» был все так же спокоен. – Но бот может повредить, и тогда связь с вами нарушится.

– Спасателей вызвал? – Михеев уже бежал по коридору, за ним громыхали ботинки Стаса.

– Конечно, они уже подняли все наличные суда и пустили к вам «сенбернаров», вам надо продержаться до их прихода. И, пилот, будьте осторожны, на камерах системы безопасности зафиксирован человек, заперевший дверь снаружи.

– Человек? Откуда он мог взяться, все внутри были?

– Недостаточно данных для ответа…

Сзади глухо ухнуло и заскрежетало.

– Быстрее, быстрее! – Суварин стоял у открытого люка и махал рукой.

Михеев прыгнул, задержался на долю секунды в люке на руках, нащупал ступеньку лестницы, перехватился, соскользнул. За ним столь же стремительно слетел по лестнице Стас, и лишь потом Суварин, который нестерпимо долго возился, завинчивая механический штурвал. Снаружи глухо застонало дерево, что-то завизжало, затряслось, донесся глухой рокот. Мигнул и погас свет.

Глава 6. Разговоры и тени

– Пробой реальности, – сказал Попов в темноте.

Он был совсем рядом. Михеев чувствовал его присутствие, его не совсем человеческий запах, его странное – сухое, как от биомеха, – тепло. И отчего-то казалось, что сейчас, во тьме, Попов меняется, вытягивается, бескостно изгибается, глядит на людей откуда-то сверху, как глядели на далекой планете чьи-то неведомые гигантские… что?

В старых отчетах говорилось о лентах или же псевдостеблях, поднимавшихся на огромную высоту, которую так и не удалось точно измерить при контактах людей с маленьким тогда Поповым – единственным человеком на планете, для обитания людей в общем-то слабо приспособленной. А не удалось определить размеры этих серых лент потому, что так и не установили, откуда именно ленты-усы-антенны появлялись.

– Осторожно, прикройте глаза, я запущу фонарь, – сказал Стас, и Михеев тут же сощурился.

К низкому потолку всплыл теплый золотистый шарик портативного фонаря.

– Если еще у кого-то есть, пока не будите, – попросил Стас, – пусть будет в запасе на всякий случай.

«Это он сказал, конечно, правильно, – подумал Михеев. – Значит, он, как и положено настоящему земледелу, уже просчитал все крайние варианты, включая обрушение здания, при котором светляка раздавит. Ну тогда и нам несладко придется».

Михеев осмотрел помещение. Обширный, расходящийся трапецией зал, дальняя сторона теряется в тенях. Вдоль стен – комплексы управления, неактивные сейчас стойки голоэкранов, на пультах – ленты реал-коннекторов. Конечно, тонкую настройку и экспериментальное погружение проводить можно только с ними. По залу в беспорядке (впрочем, в беспорядке ли) расставлены удобные мягкие кресла и низенькие столики с пластинами информаториев, в столешницах – углубления для инфокристаллов. Мощные, надо сказать, столики: судя по углублениям, в каждом автономный «Самоцвет», позволяющий действовать в режиме глубокого конструирования реала.

– Чем же вы, черт подери, тут занимаетесь? – пробормотал Михеев.

Никто не ответил.

– Что вы сказали о пробое реальности? – обернулся Михеев к ксенопсихологу.

Тот, конечно, не извивался и библейским змеем над людьми не нависал, однако уже облюбовал ближайшее кресло и заплелся там в немыслимую позу, от которой у Михеева немедленно заболела спина и свело скулы. Попов уже собрался ответить, но его прервал зычный голос Суварина:

– Друзья, внимание! Каждый обозначьтесь! Говорите имя и поднимайте руку, надо понять, все ли здесь.

– Олексин!

– Олард!

– Суза!

– Венгерова!

Люди поднимали руки, каждый, кто называл свою фамилию, безотчетно шагал поближе к Суварину, словно перешагивал некую невидимую черту, возвращался в мир живых с той серой полосы, где уже нет имен и прозвищ.

– Яшмаа!

– Исигуро!

Попов обозначил себя одним из первых, но подниматься с кресла не стал.

Михеев же внимательно следил за обитателями поселка, и в душе его крепло нехорошее предчувствие. Он не забыл своего вопроса, но решил, что дождется окончания переклички. Наконец голоса стихли.

– Я не слышал Лапиньша. Ингвар? Ингвар, ты тут? – Суварин даже привстал на цыпочки.

Люди заозирались, кто-то пошел вдоль дальней стены зала. Михеев же точно знал, что неведомого ему Ингвара Лапиньша они уже не найдут. Теперь понятно, кто закрыл снаружи дверь, непонятно только, почему не заблокировал и вход в этот зал. Не хватило времени? Или ему необходимо было непременно сделать что-то другое, не менее важное?

Но что? Что же такое ему требовалось сделать в последние минуты, когда лавина уже набирала ход, когда счет шел на секунды и надо было спасаться? Жертвовать собой? Нет, не тот человек.

Думай, Михеев, думай, что и почему делал бы ты в том, старом мире. И не забудь о Попове, который снова отрешенно смотрит во тьму, но все помнит и знает что-то такое, что тебе очень нужно узнать. Вот он узнаёт о прибытии инспекции. Видит что-то, что его настораживает. Или что-то слышит. Что его настораживает? Мы что-то не должны увидеть? Или узнать? Но мы хотели побывать здесь, только чтобы расспросить Попова. Потому что он крупнейший специалист по установлению контакта с негуманоидным разумом. И в курсе новейших разработок и технологий.

Технологий… Михеев почувствовал, что наткнулся на что-то важное. Что-то, что все они поначалу упустили. Что оправдывало это нелепое покушение со сходом лавины, оправдывало запертую дверь и то, что Попов назвал пробоем реальности.

Лапиньш живет и работает здесь – в центре, который занимается разработками методов контакта со Старшими сущностями. То есть негуманоидными существами. И не просто существами, а, по понятиям человечества, полноценными цивилизациями с принципиально иными по сравнению с людьми возможностями и установками.

«Михеев – ты идиот, – очень спокойно подумал он. – Ты же сам сообразил, что тот, кто решится утащить объект “Фенрир”, может обратиться к Попову за консультацией. Но где еще быть лаборантам “Сферы”, как не здесь, где они первыми смогут получить доступ ко всем передовым наработкам в самой интересной для них области? Но почему мне ни черта не сказал Банев? Неужели не проверял их? Быть того не может. Но его явно спугнуло именно наше появление. Он видел, как мы разговариваем с Поповым. Думал от меня что-то получить или… Задержать? Ликвидировать? Как собирались ликвидировать меня там, на Старой Земле, когда поняли, что я продолжу поиски».

– Стас, Кейко, – он коротко махнул им рукой.

Оба тут же оказались рядом. Сосредоточенно смотрели на него, не обращая внимания на взволнованный гомон в комнате.

– Значит так, людей успокоить, организовать, – Михеев посмотрел на Стаса, – как что делается, ты знаешь. Словом, жизнеобеспечение до подхода помощи на тебе. – Он перевел взгляд на девушку. – Кейко, осторожно выясни все что можно про этого Лапиньша. Он мне категорически не нравится. На этом все, есть замечания? – Он оглядел молодежь. Молодежь была спокойна и собрана. – Тогда действуйте.

Михеев ухватил мягкое кресло-каплю, придвинул ко все так же безучастно сидящему Попову.

– Говорите. Что вы сказали о пробое реальности?

Попов повернул голову, склонил ее к плечу – да как у него под таким углом шея выворачивается? – и слабо улыбнулся:

– Наконец вы задали правильный вопрос.

Он говорил монотонно, без остановки, и это было непривычно и заставляло напрягаться. Краем глаза Михеев отслеживал, как Стас собирает вокруг себя парней в серых комбинезонах, что-то говорит им, и те подзывают еще несколько человек, и Стас всем им что-то объясняет, после чего они по двое-трое расходятся по залу, внимательно осматривая пульты, шкафчики, тумбы, собирая инструменты, проверяя какие-то подключения.

«Молодец, – подумал он, – организовал сбор и учет инструментов и других ресурсов, которые помогут продержаться до подхода помощи или если придется пробиваться и выживать самим».

Михеев почувствовал, как под ложечкой засосало – представил себе, что что-то недоброе произошло с «Меконгом». Это, конечно, очень маловероятно, но…

– Поймите, – говорил Попов, – мы здесь занимаемся вещами, которые еще недавно человечество относило к области мифологии и субъективных процессов глубинных слоев человеческой психики, считало проявлением природных процессов. И вдруг оказалось, что во Вселенной действуют силы, разумные силы, деятельность которых мы этими самыми процессами ошибочно считали. И думали, что у них, это очень важно, нет и не может быть замыслов, порывов, стремления к результату и осознания того, что они порождают своими действиями некие процессы. Реальный масштаб изменения картины мира до сих пор понимают единицы, и у них от этого непрерывное головокружение, не все смогли выдержать. К счастью, у человечества в целом оказался мощнейший адаптационный механизм, оно не впало в самоуничижение перед могуществом Старших сущностей и не ударилось в паранойю. Знаете, – не без интонаций, а с какой-то своей неопределимой интонацией говорил он, – я думаю, что человечеству помогла как раз мифология, засевшая в архетипах, что отпечатались в памяти поколений. И сейчас мы будто бы нашли их – тех древних богов, которых видели в молниях, разрывающих небо, и вулканах, раздирающих землю. Хотя, – тут он коротко и как-то очень по-человечески засмеялся, – теперь я не уверен, что все дело только в молниях и вулканах. Но мы, до сих пор восхищенно глядящие на Старших, все еще воспринимающие Звездный тракт как некую абстракцию, мы уже пытаемся дотянуться до них. Идеи, которые человечество начинает превращать в технологии и процессы, бродили в головах наших предков задолго до того, как они всерьез задумались о том, что сами могут выйти в космос не только во снах и видениях. А сегодня Поля Воскрешения уже вышли из стадии не только теоретического эксперимента, но и прототипа.

Он замолчал. Выключился из реальности.

Михеев не мешал, ждал. Что-то очень важное нащупал сейчас Попов, что-то неожиданное для него самого, и Михеев это чувствовал обострившимся («Ты все же хищник, Михеев, хищник, и ничто это не изменит») чутьем. Он даже взгляд отвел – пусть ксенопсихолог думает спокойно, не надо на него смотреть, некоторые это чувствуют очень остро, и тогда мысль ломается, уходит.

Что там Кейко? Стоит, разговаривает, улыбается. И распространяет вокруг ауру спокойной деловитой доброжелательности. Перед ней средних лет мужчина в чуть растянутом на локтях свитере. Сосредоточенно морщит лоб, говорит, судя по движению губ, коротко и сухо. Эту способность моментально приходить в сосредоточенно-рабочее состояние, стремительно капсулировать стресс, он почуял в ней еще при первой встрече.

Сейчас, когда Попов заговорил о Старших сущностях и Звездном тракте, Михеев вдруг ощутил легкое покалывание в затылке. Обычно оно появлялось, когда вдруг фактики, обрывки несвязанной вроде бы информации становились похожими на части пазла. Еще непонятно, подойдут они друг к другу или нет, но уже есть осознание – надо их крутить дальше.

Ретроспектива 2. Кейко. Клинч

Михеев сидел на лавочке и кормил белок. Белки в Измайловском парке были толсты и наглы. Они забирались на колени, тыкались черными носами в ладони, тянули за пальцы – искали орехи. Михеев блаженно улыбался, вдыхал осенний воздух, раскрывал ладонь и с умилением смотрел, как белка суетливо утаскивает орех. Проследил, как зверек, выгибая спину, скачет среди берез. Раскинул руки вдоль спинки лавочки и, закрыв глаза, подставил лицо прозрачно-медовому осеннему солнцу. Солнце скрылось, дунул легкий, но пробирающий до костей ветерок. Михеев вздохнул.

– «Алконост», не тяни. Давай вызов.

Они с кораблем до сих пор так и не привыкли друг к другу, и Михеева иногда раздражала излишняя, как он считал, деликатность. Впрочем, честно признавался себе пилот, понять корабль можно. Будь ты хоть сто раз предназначен для симбиоза, но не каждый решится срастить свое сознание с «закромочником», который добровольно согласился уйти за пределы обитаемого космоса в дальнюю разведку на сотни лет. Тем более с Михеевым – одним из первых «закромочников», заставшим еще конец Эры Разобщения. И уж тем более понимая, насколько сроднился он с предыдущим своим кораблем, погибшим в попытке спасти пилота.

Так что пилот старательно гасил ростки раздражения, был с «Алконостом» безукоризненно вежлив и предупредителен, как с девушкой на первом свидании. Иногда он думал, что корабль это тоже должно раздражать.

Белка так и не добежала до березки, парк исчез, и Михеев повис в родной и уютной пустоте космоса. Левую часть сферы заливала жарко-оранжевым светом Лада V, почти прямо по курсу реал-система услужливо подсветила зеленым цель – базу Дальней разведки. До нее было почти двое суток хода на внутрисистемных движках, и Михеев успел удивиться – с чего это «Алконост» раньше времени выдернул его из парка?

Впрочем, тут же понял почему. В центральной части экрана развернулось окно нуль-пространственной связи, и на Михеева озабоченно посмотрел загорелый человек в серо-стальном костюме службы безопасности космоса.

– Здравствуй, Банев, – со вздохом сказал пилот.

Он хотел продолжить и издевательски сказать, что предавался сладкому ничегонеделанию. Белочек кормил.

– Я уже скинул «Алконосту» траектории, – перебил его Банев, – обрабатывайте. Ты вышел из нуль-пространства в разгар Большой гонки. И тут такое дело…

Банев заметил отсутствующий взгляд пилота, подернувшиеся белесой пленкой глаза – значит, уже считывает данные.

– Спортсмены, – с сарказмом сказал Михеев, – гонщики.

Спортсменов он недолюбливал.

Банев только громко сопел и смотрел то на пилота, то на оперативный дисплей системы Лады V, где ярко-красная точка фамильяр-бота неудержимо падала прямо в мохнатые языки пламени звезды с ласковым женским именем.

Большая гонка была гордостью всего сектора и ежегодной головной болью Банева. Каждый год в систему Лады V собирались фамильяр-пилоты не только сектора, но и Старых планет. Стартовали с поверхности крохотного, приютившегося на самой границе системы планетоида, который теперь иначе как Старт и не называли. А дальше начинался космический пинг-понг.

Фамильяр-боты были уменьшенными вариантами кораблей Дальней разведки. Соответственно, и ресурс у них был куда меньше, и сознание ботов по развитию было на уровне земной служебной собаки, очень сообразительной и преданной. Боты-стартеры были племенем независимым, гордым и свою связь с фамильярами доводили до совершенства, чем заслуженно гордились.

Тревогу Банева вызывало даже не то, что приходилось на время гонки тормозить движение на всех магистральных маршрутах системы. Гонку поддерживали самые разные службы и организации Сферы разума – именно потому, что работа с фамильяр-ботом требовала высочайших навыков эмпатии. В гонке участвовали лишь сильные тренированные эмпаты, которые все больше требовались человечеству по мере того, как в Сферу разума входили новые обитаемые миры. Потому правилами гонки допускалось управление только с помощью прямой связи пилот-фамильяр. Именно это было главной головной болью Банева.

За несколько дней до гонки начинали притормаживать все движение в системе. За день до гонки Банев развешивал во всех потенциально опасных точках системы спасательные катера, огораживал промышленные станции энергетическими сетями и садился перед тактическим дисплеем, грустно подперев щеку ладонью. Сидел, пил успокоительный травяной настой и обреченно ждал, что произойдет на этот раз.

– Он не успеет уйти, – спокойно сказал Михеев.

Банев скосил глаз на дисплей. Белая точка «Алконоста» уже изменила траекторию и скорость. Михеев и «Алконост» просчитывали варианты. Пилот и корабль ушли в консенсус-реал и сейчас стояли в центре огромного, полного свежей прохлады зала. Михеев развел руки, приближая участок карты, показал «Алконосту».

– Он собирался пройти вот так, – изящный девичий пальчик тронул голодисплей, прочерчивая зеленую пунктирную линию, – набрать ускорение, отталкиваясь от исследовательской станции «Замок», и, видишь, пройти впритирку к звезде. На выходе из поля тяготения думал врубить антигравы на полную, Лада бы сама его вытолкнула. Победа в кармане.

«Алконост» сделала полшага назад и встала, сложив руки на груди. Сегодня она вновь выбрала образ девушки – курносой, сероглазой и очень серьезной. Стояла, поглаживая кончиками пальцев шеврон Звездного флота на рукаве мешковатого комбинезона песочного цвета, и ждала, что скажет пилот. Михеев понимал, что «Алконост» наполовину озвучивает его собственные мысли, для того и нужен консенсус-реал, и что в объективной реальности не прошло и секунды, но все равно разгонял мысли, лихорадочно перебирал вариант за вариантом, буквально вбивая себя в трансовое состояние, благодаря которому удавалось приходить к тому, что Банев называл «невозможное решение».

Если бы не этот протуберанец. Если бы не внезапная активность звезды. Почему оплошали службы контроля? Ладно, неважно. Единственный вариант – догнать капсулу на маршевых движках, поймать и… что дальше?

– Мы не уйдем, Михеев, – пропела «Алконост», – я проанализировала разрастание протуберанца. Даже если я пойду перпендикулярно его плоскости сразу после захвата планера, нас заденет краем фронта. К тому же, судя по траектории, пилот и фамильяр запаниковали и потеряли время на ошибочных маневрах.

На экране зеленая линия рванула вверх и в сторону, на нее накатилась мягкая оранжевая волна.

– Михеев, – врезался голос Банева, вырывая из прохладного уютного зала, – они пытаются его перехватить!

Михеев мысленным усилием приблизил один из участков сферы, дал команду обозначить искусственные объекты. Рой голубоватых точек уплотнялся, менял направление – пилоты гнали фамильяров вдогонку за попавшим в беду товарищем. Забыв обо всем, объединялись в безнадежном рывке. «Они же эмпаты, – понял вдруг Михеев. – Пытаются дотянуться до товарища, объединиться с ним, дать силы и общий опыт. Коллективный консенсус-реал на бешеной скорости. Общая поддержка, слияние разумов». Михеева толкнуло изнутри, и реальность изменилась.

– Дай мне схему протуберанца. – Он ощутил давно забытый холодок в груди.

* * *

Он даже не видел перчатку. Ощутил дуновение воздуха и успел податься назад. Противник был на полголовы выше, быстрый и длиннорукий. Он расстреливал Михеева прямыми, гонял по рингу, и к концу первого раунда Михеев понял, что долго не продержится.

А во втором противник начал его раздергивать. Михеев видел это и даже просчитывал комбинации, но не успевал. Просто не успевал, пытался уйти назад и в стороны, но парень грамотно пользовался длиной рук и раз за разом завершал атаки тяжелыми прямыми в голову. Михеев снова шагнул назад, и соперник тут же влепил ему левый боковой на скачке.

– Михеев, клинчуй! Клинчуй, мать твою! – услышал он сквозь звон и, не раздумывая, закрыв голову перчатками, рванул вперед.

Ощутил, как прошел над головой правый боковой, и предплечьем врезался в грудь соперника. Выбросил вперед и вверх руки, связывая движение, длинно выдохнул. Выиграл целую секунду. Так… похоже, будем жить…

* * *

«Вот он, мохнатый жадный язык. Вот курс планера. Мы с тобой, милая, врубим маршевый вот тут, черт с ними, с правилами, и перехватим его здесь. Только пилоту надо изменить курс и тоже дать максимум».

Он ощутил волну удивленного молчаливого уважения. Корабль просчитал идею Михеева и оценил ее безумное изящество.

– А ты думала, – хмыкнул Михеев, – теперь, давай, строй нашу траекторию. Банев, – позвал он, – дай мне канал к гонщикам.

– Сделано.

Он подключился к каналу и заговорил:

– Всем пилотам фамильяр-ботов, здесь корабль Дальней разведки «Алконост». Мы уже скинули вам новые траектории – мою и бота КС-341. Включайтесь, поддерживайте пилота. Наш единственный шанс – пройти в самом тонком месте протуберанца на максимальной скорости. Для этого мне нужно, чтобы бот оказался в нужной точке точно в расчетное время. Вопросы есть? Вопросов нет. Пилот КС-341, здесь корабль Дальней разведки «Алконост». Начинаю маневр перехвата. Доложите о состоянии пилота и систем.

Михеев чувствовал, как набирает скорость «Алконост», как копится мощь в маршевых двигателях, готовясь вырваться по команде объединенного сознания пилота и корабля.

– Здесь пилот планера КС-341. – Боги и звезды, так это девчонка! Голос совсем детский, глубокий, грудной, но совсем ребенок же, кто ее в пилотскую капсулу пустил… Ну, хоть спокойна, насколько возможно. – Состояние штатное, данные получила, ложусь на новый курс.

– Девочка, послушай, – Михеев вдруг понял, что голос у него помягчел. От неожиданности он сбился и прокашлялся. – Ты сильный эмпат и хороший пилот. Тебе помогут друзья, они тоже замечательные пилоты. Ты только слушай меня и себя. Будем клинчевать.

– Термин незнаком, но смысл поняла. – Голос сосредоточенный и отстраненный, значит, остальные участники гонки уже с ней.

Да, вот он, зеленый клин на мониторе. Куда они лезут?

– Гонка, отставить сближение, оставаться на границе уверенного контакта! – рявкнул Михеев и на всякий случай уточнил: – Будем липнуть к противнику и пробивать его с минимальной дистанции.

Девчонка и так все поняла, но надо с ней говорить. Будь она сто раз эмпатом, надо говорить, надо, чтоб она слышала спокойный и уверенный голос мудрого и опытного пилота Дальней разведки, который скажет, что все хорошо и они спасутся. Он же Старший… Еще бы самому эту уверенность чувствовать.

– Банев, готовь свой аварийный флот на всякий случай.

– Все готово, – тут же отозвался Банев.

Он сидел и смотрел, как стекает на белую панель управления кровь из разрезанной ладони. Надо же, раздавил стакан и не заметил.

– Где он у тебя раньше был, хваленый твой флот? – пробурчал Михеев.

– Тут не поверишь: пришлось снять три катера как раз с этого участка, лег в дрейф контейнеровоз с Сигмы, уводили с трассы, – вздохнул Банев, – и на тебе.

«Ну да, всегда так и бывает», – подумал Михеев, но промолчал. Он чувствовал ускорение корабля кожей, сознанием, он и был кораблем, «Алконостом», сладкоголосой птицей, несущей радость и счастье, и он врубил маршевые… Вот она, крохотная капля, несущаяся прямо в оранжевое, пышущее жаром полотнище.

«Умница девочка, умница фамильяр, все хорошо сработали, и мы с “Алконостом” молодцы, идем точно туда, где полотнище тоньше всего».

Не будь «Алконоста», бот, конечно, не спасся бы, его защита испарилась бы в течение десяти-пятнадцати секунд. Но внутри корабля Дальней разведки, рассчитанного на погружение в самые агрессивные среды, шансы были, были…

Михеев вдруг ощутил запах горячего боевого пота, услышал шорох боксерок по настилу ринга. Соперник развернулся, отбрасывая, отталкивая Михеева, и неуловимым движением поднял руку, нанося короткий страшный боковой. Михеев переступил, подаваясь вперед, и, вкладывая весь свой вес, влепил апперкот в печень.

* * *

«Алконост» преображался, вытягивал, разводил в стороны широкие, отливающие золотом крылья. Михеев наблюдал, как растет вытянутый, покрытый короткой плотной, как щенячий мех, шубкой овал планера. Девчонка ювелирно держала курс, пулей устремившись туда, где яростное свечение протуберанца было чуть светлее.

«Алконост» догнал бот, нежно свел крылья, укрывая его в себе. Михеев врубил максимальное ускорение и…

Они не успевали и поняли это сразу. По протуберанцу прошла судорожная волна, свечение налилось густо-оранжевым, и «Алконост» вернул Михеева в консенсус-реал.

– Я не выдержу. – Она все так же поглаживала шеврон, на котором между лучами красной звезды переливались золотом буквы ДР ЗФ. – Защиты хватит на двенадцать секунд, а фронт внезапно уплотнился, прохождение займет не меньше двадцати семи.

– Изменение курса уже ничего не даст, – не то спросил, не то констатировал Михеев.

«Алконост» не ответил, они оба все понимали.

– Значит, курс не меняем.

Михеев вышел из реала.

– Всем участникам гонки. Здесь корабль «Алконост», пилот Михеев. Маневр захвата выполнен штатно, но мы не успеем пройти сквозь протуберанец.

Он замолчал на мгновение. Эфир тоже молчал.

– Поддержите товарища, прошу. Дайте ей сил и спокойного мужества.

– «Алконост», мы можем выжать еще? – спросил Михеев, хотя и так знал ответ.

– Можно перекинуть часть энергии с систем жизнеобеспечения и защиты пилотского отсека и этим выиграть еще несколько секунд.

Михеев отдал команду. «Алконост» пел, и пилот вместе с ним.

«Вот это гонка!» – мелькнула у него в мозгу восторженно-безумная мысль.

Он чувствовал молчаливую сосредоточенность эмпатов, полностью слившихся с пилотом бота, укрытого золотыми крыльями «Алконоста». Ощущал, как сосредоточенно, контролируя каждый вздох, дышит девчонка-пилот. Она сделала все что могла и сейчас открывала сознание товарищам, делилась с ними всем, что успела накопить нужного и полезного за свои недолгие годы.

Точно по курсу бело-оранжевое полотнище протуберанца разошлось, открывая идеально круглый проход. Проход рос, Михеев видел звезды и теплое зеленое свечение станции по другую сторону огненного полотнища.

– Вперед, девочка! – заорал он, сам не понимая зачем.

И «Алконост» рванул в этот невозможный, противоречащий всем законам физики, спасительный финишный створ.

* * *

– Банев, ты все зафиксировал?

«Алконост» подходил к базе. Девчонка спала в своем пилотском коконе – корабль первым делом соединил свои медсистемы с простенькой, но надежной системой бота и погрузил пилота в состояние восстановительного сна.

– Каждую наносекунду, – ответил Банев.

– Ты понимаешь, что это Старшие?

– Конечно.

Они помолчали. Михеев думал о Старших сущностях, чья история терялась в невообразимо далекой, задолго до рождения Вселенной, тьме бесконечности. Разумах, что начинали творить Многомирье – Древо вселенных, Звездный тракт, существование которого Сфера разума лишь начинала осознавать. Противоречащие законам известной физики межзвездные объекты… Сигналы, которые иногда ловили корабли Дальней разведки, ушедшие в глубокие подпространственные туннели, где сигналов, как считалось, быть не может… Человечество честно признавалось себе, что просто не понимает категории, которыми мыслят Старшие разумы, но не теряло надежды установить с ними контакт. Человечество хотело учиться и делиться полученными знаниями с другими.

– Банев, ты понимаешь, что из системы придется уйти?

– Михеев, тебе два часа до базы, и медиколог уже рвет и мечет, требуя вас с девчонкой на осмотр, – просопел Банев.

Михеев потянулся, и длинно выдохнул.

– С-с-спортс-с-смены.

Глава 7. Очень белый снег

Снаружи мягко бухнуло, дверь в зал дрогнула, но устояла. В неверном свете затанцевавшего под потолком фонаря встревоженно мелькнули пылинки. Что-то там, снаружи, происходило.

Попов подобрался, вытянул шею в сторону двери, и Михеев вдруг остро пожалел, что все это буханье и движение произошло сейчас, когда ксенопсихолог задумался о чем-то таком, что раньше ему в голову не приходило.

«Проклятье, и у меня затылок же не просто так ломило, но, кроме засевшей где-то внутри боли и ощущения чего-то очень очевидного, ничего не осталось…»

А вот Стас и Кейко подобными сомнениями не мучились, делали то, что и должны делать ответственные энергичные люди с хорошей подготовкой, – отводили сотрудников научного городка из зоны возможного поражения. Кейко заняла позицию ближе к людям, а Стас плавно и осторожно подошел к двери и вслушался.

В коридоре снова бухнуло, затем раздался нарастающий, какой-то утробный свист.

Стас обернулся, поймал взгляд Михеева, улыбнулся:

– Гномы снежные завалы прочищают. Все в порядке, скоро выйдем!

Михеев понял, что выходить не хочет. Боится потерять тонкую нить, протянувшуюся между ним и Поповым в полутьме затерявшегося между реальностями зала.

* * *

Снег был ослепительно белым, оранжевые пятна спасательских комбезов казались на нем особенно яркими, резали глаза, и Михеев перевел взгляд на успокаивающую зелень еловых лап. И тут же, прикрыв глаза, принялся отфыркиваться от снежной пыли, накрывшей его с головы до ног, – мимо промчался, на ходу формуя что-то полезное, спасательский «гном» незнакомой модификации. В небе над ними сновали «Рыбки». Парочка до неприличия загорелых, похожих на шкафы и изумительно вежливых медикологов уже прогоняла сотрудников «Зимнего леса» через диагноста.

Командир спасателей Василий – рука сухая и жесткая, но рукопожатие не напоказ – Михееву сразу понравился. Командир отрешенно смотрел на вершину недалекого горного пика, откуда и сошла чертова лавина, и губы его шевелились, а рукой он придерживал оранжевый с синей продольной полосой шлемофон. Над местом аварии поблескивали юркие чешуйки «Рыбок», и шел уже на посадку тяжелый «Виман».

«А ничего себе они тут спасательную службу держат – такое оборудование не на каждой промышленной планете за такой короткий срок подключат. Баневу придется очень и очень постараться, чтобы объяснить мне, что за “теоретические изыскания” тут проходят», – с затаенным злорадством подумал Михеев.

– Старший, я попросила медикологов, чтобы они скинули «Меконгу» скан-карту Лапиньша. – Кейко отбросила с лица непослушную прядь, прищурившись, всмотрелась пилоту в глаза, явно ожидая там что-то увидеть.

– Умница, все правильно. А теперь скажи, что ты почувствовала.

Лицо у Кейко сразу изменилось, но Михеев был безжалостен. Понизив голос, надавил:

– Кейко, я прекрасно знаю все что можно о кодексе эмпатов, но ты согласилась там, в кабинете старшего Банева.

Девушка поежилась и плотнее запахнула куртку, подняла руку, прерывая Михеева, и он заткнулся.

– Я все понимаю, старший, но от этого не легче. Хотя, честно говоря, ничего особенного я не почувствовала. Попов, он… – Кейко передернула плечами, не то от холода, не то подбирая слово, – не закрытый даже, а как будто все время немного не здесь. Не мыслями, а весь – всем своим существом. Очень странное ощущение. Никогда такого не чувствовала.

– Но отчего-то ты насторожилась. – Михеев не спрашивал. Знал, что так оно и было.

И эмпатия тут ни при чем. Опыт. Опыт, зараза, который сын ошибок. Как правило, очень трудных.

– Я думаю, он знал, был готов к тому, что что-то нехорошее должно произойти, и очень много об этом думал. А за несколько секунд до того, как мы услышали «гномов», у него резко изменился эмофон. Такое бывает, когда у человека в голове складывается картина или он вдруг решает задачу, которая долго не давала покоя.

– Картина, говоришь, складывается… – протянул Михеев, оглядываясь и ища взглядом ксенопсихолога.

Попов поймал этот взгляд и очень быстро, невозможным плавно-ломаным шагом пошел к ним. Он так и был босиком, в рубашке и легких брюках, и кто-то из спасателей обратил на это внимание, поднял руку, видимо желая помочь, но спасателя остановил Суварин, положил руку на плечо и увлек за собой. Попов был уже в двух шагах, когда внезапно прорезался «Меконг»:

– Пилот, Стас просит закрытый канал.

– Говори, – безмолвно ответил Михеев.

– Старший, спасатели фиксируют на месте взрыва аномальную активность, причина неизвестна. Я хочу лететь с ними.

Михеев не разрешил себе раздумывать:

– Летишь с ними. Покажи командиру пайцзу, предупреди, что при малейшем подозрении на нештатную ситуацию берешь командование на себя, приказываешь разворачивать машину и уходить. Тут же вызываешь через «Меконга» Глубокую очистку и объявляешь общую эвакуацию.

– Любое подозрение на любую активность, – Стас голосом выделил «любую», – или вроде той, что мы видели в Мертвом мире?

– Стас, любую, какую ты сам сочтешь опасной.

– Принял. Отбой.

Что Михееву в земледеле нравилось, так это его абсолютная готовность взять ответственность на себя. «Будь уж до конца честен, – тут же устыдил он себя, – тут мало кто от ответственности бегает, потому тебе и неуютно, никак поверить не можешь».

Попов уже в шаге от него. И глаза у него очень человеческие, растерянные и темные от тревоги.

– Кажется, я знаю, что они собираются делать.

– Кто – они? Кто здесь был, кто консультировался? – спрашивает Михеев. – Федоров? Комнин?

– Думаю, надо рассказать по порядку. Я сейчас смотрю на все это по-новому, – говорит Попов, перетаптываясь в очень белом, очень чистом и холодном снегу.

И Михеев кивает, а сам смотрит, как уходит в небо «Виман», а в нем – спасатели и Стас. И понимает, что не может себе даже представить, если вдруг со Светловым случится что-то такое, что постоянно случалось в том, старом мире, щупальца которого все-таки дотянулись до планеты с белым снегом и синим небом. Не отводя взгляда от Попова, Михеев одними губами спрашивает:

– Стас? Ты на связи?

– Да, старший. «Меконг», похоже, разошелся и гонит всю местную инфосферу через себя.

Михеев слышит довольное хмыканье, и это не Стас. Похоже, корабль наслаждается возможностью развернуться на полную катушку. Конечно, то, что он творит, полное самоуправство и безудержный авантюризм, но он совершенно прав, и Михеев ловит волну веселой злости, седлает ее, и мир становится очень простым и интересным.

– Обоим – постоянный контроль обстановки. Есть у меня подозрение, что Лапиньш может быть в развалинах станции. Ну или то, что от него осталось. Поэтому, Стас, еще раз – спасателей придерживай. «Меконг», канал связи с Глубокой очисткой стабилен?

– Разумеется. – Судя по сухому официальному ответу, корабль решил изобразить обиду.

Михеев и сам не до конца понимал, почему решил, что Лапиньш может оказаться на станции. Как он туда, в принципе, успел, если это он закрыл дверь? Или кто-то другой? Тогда кто? Должны же здесь быть системы регистрации, научный все же поселок, очень непростой. Что ж он не спросил до сих пор Суварина о такой элементарщине.

– Старшие, если позволите…

Кейко, оказывается, все это время была рядом. Стояла, внимательно всматриваясь в лицо Михеева, молчала, ждала. А Попов успел сделать всего шаг… Что-то странное творилось с восприятием времени, и Михееву показалось, что он проваливается в тот день, когда ассистент в халате с эмблемой «Сферы» закрыл над ним крышку экспериментального сенсориума и улыбнулся: «Обещаю, вы никогда не забудете эту демонстрацию!»

– Я могу помочь. – Кейко развела руки в стороны, приглашая их взяться за ее ладони, как в детском хороводе.

Вот такой вышины, вот такой нижины… «Это протоструктуры психоэмоционального объединения, так передавалась родовая информация, мощнейшие практики погружения в общность!» – всплыл у Михеева в голове чей-то голос. Чей? Когда он его слышал?

Попов безмолвно смотрел на девушку. Михеев тоже вопросительно поднял бровь.

«Мы в отдельном пространстве, – подумал он, – мы отгорожены от этого дня простыми плоскостями: белой – снега, синей – неба, зеленой – леса, желтовато-коричневой – стены терема. Отгорожены от простых и понятных тревог и радостей остальных людей».

Он поймал волну веселой злости и обратился к Кейко:

– Говори, девочка, ты сейчас понимаешь в происходящем больше всех нас.

– Мне нужно ваше разрешение. Я могу восстановить тот разговор, вы оба увидите его в подробностях, – продолжала она тянуть руки.

Не давая себе времени на раздумье, Михеев сжал двумя пальцами узкую теплую девичью ладонь, буркнул Попову:

– Делайте, как она говорит. Другую давайте мне, надо замкнуть контур.

По руке прошла теплая волна. Михеев подумал, что надо было предупредить спасателей, чтобы их не трогали, они же так нелепо сейчас смотрятся на снежном склоне, но и склон, и сосны, и яркое солнце пропали.

* * *

Он ошибался. Вокруг темного овального стола, внимательно глядя на Попова, сидела вся пятерка. Прямо напротив ксенопсихолога, сложив загорелые руки на столешнице, был Мирослав Цой. Слева от него – Бескровный и Сигурдссон, справа – Комнин и Федоров. Все, кроме Федорова, тщательно скрывали напряжение, но было видно: им очень важно то, что говорит Попов. Федоров же откинулся в силовом кресле, играл с настройками, то плавно поднимая, то опуская невидимую спинку, и на лице его блуждала странная полуулыбка.

– Вы говорите о явлениях, которые мы сами лишь недавно смогли перевести в человеческие понятия, и то очень приблизительно. Но мы до сих пор не понимаем принципов, на которых они базируются, и тем более взаимосвязей между ними. – Попов сидел в старинном мягком кресле-мешке.

Михеев ощутил легкое подрагивание пальцев в своей ладони – ксенопсихолог все глубже уходил в наведенный Кейко транс. А вот Михеев, напротив, старался оставаться в Яви, чувствовать запах снега. И спокойные голоса спасателей – это очень хорошо, что они спокойные, значит, пока Стасу не пришлось перехватывать управление и есть шанс, что аномальщина на месте энергостанции – просто судороги умирающего оборудования и пробой реальности, о котором заговорил Попов, не удался. Или во всяком случае не закончится катастрофой.

Тем временем, призрачный Попов снова заплелся в призрачном кресле, выглянул из-за локтя и спросил, глядя на Цоя:

– Мне будет легче отвечать, если я буду знать, какие темы имеют для вас прикладное значение, а какие представляют чисто теоретический интерес. Сами понимаете, в зависимости от этого сосредотачиваешься на разных аспектах проблемы.

Михеев мысленно кивнул, одновременно вслушиваясь в скороговорку радиообмена:

– «Склон», я «Виман», идем на второй круг, визуально движения не регистрируем, сбросили «Мошкару».

– «Виман», я «Склон», вас понял, действия одобряю.

Михеев представил, как сейчас рой аналитической системы «Мошкара» накрывает место аварии – крохотные псевдонасекомые проникают в мельчайшие трещины и начинают сбор и передачу информации на «Крыло». И одновременно ведут съемку и передачу видеосигнала, который бортовая система «Вимана» преобразует в панорамное изображение и отправляет на визоры спасателей.

– Это и практический интерес, и желание разобраться в теории, – Мирослав Цой говорил спокойно, неторопливо, взвешивая каждое слово. – В нашей работе сплошь и рядом ответы на сегодняшние теоретические вопросы завтра могут стать основой совершенно практических методов действия в нештатных ситуациях, а то и последней надеждой на выживание.

– Я тоже спрашиваю не из праздного любопытства, – отозвался Попов. – Мне интересно, как вопросы о границах познания могут завтра найти практическое применение, если, насколько я знаю, программа «Танец с Шивой» пока заморожена и принято решение о нецелесообразности ускорения прямого контакта со Старшими сущностями. Поэтому, кстати, если запросите информацию о наших программах, увидите предупреждение «предназначено для специалистов».

– Именно поэтому мы и интересуемся ходом ваших исследований, – теперь говорил Комнин, голос у него оказался низким, глубоким, – на следующие семь лет запланировано более десяти экспедиций, из которых у четырех минимум есть все шансы столкнуться со следами деятельности «туннельщиков», а то и других негуманоидных цивилизаций. Некоторых из них мои коллеги относят к стадии перерождения в Старшие сущности. Поэтому готовимся мы, Петр Александрович, всесторонне. Например, нам действительно интересно узнать, как «Зимний лес» оценивает мотивы и стремления принципиально негуманоидных, – он пощелкал пальцами, подбирая определение, – образований, имеющих опыт взаимодействия с гуманоидами. С человечеством, например.

– Не менее интересно, как его может оценить гуманоид, – подал вдруг голос Федоров. Оказалось, что он чинно сидит, положив руки на стол, копируя позу Мирослава Цоя, и очень внимательно смотрит на Попова.

– Зависит от уровня развития гуманоидной цивилизации, – пожал плечами Попов, – а также от непостижимых божественных явлений, воздействия природных стихий, действия природных законов и до целого спектра действий, внешне неотличимых от всего, что я перечислил, но порожденных волей тех самых сущностей, которые обладают сознанием, волей и пониманием последствий своих действий.

– То есть разумных, – уточнил Федоров.

Призрачный Попов выпрямился в кресле. А Попов, который стоял рядом и совсем не мерз, снова сжал ладонь Михеева.

– Я сказал то, что сказал, – поднял руку призрачный Попов, выкручивая кисть, – поймите. Мы можем сейчас лишь интерпретировать определенным образом следы действий тех, кого называем Старшими сущностями.

– Но можем ли мы их осознавать в полной мере, оставаясь в рамках своих возможностей восприятия? – Федоров вдруг подался вперед и чуть прищурился. Отчего-то эта тема была для него очень важна, почему же, черт возьми?

Михеев осознал, что они наконец-то вбросили то, что имеет отношение к их реальному интересу.

– Вы поднимаете старую, так никем и не решенную проблему соответствия формы познающего границам познания, – улыбнулся Попов.

– Безусловно. Это же прямое продолжение того, о чем мы говорили в переписке, – проблема наблюдателя.

Михеев внутренне возликовал, услышав давно знакомый оборот из терминологии «Сферы».

– Да, согласен, хотя… Мало кто осознает до конца значимость этой темы даже среди моих коллег, – оживился Попов, ему явно льстило понимание гостей, их вовлеченность в крайне важные для него «вопросы послезавтрашнего дня». – Разумная жизнь имеет конечный потенциал познания при сохранении неизменности своей формы. Это положение некоторые ксенопсихологические школы активно используют в своей работе, в том числе наш «Зимний лес».

– Давайте говорить откровенно, Петр Александрович, сегодня мы не можем совершить прорыв в понимании фундаментальных процессов Вселенной потому, что до сих пор цепляемся за нашу человеческую форму. Хотя каждый скачок в познании, фундаментальный переход в понимании мироздания, так или иначе должен сопровождаться изменением формы познающего.

– Особенно после того как на излете Первой волны Исхода были приняты решения о замораживании работ по дальнейшему развитию универсального искусственного интеллекта, – вступил в разговор Комнин, – но этого изменения не происходит, и не значит ли, что мы пришли на сегодняшний день к границам познания? Если да, то что по ту сторону границы и какой опыт требуется нам, чтобы ее перешагнуть?

– Я не думаю, что вы столкнетесь с чем-то принципиально непознаваемым в ваших экспедициях, – пожал плечами Попов. – А что касается искинов, о которых вы вспомнили, то, думаю, вы помните и причины, по которым человечество добровольно отказалось от этого направления, и почему пришлось совершать то, что сегодня мы знаем как Большой поворот.

– Конечно, помним. Поэтому и интересуемся, можете ли вы порекомендовать разработки, которые позволят, если так можно сказать, перекинуть мостик между гуманоидными и негуманоидными цивилизациями, грубо говоря, переходники. С их помощью удается в как можно большем объеме получить опыт, который не позволяет в обычных условиях получить существующая форма познающего? – негромко спросил Мирослав Цой.

«Ох ты, как хитро завернул свой интерес, – невольно восхитился Михеев. – Если говорить просто – как может человек получить нечеловеческий опыт, оставаясь человеком, или…»

В голове Михеева что-то отчетливо щелкнуло, и фрагмент головоломки встал в паз. Он понял, что нужно «Сфере».

Михеев. Дурные сны

Фокус-группа

Вторую неделю Михеев сидел в безлюдном отеле Amadeo на окраине Лейпцига. Ходил по комнате со скошенным потолком, валился на кровать, тупо смотрел на индикаторы планшета. Планшет молчал.

Тренькал пустой трамвай, идущий к заброшенному выставочному центру. Некстати вспоминались последние жалкие выставки и редкие, пугливо втягивающие головы в плечи гости, бродящие между островками света на стендах. Вспомнил гулкие хлюпающие шаги индуса, пытавшегося сбыть ему искин, настолько топорный и незаконный, что отнять его у придурка нужно было просто из жалости. Михеев бежал за индусом и раздраженно думал о том, чем так хлюпает индус. Оказалось, у него отклеилась подметка дешевых бумажных туфель-однодневок.

Ночами Михеев лежал, глядя в потолок, и слушал, как шелестит холодная жесткая трава на пустыре, который раскинулся между отельчиком и соседним домом, набитым турецкими семействами. Ночами оттуда доносились раздраженные гортанные голоса, один раз игрушечно хлопнули выстрелы, и все стихло. Но даже выстрелы и ночная возня не могли разогнать тишину, звеневшую в ушах Михеева, тишину, пропитавшую Лейпциг.

Зазвенел телефон. Кнопочный, с черно-белым экраном. Михеев нашарил его в складках покрывала, не отрывая взгляда от потолка, поднес к уху:

– Слушаю.

– Отчет принят. Вопросов нет, гонорар обычным порядком, – сказал Венцлав.

Значит, карантин кончился. Безликие люди из безликих стеклянных офисов прошлись по медианету и убедились, что Михеев не оставил следов. Нужные файлы, подтверждающие перемещения бизнесмена русского происхождения господина Михеева, зафиксированы в нужных базах, реал не потревожен.

– В Берлине тебя ждет билет.

– Куда? – без интереса спросил Михеев.

– В Москву, – в голосе Венцлава проскользнули извиняющиеся нотки, – ты лучше других понимаешь местную специфику.

– Не извиняйся. Завтра буду в Берлине.

* * *

Вжало в спинку кресла. Взлет. Закрыв глаза, Михеев вспоминал прочитанное в пещере Берлинского вокзала досье, как всегда напечатанное на плохой бумаге блекло-серыми буквами. Дочитав, вернул папку в автоматическую камеру хранения, положил билет во внутренний карман пальто и поехал в аэропорт.

Итак, доктор Штольц всплыл в Москве. Кроме краткой справки о сопоставлении информации с камер слежения с данными баз Комиссии, папка содержала отчет. Полгода назад мониторы Комиссии отметили рост продаж в магазинах торговой сети «Артион-2015», специализирующейся на супермаркетах в спальных районах крупных городов. Чуть позже уверенно поползли вверх показатели достаточно дорогих магазинов нескольких брендов, хозяевами которых оказались те же лица, что и у «Артиона-2015». Схожий рост выдали торговые марки, пользующиеся спросом на московских «оптовках». Интересные графики… Они не идеально совпадали по времени, а вот характер… Похоже, они менялись под воздействием одних и тех же факторов.

Повышение показателей продолжалось. Тихое, почти незаметное, но постоянное и уверенное. И в Москве был Штольц.

Досье на него было удивительно тонким. Где учился? Чем занимался до того, как привлек внимание Комиссии? Неизвестно. Впервые попал в поле зрения во время «эритрейского инцидента», когда команда зачистки Международного альянса маркетологов не успела утилизировать материал законченного эксперимента по (Михеев наизусть помнил это определение) «изменению шкалы привлекательности различных товарных групп среди населения развивающихся стран». Деревня, ставшая полигоном, вымерла полностью. Обезвоженные, обтянутые серой кожей скелеты лежали в хижинах, сидели у колодца, протягивали руки к помосту, где находился Центр раздачи образцов продукта.

Группа Штольца выясняла степень воздействия различных маркетинговых «месседжей» на потенциального потребителя и варианты повышения привлекательности товара до пороговых значений, за которыми привлекательность превращается в безусловную потребность. Повысить настолько, чтобы товар стал единственной целью существования в данный момент. Светом в окошке. Видимо, переборщили с настройками.

Самолет мягко толкнуло. Неужели прилетели?

Михеев потер переносицу, перед глазами продолжали плавать желтые пятна. Подумал, что они тогда так и не узнали, какие именно технологии применял Штольц. Высланная вперед команда силового обеспечения нашла следы применения высокотехнологического оборудования. В Центре раздачи даже оставалась какая-то техника, но доставить ее на базу парни не успели. На обратном пути их джип атаковал вертолет без опознавательных знаков, машина с экипажем и уликами испарилась в облаке объемного взрыва.

В Шереметьево, как всегда, было людно. Проходили на посадку безошибочно узнаваемые русские бизнесмены – подтянутые, с гладкими бесстрастными лицами, в дорогих костюмах и с модными плоскими онлайн-кейсами в руках. Из прилетных терминалов выплескивались ручейки загорелых туристов, деловых людей из Европы и Китая, изредка попадались прилетевшие в поисках работы «еэсовские» мигранты. Эти привычно искали глазами ближайший полицейский терминал и шли визировать чип временной регистрации.

Сразу же пискнул телефон, попавший в зону действия аэропортовской рекламной сети. Следом еще один писк. Второе сообщение уже от встречающего. Следуя инструкции, Михеев подошел к платежному терминалу «МП-банка». Возле полупрозрачной пластины его ждал невысокий, стриженный под машинку крепыш в короткой «летной» куртке и серых брюках свободного кроя.

– Глеб, – протянул руку крепыш. – Буду вас сопровождать.

Михеев ответил на рукопожатие, коротко кивнул, и они пошли к выходу.

На подъезде к Москве пошел снег.

* * *

Золотой купол Храма Христа Спасителя то показывался в просветах между снежными зарядами, то снова пропадал. Тогда оставалось лишь яркое разноцветное пятно огромного экрана, установленного на храмовой ограде. На экране непрерывно крутили проповеди, прерываемые одобренной Патриархией рекламой. Когда метель утихала, Михеев с любопытством смотрел на экран. Звук в кафе не долетал, и немые фигуры радостно скалились на фоне многоквартирных домов или автомобилей, жали руки деловитым менеджерам, одобрявшим новые кредиты, и взлетали к небесам, испив минеральной воды «Патриаршая».

Невозмутимый Глеб сидел снаружи в припаркованной «Рено-Ладе», контролировал проход контакта. До этого вместе с Михеевым он неделю с лишним поднимал все возможные связи и контакты, делая это тихо, чтоб травинка не шелохнулась, плел паутину вокруг «Актиона», искал выходы на нужного человека, готового слить инфу. Желающих поделиться корпоративными секретами предостаточно в любой конторе, но нужен был не любой. Похоже, секьюрити торговцев плотно перекрыли любые каналы утечки.

Наконец, удалось нащупать человека, связанного с обеспечением промоакций. И подцепить его. Как это сделал Глеб, Михеев даже не стал спрашивать. Лишь присвистнул, когда невозмутимый крепыш назвал сумму.

* * *

Контакт запаздывал. Звякнул колокольчик, Михеев глянул на вход. Наконец-то. Контакт изо всех сил старался выглядеть серьезным деловым человеком, успешным сотрудником крупной компании, уверенным в завтрашнем дне и преданным интересам компании. Но глазки бегали, и дорогое пальто с воротником из натурального меха он отряхивал слишком суетливо.

– Господин Михеев, полагаю? – спросил он, усаживаясь за столик. – У меня мало времени, поэтому, пожалуйста, постарайтесь точнее формулировать запрос.

«Конечно, и едва заметное брезгливое подрагивание губками обозначить непременно надо», – подумал Михеев. Руки подавать не стал, а, неспешно помешивая ложечкой хороший черный кофе, спросил с ленцой:

– Что с показателями продаж? Почему стоит на ушах не только отдел маркетинга, но и служба безопасности? И какие новые группы организованы за последний год?

Преуспевающий менеджер сдулся. Нервно оглянувшись, он подался к Михееву:

– Вы с ума сошли? Я не могу говорить об этом.

Михееву стало мерзко.

– Идиот. Вы только что и так мне все сказали. Одной фразой. Так что – подробности.

И успешного прорвало. Отмахнувшись от официанта, он, не останавливаясь, шептал, подергивая кадыком и оглядываясь на звон колокольчика. Служба безопасности действительно стояла на ушах. Как и пиар-департамент. Как и консультанты по взаимодействию с государственными чиновниками.

Михеев задумчиво водил зубочисткой по блюдцу, кивал в такт рассказу менеджера и представлял себе, как хватает его за затылок и резко бьет головой о тяжелую деревянную столешницу. И еще раз. И еще.

Бешенство было привычным и заношенным, уютным, как старые кроссовки. Михеев знал до мельчайших деталей все, что рассказывал сейчас успешный. Все начиналось с энтузиазма местного руководства, получившего возможность блеснуть перед настоящим европейцем. Штольц воспользовался этим по полной программе. Его группа не подчинялась никому. Он ни перед кем не отчитывался. Любые ресурсы предоставлялись Отделу 23 моментально.

– Почему Отдел двадцать три? – равнодушно спросил Михеев, чтобы хоть как-то сбить этот влажный безостановочный шепоток.

Менеджер лишь нервно дернул плечом – никто не знал. Толком Штольца никто не видел. До контакта доходили лишь отрывочные слухи о том, что для европейца добыли какое-то отдельно стоящее здание посреди заброшенной промзоны и корпоративные силовики выставили вокруг него периметр.

А потом поперли показатели продаж. И не просто поперли. Было по-настоящему страшно, особенно в точках промоакций. Люди застывали, вглядываясь в ролики, прошедший инструктаж персонал начинал не просто с корпоративным энтузиазмом произносить текст – они вещали. Они взывали к пастве, и паства шла.

Первые три промоакции, подготовленные по программе Отдела 23, закончились драками между возбужденными покупателями, которым не хватило товара. Драки были ожесточенными, причем аналитики отметили нехарактерный состав участников инцидентов – разные гендерные и возрастные группы были представлены примерно поровну.

Неприятные эпизоды удалось замять, грамотно сработал и пиар-отдел, перекрыли даже утечку сюжетов в медианет. С тех пор рядом с местом проведения каждой новой акции по «модели 23» дежурили фуры с резервом товара, а текст и сюжеты роликов слегка изменили.

Но напряженность в компании все равно росла. Обострились отношения между персоналом, прошедшим обучение по программе Штольца, и остальными сотрудниками.

– С ними невозможно общаться. Они стали… роботами с горящими глазами! – шептал контакт. – Понимаете, они пашут, пашут как проклятые, показатели у них прекрасные, но они говорят только о товаре, они проповедуют только товар. Недавно я видел, как они собрались в одной комнате и стояли вокруг стола с образцами на коленях, взявшись за руки, словно молились, а потом начали кружиться в жутком беззвучном хороводе. Все сразу, понимаете? – В голосе контакта слышался настоящий ужас.

«Это ты еще африканских деревень после увеселений Штольца не видел», – подумал Михеев.

– Еще что сказать можете полезного? – прервал он менеджера. – Какие и где промоакции планируются? Какие показатели продаж за последнее время особенно выросли?

Менеджер покачал головой.

– Все планирование по Отделу 23 замкнули на пятерку региональных топов и штаб-квартиру. Знаю только, что пока есть строгое распоряжение не пускать материал программы 23 в медианет и на широковещательные каналы, а крутить в локальных сетях во время промоакций. И условие обязательное – отключение на этот период локальной сети от глобального медианета. Даже беспроводные глушат. Торговцы соглашаются – и продажи заоблачные!

Воровато оглядевшись, контакт передал крохотный прозрачный лепесток флешки:

– Тут данные по продажам с мест промоакций и несколько роликов, все, что смог достать.

Михеев смахнул флешку со стола, коротко кивнул, давая понять, что разговор окончен. И остался сидеть, задумчиво глядя на метель за окном.

* * *

Михеев – Венцлаву.

Пребывание Штольца в Москве подтверждает местный контакт. По его информации, группа Штольца ведет активные работы по адаптации программ лояльности, испытанных в Африке, для широкого применения. В настоящий момент программа обкатывается точечно – в торговых центрах и на районных «оптовых рынках» в спальных районах. Дислокацию группы Штольца установить пока не удалось. Полученные от местного контакта данные продаж прилагаю. Прошу дальнейших указаний. Особо хочу отметить – данные продаж и рассказ контакта при личной встрече внушают серьезные опасения по дальнейшему развитию ситуации.

Венцлав – Михееву.

Непременно установите дислокацию Штольца. По неподтвержденным данным, он может использовать в разработке конструкт. Повторяю – в разработке программы лояльности может использоваться конструкт. Основная ваша цель – изъятие конструкта, недопущение его контакта с медианетом.

Михеев уничтожил письмо, удалил одноразовый почтовый ящик, сломал и выбросил незарегистрированную симку в ближайший уличный утилизатор.

Темный ветер нес в лицо легкий снег, кружил его в свете фонарей, размывал сверкание реклам, превращая мелькание слоганов и образов в полярное сияние. В подворотне что-то шевельнулось, Михеев напрягся, но оказалось, это просто устраивался поудобнее медиааскет в своем серебристом изолирующем комбезе.

– Привет, брат, хорошая ночка! – хрипло каркнула серебристая фигура.

Михеев молча кивнул.

Конструкт. Вспомнился тот злосчастный индус со своим идиотским искином. Тот даже не был конструктом, всего лишь заготовкой, а Штольц, значит, решил играть по-крупному. Конструкты не делались, не разрабатывались, их создавали, творили, растили и воспитывали в нелегальных лабораториях Бразилии, Тибета, где-то в глубинах Монголии и продавали поштучно. С непременным условием не допускать контакта с медианетом. Хватило Кочинского инцидента, чтобы даже теневики-разработчики поняли – искины в публичном медианете недопустимы.

* * *

– Ты уверен, что он здесь? – Михеев кивнул на черные стылые коробки промышленных корпусов.

И в этот момент что-то коротко сверкнуло в мертвой темноте заброшенного цеха. Кто-то тонко крикнул, все стихло. Короткими перебежками Глеб и Михеев двинулись вперед.

– Что происходит? – зло прошипел Михеев. Глеб лишь пожал плечами.

А впереди продолжало постукивать, игрушечно хлопнул взрыв ручной гранаты и взревел двигатель. Из раскрытых ворот вылетел внедорожник, вильнул на льду, но тут же выровнялся и исчез за поворотом.

– Твою ж мать! – Уже не скрываясь, Михеев побежал к корпусам.

Лабораторию Штольц устроил грамотно. Засечь ее визуальным наблюдением было невозможно. Выдали счета за электричество, доступ к которым получил Глеб. Бесконечные катакомбы под пустым административным цехом Штольц превратил в жилые отсеки, монтажные студии, серверные и комнаты совещаний. Народу было немного. Кое-кто еще полз, оставляя за собой красные разводы, в серверной белая рука слабо скребла пальцами под грудой тел, но Штольца все не было. Он нашелся в маленьком уютном кабинете. Сидел, привалившись к ножке стола, и морщился, пытаясь наложить жгут на простреленную ногу.

Очень аккуратно Михеев наступил тяжелым ботинком на рану. Штольц заорал. Глеб с пистолетом встал в дверях, а Михеев, убрав ногу, присел перед Штольцем на корточки.

– Несколько вопросов.

– Перевяжите меня, я же кровью истеку, – сквозь зубы прошипел Штольц.

Он оказался ниже ростом и куда более сухопарым, чем казалось Михееву. Впрочем, сейчас его черты заострились от боли, а кожа посерела.

– Это можно. Только сначала ответы. – Михеев активировал диктофон. – Где конструкт?

– Я не пони…

Михеев жестко задавил крик, обхватив лицо раненого ладонью, вминая губы в зубы, сжимая кулак. Коленом он снова надавил на рану.

– Неправильный ответ. – И отпустил.

– Там… в углу кабинета… под потолком… за панелями… сейф, – хватая воздух ртом простонал Штольц.

– Глеб, – коротко кивнул Михеев.

Глеб осмотрел еще раз коридор и пошел в угол. Сняв куртку, пододвинул стул, раскладным ножом принялся потрошить панели.

– Продолжаем разговор. Кто напал, чего хотели?

Штольц невесело рассмеялся:

– Думаете, конкуренты? Если бы! Кретины, обработанные по программе 23! Вы, что, до сих пор не поняли? – Он уже кричал: – Это неофиты! Апостолы нового бога! Я же создал бога! Понимаете? Не сраную программу лояльности! Бога!

Глеб легко спрыгнул со стула, показал тяжелый черный прямоугольник конструкта с золотыми полосками контактов:

– Нашел.

Михеев кивнул, вытащил из кармана куртки пистолет и выстрелил Глебу в голову. Перевел ствол на Штольца.

– Продолжайте.

Опробованная в Африке программа работала превосходно, но годилась только для кратковременных акций: слишком быстро разгоняла психику потребил, и те выгорали, не достигнув оптимальных соотношений «уровень потребления продукта – уровень социальной и физической активности». И тогда ему предложили конструкт. Уникальный. По заверениям продавца, конструкт был способен решать творческие задачи высочайшего уровня. И не просто решать их, а предлагать варианты масштабирования и практического использования.

Заказчики Штольца купили конструкт и отправили его в Москву для обкатки бета-версий программ лояльности на фокус-группах. Конструкт требовал все новых и новых данных. В него загружали немыслимые объемы информации о мировых религиях.

– Их он обрабатывал и использовал лишь малую часть. По моему мнению, эти маркетинговые приемы используются слишком давно и широко, чтобы быть эффективными на современных потребителях.

Штольц снова рассмеялся.

– И тогда я загрузил в него информацию о сектах. Русских сектах. Хлыстах, скопцах, о самых мрачных и темных сектах. И конструкт словно вышел на новый уровень. Он выдавал один прекрасный рекламный ролик за другим. Он генерировал прекрасные маркетинговые месседжи, которые, как считалки, повторяли дети потребил в фокус-группах! Это был невероятный успех! Пока я не поймал буквально за руку одного из своих техников, который был готов вывести конструкт в Сеть. Этот кретин притащил свой смартфон и через переходник подрубал конструкт к нему. Когда его выволакивали, он блаженно улыбался и повторял, что Господь все равно вернется в мир. Пришлось жестко делить группы. Никто не видел полного объема продукции, никто не имел доступа ко всему комплексу. Только ограниченное число местного персонала, отвечавшего за промоакции.

Внимательно слушая, Михеев подошел к телу Глеба, опустившись на колено, забрал конструкт, сунул во внутренний карман.

– Зачем приходили неофиты?

Штольц грустно улыбнулся:

– Им нужна была программа лояльности. Вся. Полностью готовая к запуску в сетях торговых центров. Они пришли за своим Священным писанием, идиот!

– Понимаю. – Михеев навел на Штольца пистолет. – Где они собираются провести запуск?

– В «Детском мире» на Лубянке. Там же предновогодние распродажи.

– Спасибо.

И выстрелил.

На выходе из подвала, Михеев остановился, достал из кармана тонкий цилиндр термической гранаты, снял колпачок и закинул гранату вглубь коридора. Быстро пошел к светлому зареву жилых кварталов, вытаскивая на ходу резервный телефон:

– Венцлав? Нет, не прослушивается, проверил… Да, «инженер» у меня. Образец сейчас должны запустить. Поищи веб-камеры из «Детского мира». Да, большого… Хорошо, до связи.

Полчаса спустя он с удовольствием отогревался в небольшом кафе. Попросив официанта принести терминал медианета, вызвал публичные камеры «Детского мира». Поначалу он ничего не замечал. Затем заметили все.

Родители отходили от прилавков, воздев руки с пакетами. Со слезами умиления они падали на колени, протягивая детям фиолетовых зайцев и уродливых розовых пони. Дети плясали, рыдая от счастья и поднимая подарки к мониторам. Пляска-кружение нарастала.

Ролики на экранах мелькали все чаще. Музыка стала громче, и ей в такт замигало освещение торговых стендов. Танцующие выстраивались в кружащиеся очереди. Возле каждого прилавка с монитором сформировался хоровод, каждый участник которого снова и снова подходил к продавцу за покупкой.

Каменели улыбающиеся лица. Закатывались глаза, и человек, трясясь в экстазе, падал на колени, воздевая к мониторам покупки.

Допив кофе, Михеев аккуратно поставил чашку на стол и вышел.

* * *

Венцлав – Михееву.

Европейская Комиссия по маркетингу и вопросам прав потребителей благодарит вас за успешную работу по предотвращению утечки в сеть нежелательного программного обеспечения (условное обозначение «конструкт») и организацию открытой фокус-группы (мероприятие «Детский мир»). Гонорар переведен вам по обычным каналам. В дальнейшем при отработке мероприятий в рамках вашего сотрудничества с Комиссией прошу учитывать, что специалистами Комиссии сделан вывод о приемлемом уровне воздействия на потребителей разработанной господином Штольцем программы, принята рекомендация признать ее пригодной для сертификации и использования в маркетинговых целях под контролем Комиссии.

* * *

– Пилот, я вызвал в систему берсеркера Глубокой очистки, – услышал он спокойный голос «Меконга». – У нас около шестидесяти семи минут на эвакуацию.

– Старший, даю картинку от «мошкары», – одновременно подключился Стас.

Значит, он все же дал кораблю команду. Михеев увидел то, что было некогда человеком по имени Лапиньш, и понял, почему земледел по полной программе использовал полномочия пайцзы.

«Мошкара» проникла в мельчайшие трещины и щели осевшего внутрь себя купола энергокомплекса, часть роя зависла вокруг места аварии. И сейчас система давала картинки сразу на несколько экранов-секторов, отчего с непривычки начинала кружиться голова – Михеев привык к объемному симбиотическому «зрению» вместе с кораблем. Поэтому усилием воли отодвинул картинку, осторожно высвободил руки и мягко сказал Кейко:

– Спасибо. Я понимаю, что надо делать дальше.

Попов смотрел на него внимательно и строго, и Михеев положил руку ему на плечо – сухое, очень жесткое и сильное.

– И вы тоже теперь понимаете, что им нужно.

Ксенопсихолог кивнул:

– Остановите их, пожалуйста.

– Мы постараемся. А сейчас помогите организовать эвакуацию. Кейко, займитесь вместе с Петром Александровичем.

Он забыл о них и переключился на визор.

Глава 8. Слушай песню нагльфаров

Михеев. Дурные сны

Михеев приходил в себя непростительно долго, но взрыв в офисе Свонсона разрушил слишком много сплетений, привлек ненужное внимание к нему самому. Все-таки не каждому удается выжить после атаки крыла дронов-камикадзе, скоординированных на уровне общего псевдосознания.

Пришлось на ходу перестраивать легенду, отвечать на неприятные вопросы главы Особой Еврокомиссии и на столь же неприятные вопросы других людей, которых ни в коем случае нельзя было подставлять. В итоге, Михеев плюнул на все и начал грубо, но эффективно копать все что можно на разработчика. Для обычного шантажа инфу удалось собрать быстро и более чем достаточно, но Михеев прекрасно понимал, что хозяевам «мальчика из барбершопа» глубоко наплевать, кого и в каких позициях приходует человек, подаривший им конструкт.

«Что за конструкт, мать вашу?» – думал Михеев, лежа в номере парижского отеля.

Голос муэдзина с вершины главной мечети подхватили мощные репродукторы, установленные на дронах, залили пространство всепроникающим, уходящим в инфразвук и ультраволны призывом к молитве, и Михеев живо представил, как звук бьет в голову обычному неподготовленному человеку, как воздействует на него тщательно подобранный в лабораториях, обкатанный маркетологами реал-агентств полного цикла комплекс «оптимального психоэмоционального воздействия».

Зажужжало возле кровати. Михеев поднял пластину коммуникатора: «Вынуждены отменить Вашу бронь на 19:30. Приносим искренние извинения и непременно компенсируем доставленные неудобства». Абонент – кафе «Монтре».

Михеев сел на кровати. Это было плохо. Очень плохо. Сообщение означало, что Тощий Билли мертв. А занимался Тощий Билли сектой, которая очень Михеева интересовала, поскольку упоминание о ней несколько раз проскакивало в документах разработчика.

Секта эта создавала весьма рискованные психопрограммы и лезла в такие извороты психопрактик, которые требовали создания реальности высочайшей степени достоверности и детальности.

«Мы даем возможность верующим прикоснуться к самым глубинным слоям родовой памяти». Освещение в святилище выставили мастерски, огненные блики превращали лицо жрицы в лик древнего милосердного и грозного божества, при этом ощущалась в ней чувственная женская сила.

Выйти на них было непросто, но Михеев умел добиваться того, чего хотел.

«Мы позволяем людям соприкоснуться с психоэмоциональными протоструктурами, объединиться с родовой памятью и погружаем наших последователей в прародовую общность». Отличный выверенный текст, рассчитанный и на скептиков-логиков, и на тех, кто стремится к мистике и духовному озарению. Ну или думает, что стремится.

Тощий Билли собирался принять участие в ритуале. Михееву это не нравилось, но другого выхода не было. Билли нащупал связь секты с черным рынком религиозных ИИ-франшиз. Официально ИИ для формирования консенсус-реала использовали все мировые религии. Однако ограничений на использование созданной ИИ реальности хватало, и контроль рынка был достаточно жестким. Хотя все понимали, что появление нелегальных конструктов, позволяющих моделировать локальную реальность для практически любого вероучения, было вопросом времени.

В прессе то и дело появлялись сообщения о ликвидации новой деструктивной секты, жалобы на неправомерные действия Еврокомиссии по обороту и распространению технологий конструирования реальности. И, конечно, обвинения в манипуляциях реальностью и влиянии на ЛОРов и ЛПРов со стороны недобросовестных гуру, священников, иерархов церквей и прочих «духовных учителей».

В этом случае Михеев заподозрил нечто иное и сделал стойку. Обычно все подобные секты шли, грубо говоря, вширь, наружу, устраивали «чес» по рецептам второсортных поп-идолов прошлого века. Секта шла вглубь, занималась капитальной перестройкой личности.

Прицельно он начал интересоваться «Копьем намеренья» после того, как Тощий Билли раздобыл ему неполный, но чертовски интересный список членов культа, прошедших полный курс перестройки, включая высшие ступени – «Заточка острия». В списке оказались имена сеньор-разработчиков наиболее успешных развлекательных интерактивных реалов, нескольких финансовых аналитиков крупных инвестиционных фондов и пятерых чиновников Европравительства из тех, что не появляются в прессе, но всегда стоят за плечом говорящих голов. То есть готовят почву для принятия решений.

Выписав от руки на листок плотной желтоватой бумаги имена и компании из списка, Михеев встретился в одном из залов Дрезденской галереи с парнем из AnonSky. Отрешенно спокойный, загорелый, наголо бритый немец напоминал Михееву одновременно Будду и Локи. Потому Михеев вел с ним дела, но всякий раз напрягался, поскольку неожиданностей не любил, а бесстрастная улыбка хакера почему-то заставляла ждать как раз неожиданностей.

Определение «хакер» немец не одобрял, предпочитал называть себя ковбоем киберпространства, как в старых книжках, и говорил, что в Сети ему помогают обитающие там лоа.

Михеев передал немцу листок, тот прочитал список, и улыбка его на миг сделалась кривоватой:

– Это очень интересные люди. За их сетевыми следами наблюдает кто-то очень скрытный и странный. Я не хочу ими интересоваться в Сети. Можно влипнуть в очень неприятный лед.

– Я и не прошу тебя интересоваться следом. Найди все их публичные выступления. Найди доклады, которые они готовили для своих начальников. Проанализируй их так, как вы умеете. Экстраполируй. Ищи бенефициаров.

Немец молча глянул на Михеева.

– Реальных бенефициаров, какими бы странными не казались выводы.

Ковбой отозвался неделю спустя. Он скрывался, поскольку был наполовину арабом, и Берлин подходил идеально.

В старой чайхане, которая помнила еще Вторую стену, завсегдатаи не любили коммуникаторы и другие гаджеты. Здесь собирались олдовые правоверные, которым Пророк повелел общаться только так, как общался он со своим народом. Михеев выбор одобрил.

– Мы прогнали весь массив, как вы и заказывали. – Ковбой отпил зеленого чая и двинул к Михееву маленький конверт из грубой коричневой бумаги. – Здесь наше итоговое коммюнике.

– Если совсем коротко? – спросил Михеев.

– Эти люди – провозвестники. Они несут в мир весть и готовят мир к чьему-то приходу. Лоа в Сети встревожены, ибо появились новые сущности, которые суть отражение одного, но не знают об этом.

– Так. Теперь переведи на человеческий язык, – попросил Михеев, хотя и так все понял.

– Если совсем коротко, бенефициары, в интересах которых действуют ребята из «Копья», не люди. – Немец пожал плечами. – Вы сами просили рассмотреть самые дикие варианты.

Михеев ушел первым, покружил, вернулся к чайхане как раз к моменту, когда из нее выходил ковбой, последил за ним. Парень шел грамотно, проверялся, хвоста за ним не было.

Месяц спустя Михеев узнал, что AnonSky разгромлены, причем киберковбои оказали вполне грамотное и организованное вооруженное сопротивление, в ходе которого были ликвидированы шестеро их боевиков. Среди них – Будда-Локи.

Такое в неспокойной Европе случалось не впервой, вот только контакт Михеева силовиком не был. Михееву стало очень интересно, кто и какими средствами так шалит.

* * *

Воспоминание было очень ярким, коротким и тревожным. Картинка к одной из тех историй, которые Михеев старался не трогать лишний раз и очень хотел бы, чтобы они никогда не случались. Но они случались, и теперь надо было размотать ее, вспомнить все, что только можно. Пожалуй, придется подключить «Меконга», хотя страшно не хотелось. Но уж больно ярким был отклик памяти на то, что увидели они с Поповым при помощи Кейко. А Михеев привык своей памяти и своему восприятию реальности доверять. Раз отклик был настолько силен, значит, люди, которых он увидел, были эмоционально заряжены, готовы к действию.

Лицо залепило снегом, мелькнули оранжевые полосы, стартанул очередной «Виман». Неожиданно оказался рядом Стас – обманчиво расфокусированный характерный взгляд, похоже, одновременно следит и за обстановкой вокруг, и за картинкой на визоре. Собственно, как и Михеев. И то, что он видел, Михееву очень не нравилось.

Энергоблок перестал проваливаться сам в себя, стены его дрожали и выворачивались, а посреди отсека управления извивалось и корчилось то, что было, наверное, человеком по фамилии Лапиньш, хорошим, говорят, парнем, хоть и несколько замкнутым. Руки существа покрывала непроглядная чернота, чернота эта топорщилась иглами и жесткими складками. Превратившиеся в щупы-плети руки летали по клавишам и переключателям пульта управления с такой скоростью, что у Михеева заболела голова, когда он попытался понять смысл последовательностей команд.

«Каких команд, там же все должно было взорваться, на что мы смотрим?» – спросил он себя, и тут же услышал:

– Старший, я не понимаю, там же должно быть полное месиво?

– Стас, дай картинку с верхней части роя. Если там роя нет, раздели и переподключи по другому каналу.

Картинка дрогнула, разделилась, и теперь Михеев видел внизу острые края скорлупы разрушенного энергокомплекса, которая наполнялась игольчато-складчатой тьмой. Она пузырилась и выстреливала вокруг себя, вверх в небо упругие жгуты, вылезала из пробоя реальности подобно мифическому морскому чудищу, что решило выйти на сушу и покорить новые пространства.

Новый снежный вихрь заставил откашливаться и отплевываться.

– Пилот, грузитесь в «Виман», пора. – «Меконг» говорил спокойным служебным голосом, но Михеев чувствовал напряжение корабля.

Иначе и быть не могло, корабли страшно не любили, когда члены экипажа попадали в хоть сколько-то опасную ситуацию. Михеев называл это «мамский комплекс».

– Петр Александрович, вы с нами!

Он толкнул ксенопсихолога к развернувшемуся лепестковому люку «Вимана», посмотрел на Кейко, та поняла его взгляд правильно, нырнула следом и принялась пристегивать Попова, негромко с ним о чем-то беседуя.

– Стас, ты со мной, вторым пилотом, – хлопнул Михеев по плечу земледела.

Одновременно запросил у «Меконга», что он видит от роя. Корабль показал картинку с беснующимся посреди оплывающего, текущего зала существом, в котором все еще угадывались человеческие черты, от чего оно становилось куда более чужеродно-мерзким.

– Пробуй переключаться на другие частоты, ищи неискаженные диапазоны, – холодея, скомандовал Михеев.

Если «Фенрир» способен транслировать настолько мощный синтезированный реал, что его принимает за достоверную информацию корабль уровня «Меконга», дело плохо.

* * *

Михеев видел за свои жизни много страшных, прекрасных, уродливых, отвратительных и уродливо-прекрасных вещей. Он наблюдал за посмертной медитацией верховного иерарха культа Черного будды и шоу-бомбардировкой Стоунхеджа, взрывом сверхновых и чудесными рассветами на Шиве дальнем…

Берсеркер неторопливо и страшно проявлялся в трехмерности. Огромный, цвета черного дыма, дыма беды и молчания, он медленно просовывал в трехмерное пространство планеты свой скошенный нос. Вот он появился весь, и Михеев понял, что все это время не дышал и не ощущал дыхания остальных.

Кейко едва слышно всхлипнула.

Берсеркер был величественно нелеп. Громадный брусок с чуть более скошенным, словно срубленным мечом неведомого бога, носом, без каких-либо видимых признаков двигателей, шлюзов или стыковочных узлов, он безмолвно навис над планетой.

Михеев беззвучно выдохнул.

– Теперь он должен произвести оценку ситуации и определить степень возможной угрозы.

– Старший, я бы дал остальным кораблям эвакуации совет немедленно уходить в джамп к ближайшим научным станциям, или куда там им положено в случае эвакуации. Не надо им тут быть. – Стас снова опередил Кейко, та лишь молча кивнула.

Похоже, она восприняла берсеркера тяжелее, чем надеялся Михеев. Хотя чего можно было ожидать от эмпата, да еще такого сильного?

Берсеркеры появились после того, как служба Глубокой очистки разом потеряла звено тяжелых кораблей-преобразователей и транспорт космодесанта. Экипаж, десантники, специалисты по преобразованию и очистке планеты и околопланетарного пространства – все испарилось после массированного удара до сих пор толком не опознанной дряни, притаившейся в системе, отныне известной исключительно как Первая пустошь.

Берсеркеров выращивали и готовили так же, как и корабли Дальней разведки. До определенного момента. Потом корабль получал выбор – он мог выбрать путь тяжелого транспортного межсистемника, стать оперативной базой космодесанта и работать в сложных системах, где не обойтись без защиты высших уровней. Или навсегда остаться одиночкой, быть всегда настороже, развивать в себе системы полного и гарантированного уничтожения любой органики и неорганики, получить власть над структурой пространства. И быть готовым уничтожить себя вместе с объектом уничтожения, если потребуется.

Корабли слагали о берсеркерах легенды, полные уважения и… У людей нет слов, чтобы описать отношение кораблей к берсеркерам. Михеев пробовал понять, долго разговаривал с «Алконостом» и решил, что это нечто вроде опасливого уважения к очень целеустремленному не то сумасшедшему, не то спасителю, посвятившему себя избавлению Вселенной от страдания. Словом – берсеркеру. Или бодхисаттве.

Разумеется, если бы не пайцза, выданная Баневым, не видать им берсеркера. Теперь же он навис над планетой, высчитывая уровень опасности планетарного явления.

Михеев подключился к оперативной визор-системе корабля, сфокусировался на районе энергоблока. И присвистнул. По склону распространялось поле непроглядно черной… массы? Субстанции? Он не мог подобрать определения.

– Оно неживое, – шепнула Кейко.

Не дожидаясь команды, «Меконг» подключил к визор-системе весь экипаж. И Попова, понял Михеев, наблюдая за появившимися в левом нижнем углу зелеными значками. Что ж, это правильно, мнение ксенопсихолога может быть важным, если не определяющим.

Масса подрагивала, выстреливала вверх и в стороны длинными тонкими иглами – дрожащими, словно языки, но при этом, казалось, невыносимо острыми. Михеев, который всегда старался дать любому предмету или явлению название, определить его, встроить в картину мира, понял, что не может этого сделать. Перед ним было нечто абсолютно чужеродное.

– Оно изучает мир. – Попов говорил со спокойным отстраненным интересом, словно перед ним разворачивался захватывающий, но полностью контролируемый эксперимент.

Михеев осознал, что прошло меньше минуты с момента входа берсеркера в систему. Он пробежался по информканалам – хвала звездам, все корабли эвакуации уже покинули систему. Сам он, разумеется, собирался оставаться до последнего, надеясь собрать максимум информации.

– Не изучает. – Кейко полностью оправилась от первого потрясения. – Он что-то передает. Я не знаю как, но это… Оно пытается что-то передать, я чувствую.

– Передачу можно перехватить, заблокировать? – спросил Стас.

– Пилот, запрос связи со статусом «прим плюс», – «Меконг» перешел на служебный голос.

Банев. Конечно, он. Корабль уже перевел Михеева на закрытый канал.

– Михеев, что происходит? – Банев смотрел очень внимательно, будто выискивал что-то, что Михеев пытался скрыть.

И все же старый мудрый Банев ошибся. Едва ли не впервые на памяти Михеева, а это очень, очень долгий срок даже для «закромочника» – осколка исчезнувшего мира и утраченных в период короткого, но яростного наступления Тьмы технологий.

Вместо тихих незаметных интервью и экскурсий группы экспертов по лабораториям и кабинетам ученых – срочная эвакуация закрытого научного центра, поднятые на уши службы целого сектора (только ли сектора?) и множество встревоженных людей по всей Сфере разума: берсеркеры, знаете ли, просто так на боевой режим не выходят.

– Вот прямо сейчас я смотрю на берсеркера, который проводит оценку ситуации. Только что я, данной тобой властью, отправил в срочный джамп корабли, которые эвакуировали «Зимний лес». Ты же знаешь, что такое «Зимний лес», друг мой?

Банев дернул щекой, и Михеев понял, что начальник службы неимоверно устал и измотан.

– Насколько все плохо?

– Суди сам, «Меконг» прямо сейчас скидывает тебе данные.

– Твоя оценка? Веер возможностей?

– Я могу объяснить настолько резкое обострение только тем, что наша пятерка получила всю нужную информацию и собирается инициировать «Фенрир» в ближайшее время. Но плохо не это.

Банев молчал. Михеев быстро нашел видео, подвесил его между собой и Баневым.

– Плохо вот это. – Он увеличил расползающееся пятно маслянистой игольчатой тьмы. – Действительно плохо, поскольку его инициировал кто-то, кто некогда был человеком. Или, что совсем плохо, человеком никогда не был. Попов, с которым мы консультировались, назвал это очень емким термином – «пробой реальности».

Банев молчал.

– Так что веер у нас сложенный, – Михеев даже руками показал, как складывается веер. – Они собрали части своей головоломки, поняли, как и где надо активировать «Фенрир», и этой активации здесь кто-то очень ждет там. Не просто ждет – это нечто давно уже установило связь с нашей реальностью и пытается ее направлять.

– У тебя есть мысли, куда пятерка может направиться?

Теперь молчал Михеев. И не потому что не знал, что ответить. Банев обладал огромными ресурсами для того, чтобы узнать маршрут практически каждого человека в секторе, их же никто никогда и не скрывал. Но все это – время, и частая сеть, которую нужно протащить по всей Сфере разума, неизбежно поднимет волну, а Банев этого опасается. Да и любой бы на его месте опасался, можно вспугнуть, и неизвестно какая реакция будет хуже: могут залечь на дно, а могут рвануть к месту активации, не считаясь с побочными эффектами.

Впрочем, не только поэтому Михеев не торопился с ответами. Он завороженно смотрел, как берсеркер наливается глубокой лиловой густотой, будто растит внутри себя грозовую тучу.

– Фиксирую выходы в трехмерность, – вмешался в разговор «Меконг» и тут же подвесил в левом верхнем секторе видеореала картинку со своих визоров.

Позади и чуть выше берсеркера в пространство системы выходили корабли. Два тяжелых межсистемника и три судна, в которых Михеев с трудом опознал корабли Дальней разведки. Или скорее то, что некогда было дальноходами. Межсистемники, не снижая хода, раздвигали «люстры» своих огромных грузовых отсеков, тянувшихся вдоль центрального ствола, и Михеев увидел, что отсеки эти наглухо запечатаны натеками сероватой, трупного оттенка, псевдоплоти. Дальноходы, изуродованные такими же мертвенными наростами вдоль всего корпуса, разошлись в стороны – с удивительной нечеловеческой слаженностью, превращаясь в когти трехпалой хищной лапы, готовой вцепиться в борта берсеркера.

– Нагльфары, – выдохнул «Меконг».

Михеев с отстраненным интересом смотрел, как разворачиваются наросты на телах дальноходов, превращаются в вытянутые стреловидные щупальца, как перестраиваются межсистемники, тормозят, и «люстры» грузовых отсеков, ставших уже чем-то другим – совсем другим, чужеродным, – по инерции выходят вперед, нацеливаясь прямо в корму берсеркеру.

Корабли мертвецов. Грустная и страшная сказка, оказавшаяся реальностью. Сознания корабля и пилота смешались и непоправимо исказились под воздействием неведомых космических сил. Переродились, став чем-то иным, одинаково далеким и от человечества, и от кораблей.

Призраки, блуждающие за пределами Сферы разума. Предвестники несчастья, они появлялись там, где должно было произойти что-то по-настоящему жуткое. Таких случаев было зафиксировано всего четыре, и всегда это был одинокий корабль, который просто висел неподалеку от района катастрофы и затем исчезал.

Пять разом, действующих как единый организм… Словно отозвавшихся на призыв той тьмы, что заливала планету. Впрочем, почему «словно»?

– Петр Александрович, они могут быть… – Михеев не успел договорить.

– Безусловно, да, – отозвался ксенопсихолог.

Михеев кивнул, вспоминая слова «Меконга»: «Регистрирую сигнал». Вот кому он предназначался. А это значит, что некто установил связь с нагльфарами с помощью таких технологий, о существовании которых человечество и не подозревало.

И если удалось связаться с ними, то с кем еще?

Берсеркер, казалось, не обращал на нагльфаров внимание. Лиловое сменилось темно-фиолетовым, скошенная плоскость носа превратилась в остров ночи, прорезаемой оранжевыми молниями.

Песнь нагльфаров обрушилась на «Меконга» ударом невидимого безжалостного молота. Консенсус-реал разлетелся миллиардом осколков, Михеев ослеп. Кто-то кричал нестерпимо высоким голосом. «Меконг» исчез, пилот не ощущал его присутствия, осталась лишь проникающая в самые дальние уголки души и сознания песнь мертвых кораблей. Она звала туда, где горят белые холодные звезды, вокруг которых вращаются покрытые ядовитым снегом планеты. Туда, где космос чист и страшен, а все, что казалось нужным, дорогим, что было потеряно или найдено, – становится неважным и ненужным. Туда, где есть только ты – слившийся в единое целое с кораблем и растворивший его в себе. Туда, где есть только Единый, Тот, кто должен восстать из-за края Вселенной. Отчаянным усилием Михеев собрал всего себя в точку – и дал «Меконгу» команду уходить в рандом-джамп.

* * *

Рандом-джамп Михеев применил впервые. Маневр этот опасен не тем, что корабль может вынырнуть внутри планетоида, или метеоритного роя, или где-нибудь в сердцевине Звездного тракта, где Старшие сущности экспериментируют с законами времени и пространства – впрочем, для последнего варианта, скорее всего, просто не хватит ресурсов. Применяют его в случае крайней опасности и, как правило, прыгают не по совсем случайным координатам, а тем, которые в момент опасности выплескивает подсознание.

Проблема в том, что системы и сознание корабля должны воспринять и согласовать эти координаты со своими, а это требует высочайшей степени доверия и взаимопонимания между кораблем и пилотом. Говорят, бывали случаи, когда корабли просто разрывало при входе в подпространственный скачок из-за несогласования координат рандом-джампа – ведь эти данные имеют в момент опасности экстра-приоритет.

Михеев и «Меконг» работали вместе всего ничего. Но все получилось, и теперь отношения пилота и корабля неуловимо изменились. Михееву из-за этого было слегка неудобно перед ждавшим его на базе «Алконостом»… Да что уж врать себе – ничего не слегка.

Но основная опасность была в том, что этот маневр требовал мгновенного напряжения всех сил корабля, взрывной мобилизации. Михеев сравнивал его с «лаки панчем» – нокаутом «наудачу», когда вымотавшийся боксер внезапно, порой сам не отдавая себе отчета, вкладывается в единственный удар. Если удар достиг цели, отлично. Если нет, второго шанса не будет.

«Меконг» смог вытащить их из самого центра песни нагльфаров, да еще и перетащил в систему, где было целых три обитаемых планеты с орбитальными станциями. Михеев тут же послал Стаса помахать золотой пайцзой перед местными логистами и снабженцами и приказал всем отдыхать, хотя инстинкт орал о том, что надо бросаться в погоню.

* * *

Конечно, по всем правилам после атаки нагльфаров экипажу полагалось глубокое психологическое восстановление, а не просто короткий привал, во время которого корабль присосался к энергоканалам местной базы, грабительски выдаивая ее ресурсы. Впрочем, диспетчер системы после разговора со Стасом и не думал протестовать, а предложил доступ даже к аварийным запасам. От этого Михеев отказался, попросив только не афишировать их нахождение в системе. Мотивировал это нежеланием тревожить лишний раз руководство Комиссии по незначительному поводу.

У диспетчера и так хлопот был полон рот, документы спецгруппы экспертов внушали полное доверие, так что он просто кивнул и вернулся к своим делам.

Михеева мучила совесть. Соглашаясь на просьбу Банева, он знал, что задание будет связано с риском. Но что оживут самые темные тени его прошлого, а самые поганые призраки старого мира переродятся и потянутся к самым основам нового…

Он не мог тянуть остальных за собой. Ему было отчаянно страшно, он очень не хотел уходить в одиночку и надеялся, что экипаж взбунтуется. И так же надеялся, что они подчинятся и снова вернется привычное самоуничижение и существование вопреки ненависти к себе и прошлому.

Михеев предложил молодежи остановиться. Считать миссию экипажа «Меконга» законченной, а дальше, мол, он сам. В ответ Кейко изобразила смешную гримаску, а Стас молча посмотрел на Михеева так, что тот пробурчал: «Да ладно, ладно», и махнул рукой.

«Меконг» после удара мертвых кораблей перешел в режим самовосстановления, так что консенсус-реал был минималистичным, а сам корабль ограничился голосовым присутствием и сделал вид, что ничего не слышал.

– Сколько тебе еще нужно для выхода на полную мощность? – спросил Михеев, надеясь, что облегчение в его тоне не слишком очевидно.

– Пятьдесят шесть часов, плюс-минус час. – Голос корабля был лишен привычных интонаций, звучал почти механически, отчего всем было немного не по себе. Кажется, самому «Меконгу» тоже.

– Хорошо. Точнее, ничего хорошего, конечно, но используем это время, чтобы проанализировать и осмыслить то, что произошло. Итак, что мы имеем? Вываливайте все мысли, соображения, все, что показалось необычным, все, чему в спешке не придали значения. Вас, кстати, Петр Александрович, это тоже касается.

С того момента, как он попал на борт «Меконга», Попов больше молчал. Он не выглядел потерянным, как поначалу опасался Михеев, скорее очень сосредоточенным и самоуглубленным, он будто переосмысливал нечто важное, сокровенное, что составляло сердцевину его существования. Таким он был и когда запели нагльфары, и Михеев хорошо запомнил эту его отрешенность и странные, но оказавшиеся очень нужными слова. Сейчас Михееву было нужно, чтобы Попов тоже вспоминал.

– Вы сказали тогда: «Они зовут не вас, не слушайте чужую песню». Что вы имели в виду? – спросила Попова Кейко.

Стас молчал, он лишь внимательно смотрел на ксенопсихолога. Оценивающе смотрел, будто ждал… чего? Подтверждения своих мыслей?

– Кейко Яновна, – Попов как всегда был старомодно вежлив, – вы же сами чувствовали, что зов предназначался не людям. Нагльфары звали с собой «Меконга» и берсеркера. Тех, кого считают членами своего рода. Они звали их туда – на ту сторону пробоя реальности.

– «Меконг», это так? – быстро спросил Стас.

Корабль помедлил с ответом. Наконец сказал неторопливо и тяжело:

– Да. Они звали меня. Они показывали мне картины мира, который им обещала сущность, что пришла через пробой в энергоблоке.

Михеев уже открыл рот, чтобы спросить, какого черта «Меконг» молчал, и тут же закрыл. И изо всех сил взмолился, надеясь, что Кейко успеет толкнуть Стаса или сделать еще что-нибудь, только чтобы никто не задал этот вопрос, который нельзя, совсем нельзя сейчас задавать кораблю. «Меконг» и так отдал все, что мог, чтобы спасти людей.

– Оп-па… Значит, у нагльфаров есть информация оттуда – с той стороны реальности, из той Вселенной, называйте как хотите, – почесал в затылке Стас, а Попов вытянул в его сторону длинный коричневый палец.

– Верно рассуждаете, юноша.

Михеев незаметно выдохнул.

– И это влечет за собой множество вопросов, – сказал он. Не выдержал и попросил: – «Меконг», а хотя бы самый простой стол ты вырастить можешь? И блокнот, если не сложно.

Еще в той, старой жизни, Михеев привык «думать на бумаге». Конечно, каприз, но, если помогает структурировать мысли, надо пользоваться.

– Будет вам стол. И блокнот будет, – в голосе «Меконга» прорезались брюзгливые нотки, и Михеев обрадовался.

Значит, все в порядке, корабль восстанавливается. Да и пространство реала вроде хоть чуток обозначилось, а то висели посреди ничто, какое тут обсуждение, право слово.

– Так, записываем! – Михеев откинул обложку, вывел жирную единицу. – Мертвые корабли обладают информацией о «той стороне» реальности и могут с той стороной, или другой версией Яви, тут простор для воображения, обмениваться информацией.

Он подумал, постукивая кончиком ручки по губам: «Пока ограничимся самым главным – случались ли пробои ранее и в каком масштабе?»

Тревожащий был вопрос. Очень не по себе становилось от него Михееву.

– Что мы еще точно знаем: «та сторона» обладает ресурсами, достаточными для того, чтобы формировать ложную реальность очень высокого уровня – на нее купился даже «Меконг».

– Ненадолго, пилот, ненадолго, – с укоризной отозвался корабль.

Михеев отмахнулся:

– Неважно. Факт налицо.

Остальные молчаливо согласились.

– Перед тем, как началась эвакуация, старший, вы сказали, что знаете, что нужно «Сфере».

– Да, сказал. Но это подождет. Пока это мое подозрение, оно перерастает в уверенность, но факты, факты. Мне нужно больше фактов и мнений для уверенности. Ты! Ты сказала, что получила сканы и данные медикологов на Лапиньша, – ткнул он ручкой в Кейко.

– Да, и сразу сгрузила «Меконгу». – Девушка выпрямилась и внимательно посмотрела на Михеева.

«Ты меня как будто щупаешь, – подумал пилот, – отвечаешь невинными, чисто служебными фразами и смотришь на мою реакцию. А потом приоткрываешь свои возможности, как там, на снегу, или когда ты держала за руку Стаса, когда запели корабли мертвецов, и снова смотришь, как я отреагирую. Что же ты высчитываешь, девочка?»

– Там есть что-то интересное? – Стас подал голос, поднял голову к несуществующему потолку и замер, ожидая ответа.

«Меконг» секунду помолчал, и Михеев представил, как скандинав в свитере грубой вязки листает старую книгу с пожелтевшими страницами.

– Нет. Ничего особенного. Стандартная биоблокада. Усиление биоблокады перед экспедицией к Вишну-6, дальше стандартные процедуры. Травма во время отпуска на Регисе – неудачное приземление на планере. В общем и целом, совершенно обычный медикологический файл, аж скучно.

Стас почему-то кивнул, поднял руку:

– Скажи, а ты проводил сравнение его биоданных?

– Зачем и с кем именно? – «Меконг» казался озадаченным.

– Со всеми доступными данными.

Михеев аж крякнул – с досады и от удовольствия. С досады на то, что не додумался сам, а от удовольствия – что не ошибся в земледеле. «Ох, парень, и способности в тебе дремлют. Аж жалко обратно в земледелы отпускать, уже сейчас жалко».

– Мне придется запрашивать доступ к закрытым данным. Насколько я понимаю, это высветит наш статус, чего мы пытаемся избежать, – в голосе корабля слышалось сомнение.

– Направь запрос на «Алконост», – скомандовал Михеев. – Мы договорились с ней о закрытом канале, по которому она сможет, в случае необходимости, запрашивать данные сразу в центральных базах, минуя инстанции сектора.

«Меконг» присвистнул.

– Слушай, раз ты свистеть начал, значит, не так уж тебе тяжко, – Михеев тоже начал брюзжать. – Ну что за позерство!

Пространство консенсус-реала изменилось, проявилась уже привычная комната со стеклянной стеной-окном и заснеженной Вальхаллой, над горами которой заходило красно-оранжевое солнце. Попов тут же заплелся в просторном низеньком кресле, а стол Михеева сделался деревянным. Скандинав стоял, спрятав руки в карманах мягких брюк, подбородок укрыт высоким воротом свитера. Внимательно смотрел, ожидая дальнейших указаний.

А Михеев все пытался ухватить кончик ускользавшей мысли. Что-то связанное с доступом к базам… с их статусом…

Внезапно он выпрямился, щелкнул пальцами:

– Уточнение. Запрашивай первоначально только архивные данные для сравнения. Прямо с момента регистрации баз и по нарастающей.

– Это же сколько придется лопатить, – «Меконг» крутил в пальцах неизвестно откуда взявшийся карандаш.

Стас посмотрел с недоумением, но уточнять, с чего это старший принял такое решение, не стал. Раз старший сказал, значит, так надо.

А Михеев как раз не был уверен, что надо. Но время поджимало, и требовалось хоть как-то сократить ареал поисков. Он знал только, что обязательно надо раскопать об этом Лапиньше все, что возможно. Не просто так он возник на пути Попова и этой пятерки, которая, кстати, пока их опережает и опережает существенно.

Архивы… Человек из прошлого. То, что скребло его, наконец оформилось. Он ушел на пилотский приват-канал связи с кораблем и сказал:

– Запрос на Лапиньша пошли только частному каналу. «Алконоста» попроси тоже действовать частным образом, запрос послать среди других рутинных. Данные о сути запроса никому не выдавать, если что – мотивируй прямым приказом пилота, связанным с тайной личности.

Глава 9. Откуда ты, фетч?

– Пилот, мы с «Алконостом» совершили набег на архивы. Пришлось, правда, убеждать местных связистов, что мы имеем право гонять пакеты шифрованных данных в обход стандартных протоколов, но, кажется, нам это удалось. – В голосе «Меконга» слышалось удовольствие от хорошо выполненной работы.

– Авантюристы. Оба, – со вздохом резюмировал Михеев. – Как я понимаю, местные диспетчеры от такого самоуправства не в восторге?

– Ошибаетесь. Молодые ребята и чудесная девочка Кира откровенно скучали до нашего появления и с удовольствием согласились помочь спецкомиссии экспертов, исследующих соблюдение норм научной этики при проведении пограничных научных экспериментов.

– М-да, а еще говорят, что человеческие пороки кораблям чужды.

– Пилот, давайте считать, что часть информации не совсем точна.

«Зар-р-раза! – Михеев понял, что улыбается, слыша голос корабля, и с облегчением подумал: – Это хорошо. Значит, сработались». Конечно, прежде всего надо было спросить, что удалось накопать на Лапиньша, но он спросил о другом:

– Как «Алконост»? Лишнего внимания не привлекали?

– Нет. В этом нам помог начальник службы обеспечения безопасности.

– Да, безусловно. А мой личный запрос? – Михеев надеялся, что ему удалось скрыть откуда-то взявшееся волнение.

– Личный запрос обработали, как вы и просили, по частному каналу «Алконоста», информацию скидываю в ваш личный мнемоблок.

– Хорошо, это все не срочно. Так что удалось получить по данным на Лапиньша?

– Это очень интересно.

– Тогда собирай всех в консенсус-реал, – перебил его Михеев. – Пусть слушают сразу все. Вместе и решать будем.

Михеев и так уже был подключен к реалу, остальные быстро откликнулись – в аскетичных условиях внутрисистемной базы разгуляться было особо негде. Стас посмотрел за окно, где, как всегда, шел снег, и недовольно пробурчал:

– А можно что-то другое? Я на снег на год вперед насмотрелся.

«Меконг» картинно щелкнул пальцами – за окном склонились над тихой рекой ивы с голубоватыми листьями; едва не касаясь горизонта, поплыла огромная красная луна.

– Со скандинавов на Индию переключился? – Стас подбородком показал на луну: – Это же Сита?

– Она самая, о могучий знаток звезд и планет этой Вселенной, – сложив ладони перед грудью, склонился в поклоне «Меконг».

Попов заплелся в кресле в позу посрамления йогинов и с удовольствием наблюдал за пикировкой, как и Кейко, которая возникла на диване, передвинулась в уголок и задумчиво подперла щеку ладошкой.

– Так, заканчиваем хохмы, переходим в рабочий режим! – хлопнул в ладоши Михеев, с удовольствием отмечая, что хотя бы на уровне общения все пришли в себя после песни нагльфаров.

«Меконг» вывесил между участниками совещания объемный портрет Лапиньша, рядом медленно поплыли строки зеленоватого, хорошо читаемого текста. Основные биографические данные, открытые данные из медкарты, образование: школа, институт, аспирантура, углубленное изучение ксенопсихологии, ксеносоциологии. Что интересно, специализировался на негуманоидных цивилизациях, потому и попал в «Зимний лес».

Михеев обратил внимание на отстраненные взгляды Стаса и Кейко – оба перешли в режим «ведун», который позволял обрабатывать огромные массивы информации и вычленять из них все, что относится к поставленной задаче. Главное – эту задачу правильно сформулировать.

– Не вижу ничего особо интересного для нас, – не отводя взгляда от данных, сказал Стас.

Кейко согласно кивнула. Попов же не реагировал никак.

– Это то, что мы получили из инфосферы непосредственно на Ингвара Карловича Лапиньша тридцати пяти стандартных лет от роду, – поднял палец «Меконг». На пальце откуда-то взялся массивный перстень с черным выпуклым, как панцирь майского жука, камнем.

– Но Станислав Игоревич высказал очень правильную идею, и мы ею воспользовались: прогнали данные Лапиньша по архивам, в первую очередь Дальней разведки и космофлота в целом.

– И? – Михеев уже не скрывал нетерпения.

Он физически чувствовал, как истекает отпущенное ему время. Вот упадет в вечность последняя секунда старой жизни и… Что? Он уже не раз испытывал это ощущение полета в неизвестность, окончательного краха и окончательного освобождения от всего. Оно снова тихонько касалось его мягкой лапой.

– Физические и психофизиологические параметры Ингвара Карловича Лапиньша полностью совпадают с хранящимися в архиве космофлота данными Владимира Алексеевича Родина, исследователя-ксенолога научного корабля «Велос».

«Меконг» выдал новую картинку. Стас присвистнул. Михеев закряхтел, ворочаясь в кресле. Попов вытянул руку в недоуменном жесте. Лишь Кейко осталась неподвижной, только переводила внимательный взгляд с одного на другого, следя за реакцией.

– Это же… Он же древний! – сформулировал наконец Стас.

– Или же он фетч, – предположил «Меконг».

– Кто, простите? – не понял Стас.

– У одного из древних народов земли были сказания о фетчах – полных двойниках живых людей, – рассеянно ответил Михеев.

Сейчас его занимало даже не возникновение двойника давным-давно пропавшего человека. Он подошел к висящему над столом кораблю, присел, всматриваясь в непривычные формы – вытянутые, сужающиеся к носу, атавизм ракетной эпохи. Тронул пальцем решетчатые выступы – как же они назывались? Кажется, «рогановские преобразователи». Корабли, век которых оказался на редкость недолгим – им на смену пришли суда, умевшие почти полноценно работать с подпространством.

Какая эпоха была! Человечество начинало освобождаться от последствий Первого Исхода – Черной волны, как и по сей день называют ее многие историки. Ученые и инженеры были очарованы перспективами нуль-транспортировки, журналисты уже начинали хоронить космофлот… О рогановских кораблях забыли, а между тем часть их экипажей еще помнила последние годы Черной волны.

Михеев задумался, и вдруг его кольнуло:

– «Велос», ты сказал?

Уже само по себе полное совпадение структуры организма Лапиньша с человеком, умершим – а умершим ли? – столетия назад, вызывало массу очень нехороших подозрений. Еще недавно любой на борту «Меконга», да и сам корабль, сказал бы, что это невозможно. Но если это «Велос»… Михеев не верил, что название схоже просто по совпадению. Не было места случайностям там, где речь шла о «Сфере».

– «Меконг», для начала дай краткую выжимку по экспедиции «Велоса», затем максимально подробную, ее сбросишь всем для изучения.

– Хорошо. – Меконг на миг задумался. – Итак…

«Велос» был одним из первых рогановских кораблей, если не первым, полностью сконструированным для научно-исследовательских экспедиций. Научное судно, так это называли. Порт приписки – Земляндия. Ушел в исследовательский рейс и пропал. Но не просто пропал. К планете, которая была целью «Велоса», человечество направило еще две экспедиции. Они так же бесследно исчезли, как и первая. Правда, одна из них успела послать сообщение, которое заставило людей выставить вокруг планеты сначала патрульные корабли, следившие за запретом на посадку, а затем установить куда более совершенные барьеры. Они должны были не только не допускать посадки, но и не пропускать ничего с Карантина, как стали называть планету. Но когда у нас все шло по плану?

Минимум один официально зарегистрированный прорыв был, и как раз с Карантина. В межзвездном пространстве обнаружился тот самый «Велос» спустя двести восемьдесят лет после исчезновения. К счастью, астронавт, отвечавший за операцию, принял единственно верное решение. Не обращая внимания на причитания и завывания специалистов и молчаливый бунт экипажа, с помощью служебных ботов развернул корабль-призрак носом к ближайшей звезде и убедился, что светило благополучно сожгло его.

Кончилась история Карантина, когда повзрослело первое поколение берсеркеров. Михеев пробежал по строчкам отчета: новых данных не получено, попытки использовать биоустройства привели к исчезновению оборудования, предлагать активные исследования кораблям и представителям галактов Совет человечества счел нецелесообразным. Тоже понятно – огромный риск при совершенно неизвестной потенциальной пользе информации, которая могла бы быть получена. Словом, один из первых случаев использования берсеркера.

Так каким же образом полная копия Владимира Алексеевича Родина оказалась в «Зимнем лесу»? Тоже ксенолога, кстати. В мозгу Михеева роилась и масса других вопросов, но их он решил пока не озвучивать. Слишком много ассоциаций они тянули, слишком глубокие пласты памяти, казалось, навсегда похороненные им. Он вспоминал, где и когда впервые услышал название «Велос».

Михеев. Дурные сны

Европа плавилась от жары. По Средиземноморью ветер гнал многокилометровые огненные полотнища, сметавшие леса, поля, города и поселки. Италию затянуло неведомо откуда взявшейся сухой белой пылью, и безумные проповедники хрипло кричали на площадях: «Это пепел! Пепел Судного дня! Дышите пеплом мертвецов, готовьтесь встречать Господа!»

В Берлине усталые полицейские по утрам снимали с развалин Бранденбургских ворот повешенных по приказу шариатского суда карманников.

Лондонские мечети обновляли системы защиты, но все равно горели подожженные неокришнаитами. Михеев точно знал, что руководство Возрожденного общества Господа Кришны купило не менее семи нелегально форсированных ИИ-гуру, три из которых осели в Британии. Это его не слишком беспокоило. А вот куда исчезли еще четыре? Это было куда более интересно. Он кинул запрос в штаб-квартиру Еврокомиссии и забыл.

Не без оснований он предполагал, что к этому приложило руку «Копье намеренья». Но Тощий Билли был мертв, а подводить к секте нового агента было бессмысленно – служба безопасности секты на аларме, сторожевые ИИ кружат вокруг информационных структур «Копья», как китайские драконы.

Михеев перебрал имена агентов, которых можно было задействовать в комбинации, очертания которой лишь начинали проглядывать у него в голове, и понял, что привлечь некого. Придется заниматься самому, причем для начала неплохо бы решить, где именно.

Он почувствовал, как неумолимо уходит время, осознанным усилием затормозился, выпал из потока, который ему навязывали обстоятельства, и на пять дней заперся в крохотном домике на окраине Псары. Деревня, носившая одно название с островком, уже лет тридцать была почти заброшена: в море выходило меньше десятка лодок, а последнего туриста здесь видели задолго до греко-турецкого инцидента с субмариной. Однако небо над островом было синее, дым пожарищ, уничтожавших материковую часть Эллады, почти не ощущался, а рыба оставалась свежей и стоила смешные деньги. К тому же местные рыбаки признавали только наличные и не связывались с перевозчиками мигрантов.

За это Псару и ее немногочисленных жителей Михеев искренне любил. А еще за то, что островитяне героически отстаивали свое право не пускать на остров новое поколение вышек связи, поэтому лишь на западной оконечности острова торчала черно-глянцевая игла древней 5G.

С рассветом Михеев уходил на берег моря, разравнивал песок и чертил прутиком лишь ему понятные линии. Вспоминал. Увязывал разрозненные события. Искал молчание.

Давным-давно он понял, что самое важное находится в тени и молчании. С тех пор он в первую очередь обращал внимание на то, о чем не говорят в докладах с высоких трибун, не обсуждают на истеричных ток-шоу, не показывают в новостях, не анализируют многомудрые эксперты по всем вопросам. Весь информационный шум он воспринимал как внешние границы, обозначающие территорию чего-то действительно важного. Самым сложным всегда было определить, о чем молчат? Что скрывает тишина и спокойствие?

Москва, кровавая распродажа, брусок нелегального искина, Кристина, навсегда исчезнувшая за дверями «Детского мира». Одна из отправных точек. Нет, не там, слишком много всего на поверхности в России, хотя бродят, бродят там глубинные течения. Огромная территория от Поволжья до Урала и дальше – территория молчания или диких слухов.

Похоже? Нет. Слишком разнонаправленные и трудно контролируемые силы там сейчас действуют.

Африка? Нет. Не там это началось.

И в залитой дождями деревушке в Южной Азии, где он стоял и смотрел на серо-желтые, словно куски плохого мыла, отечные коленки маленьких, с неестественно раздутыми животами, трупов. Там еще был омерзительный, молоденький и гладенький корпорант с модным полупрозрачным планшетом. Всегда в бледно-розовых рубашках-поло и кремовых брючках. Михеев ненавидел его до дрожи, но он был представителем заказчика, а Михеев выступал в ипостаси независимого подрядчика. Да, черт возьми, он им и был на самом деле, он давно уже забыл, где заканчивается его реальная жизнь и начинается легенда.

Михеев поднял голову и уставился в белое от жары небо. Честно говоря, не было тут никакого заканчивается-начинается, не было легенды. Он давно уже стал «независимым подрядчиком», которого зовут на самые сложные проекты. Так они это называют, они вообще очень любят обтекаемые многословные формулировки. И ты действительно чертовски хорош в той беспробудно черной зоне, где тихо варилось адское варево нелегальных научных разработок, каждая из которых доходила до момента, когда яйцеголовые говорили заказчику, что пора переходить к экспериментам на потенциальных объектах воздействия.

Нет, это уже представители заказчиков приходили к нему и говорили все эти обтекаемые слова. А ученые говорили прямо: нужны испытания на людях. И вот тогда приходили к Михееву, и он выстраивал стратегию обеспечения, логистику, безопасность, решал еще массу проблем, каждый раз спрашивая себя, не будет ли этот раз последним? Не решит ли и этот заказчик, что подрядчик узнал слишком много и проще сделать так, чтобы он исчез после операции? Исчез где-нибудь в тихом незаметном уголке мира…

Последний раз с ним пытались такое провернуть в Сербии на пустынной дороге между городками, названия которых сразу же выветриваются из памяти, зато навсегда остаются образы – узкие улочки, выцветшие от солнца уютные дома, люди, которые никогда никуда не спешат, поскольку живут в своей, совершенно не пересекающейся с остальным миром, версии реальности, в которой всегда все тихо и спокойно. Даже прокатившиеся в конце XX века войны не изменили их отношения к жизни. Здесь всегда было тихо. Тихо и спокойно…

Михеев встал и пошел к домику. Из-под старой скрипучей кровати достал лэптоп. Планшеты и современные полупрозрачные пластины-коммуникаторы он терпеть не мог, повсюду таскал древний, на первый взгляд, ноутбук с настолько потертой крышкой, что ее первоначальный цвет он уже и сам не помнил. А вот начинка…

Сейчас требовалось связаться по защищенному каналу со спутником, загрузить данные медиаканалов и прогнать через хитрую программу, которую для Михеева написали на заказ. О ее полных возможностях знал только сам Михеев.

Лэптоп тихонько пощелкивал на столике, сколоченном из выловленных после штормов досок. На некоторых еще виднелись остатки маркировок. Иногда Михеев их разглядывал, пытаясь угадать, что же было в этих ящиках, откуда они начали свой путь и почему оказались в волнах. Он знал, что в конце концов загрустит и впадет в слезливую сентиментальность, думая о том, что сам похож на такую вот доску. И все равно вечерами, доедая гроздь винограда, всматривался в едва видимые черные, коричневые и красные клейма и складывал слова из разрозненных букв и иероглифов.

Лэптоп тихонько просигналил, сообщая, что необходимый массив загружен.

Михеев сплел пальцы, хрустнул ими, сел за стол. Крупные информагентства – мимо, в них никогда ничего не бывает, особенно с того времени, как тендер на их наполнение выиграла Общеевропейская медиакорпорация. Только совсем нелюбопытный не знал, что технологии, которые она использует, целиком и полностью закуплены у штатовской «Альфа-Ом», которая…

Впрочем, посмотрим на общий новостной фон – кто в лидерах по запрошенному массиву? Как раз Сербия. А наименьшее количество упоминаний о происшествиях и, главное, резких изменениях деловой активности? Македония, Словения, Черногория. А что у нас с упоминаниями в общеевропейском масштабе?

Михеев сидел полтора часа, наконец откинулся на тяжелом стуле и постучал по зубам кончиком ручки.

По всему выходило, что стоит внимательнее присмотреться к Черногории. И Михеев начал шерстить местную прессу, публичные каналы и доски объявлений, реал-стримы и маркетинговые симуляции мелких кофеен и парикмахерских, ночных клубов и трехзвездочных отелей, пытаясь найти то, что цепанет его, привлечет внимание, обозначит себя, как рыба, которую засекаешь по легкой тени в глубине воды.

«“Велос“ – новейшая методика нормализации сна! Один сеанс, и к вам вернется сон, которому позавидуют боги!»

Что привлекло его внимание? Михеев не стал анализировать, это можно будет сделать потом. В такие моменты – безнадежные, – когда сорвалось все и закрылись все двери, он безоговорочно доверял своей интуиции и действовал по принципу «если непонятно что делать, делай хоть что-нибудь».

К вечеру катер местного контрабандиста, о котором знали все на острове, включая трех полицейских и их древнего дрона, переправил его поближе к цивилизации. И Михеев уже присматривал шеринг-кар, чтобы спокойно добраться до клиники «Велос», не привлекая ненужного внимания, когда засигналили оба его коммуникатора и даже «звонилка», номер которой знала лишь пара человек из Европейской Комиссии. Михеев ответил.

– Боевики «Окончательного решения» уничтожили больничный комплекс в Дублине.

У Михеева стало кисло во рту – в Дублине был не только самый крупный и хорошо оснащенный больничный комплекс, но и, что меньше афишировалось, лабораторный центр, занимавшийся важными вопросами в области воспроизводства человека. А еще крупнейший роддом Евросоюза и Британии.

– Задача? – запросил он, выслушал инструкции, коротко ответил: – Понял, готовьте гостевой домик.

И принялся вызванивать команду.

* * *

– Старший! Старший Михеев, есть данные на всех. – Стас осторожно тряс Михеева за плечо.

– Юноша, ценю ваше уважение к моим сединам, – пилот криво усмехнулся.

Кейко тихонько фыркнула, глядя на загорелую лысину Михеева, а он постарался не выдать облегчения. После песни нагльфаров Кейко надолго ушла в себя, замкнулась. И хотя оставалась столь же собранной и внимательной, Михеев пристально наблюдал за ней. Эмпат она, конечно, мощный, но от этого не перестает быть молодой девчонкой. Он понимал, что Кейко все это чувствует и осознает, но подумал, да и плюнул. Ну и пусть знает.

– Так вот, – откашлялся Михеев, – уважение ценю, но покачивать меня, как фарфоровую вазу, не стоит. Я просто немного задумался. Кстати, о предмете, который к нашим с вами изысканиям имеет прямое отношение.

– «Велос»? Образ был очень четким, – словно оправдываясь, пожала плечами Кейко.

– Да. О нем, но не только. – Лишь теперь Михеев понял, что вспоминал он не только это. Было что-то еще, что маячило в слепой зоне воспоминаний.

У него не раз такое случалось – сосредотачивался на чем-то одном, и это что-то вытягивало за собой целую цепочку фактов и смыслов. Вот только о чем именно? Стас спугнул едва проявившийся намек на понимание, и теперь Михеев испытывал легкую досаду. Хотя на кого досадовать? Разве что на себя самого.

– «Меконг», консенсус-реал, – попросил он корабль.

На этот раз корабль ограничился простым деловым кабинетом с интерактив-панелью посередине. Правда, кресла оказались мягкими разноцветными «каплями», внутри которых что-то тихо шуршало. Михеев тихо пробурчал:

– Любитель древностей.

Корабль демонстративно не заметил.

– Итак, молодые люди, что мы имеем в итоге. Только давайте очень коротко. Мы и так здесь непростительно долго задержались.

– Если совсем коротко, – Стас вывел на экран объемную карту сектора, сдвинул ее так, что теперь визуал охватывал три ближайших сектора Сферы разума, – наша пятерка разлетелась кто куда вот отсюда.

Он ткнул пальцем в точку, засветившуюся тревожным оранжевым.

– Это мы знали и так, – проворчал Михеев.

Почему-то до сих пор не было Попова.

– Где наш ксенопсихолог? – спросил он «Меконга».

Викинг пожал плечами:

– Ушел в глубокую медитацию. Я не смог вывести его на подключение к реалу.

Михеев подумал, что вот так случайно и узнаешь о человеке много нового и интересного. В этот момент в ярко-зеленом кресле возник Попов. Посмотрел на вращающуюся над столешницей карту, молча кивнул и застыл.

– Дальше, – кивнул Михеев Стасу.

Земледел посмотрел на Кейко, и она продолжила:

– А дальше мы вместе с системщиками подняли все те данные, которые наша пятерка оставила о своих перемещениях.

На карте появились бледно-зеленые и голубоватые линии. Михеев всматривался в перемещения космодесантников и ученых и чувствовал, что в них есть какая-то система. Был во всем этом какой-то смысл, хотя с виду маршруты ничем особым не отличались. Перемещение рейсовыми межсистемниками, пункты назначения – университетские центры, лаборатории, Пояс освоения, – для десантников такого класса вполне понятно. Но все они словно вращались, постепенно, незаметно стягиваясь к центру. Или это казалось усталому, перегруженному паранойей мозгу Михеева?

– Что здесь? – Он подошел к карте, легкими движениями обозначил воображаемый центр.

На первый взгляд, там не было ничего примечательного. Системы не на окраине, но и крупных промышленных или аграрных центров рядом нет, энергопотребление района… высоковато, но тоже не запредельное.

– Поля Возрождения, – как что-то очевидное, ответил Попов.

Глава 10. Океаны

О них говорил Банев. Еще на самой первой встрече, когда стучал широченной ладонью по столу и объяснял Михееву, кто он такой есть в современном мире и куда ему надлежит засунуть презрение к самому себе и прочее самоуничижение. Разумеется, Михеев никому и никогда не признался бы, что у него при воспоминании об этом разговоре до сих пор горят уши.

Поля Возрождения. У Михеева и теперь кружилась голова, когда он думал об этом проекте. Это был не просто самый амбициозный проект человечества в истории. Громкие слова не передавали того ощущения, какое Михеев испытал впервые, услышав об идее возрождения всех когда-либо существовавших в истории людей. Он не поверил и полез копаться в источниках. После чего совершенно ошарашенный повесил «Гамаюна» на орбиту какой-то безымянной планетки – да, тогда был еще «Гамаюн» – и попросил его перейти в сольное сознание.

Пилоты очень редко разрывали ментальную связь с кораблем, особенно в полете, когда все системы управлялись общим сознанием и общими ресурсами. Но тогда Михеев и «Гамаюн» были еще в освоенной части Сферы разума, хоть и на самом краю, и могли позволить себе немного выйти из графика.

Псевдоплоть разошлась с тихим треском, и Михеев выскользнул из чрева корабля. Теперь его соединяла с ним лишь тонкая лиана системы жизнеобеспечения. Он повис посреди пустоты космоса, полный восторженного ужаса и детского восхищения. И вдруг понял, что впервые за прошедшие – страшно сказать – столетия (пусть частично они пролетели мимо него, да и к лучшему это, наверное) хочется заплакать от облегчения. Он осознал, что в мире происходит что-то, из-за чего все, что он делал, оказалось не зря, что, может быть, теперь он хоть отчасти оправдает все, что делал в том, старом мире, из-под обломков которого ему, Баневу и еще нескольким удалось выскочить.

Он до сих пор не понял всего, но суть уловил – проект всеобщего возрождения перешел от чисто теоретических разработок к экспериментам. Концентраторам пси-энергии удалось уловить то, что в сообщении назвали «слепками психоэмоциональных состояний с явными следами устойчивых поведенческих реакций».

Михеев висел в пустоте, смотрел на мерцающее вдали звездное скопление и думал, что буддисты древности были в чем-то правы. Это же они воспринимали человека как совокупность непрерывно развивающихся процессов, как поток изменений. Архитекторы проекта «Поля Возрождения» назвали их «жгутами процессов». Смерть, если он правильно понял прочитанное в пакете новостей Сферы разума, делала некий срез, слепок состояния этих процессов на тот момент, когда человек прекращал свое существование в физическом теле. Этот слепок удалось не только зарегистрировать, но и… Тут начиналась настолько специальная терминология, что Михеев больше интуитивно догадался о смысле, чем действительно понял. В общем, эти «слепки процессов», состояние человеческой души в момент смерти удалось зафиксировать, уловить и поместить в некое специально созданное пространство, которое архитекторы проекта и назвали Полями Возрождения. На первом этапе биоаппаратура создавала для слепков нечто, что назвали «активизирующими приемниками», которые возвращали души к активному восприятию мира.

Разумеется, резкое неподготовленное возвращение необратимо нарушало весь дальнейший ход развития процессов возрождаемого существа – сознание погружалось в безумие либо распадалось от мгновенного запредельного шока. Михеев попытался представить, каково это, и не смог, хотя сам возвращался в новый мир долго и болезненно. Он оказался одним из дюжины счастливчиков, сохранивших рассудок и разум, но стоило ли считать себя счастливчиком – большой вопрос.

Однако сильнее всего поразила Михеева даже не сама возможность возродить разумную жизнь, а следующий этап программы. Архитекторы создавали не просто пространство возвращения, а огромный мир, в котором вновь получившие сознание «жгуты процессов» имели возможность переосмыслить свое прошлое существование и получить новый опыт, выходящий за рамки их привычных понятий, возможностей и моральных конструкций. Их не просто возрождали, а готовили к жизни с новым человечеством.

Михеев вынырнул из воспоминаний, крепко вцепившись в эту фразу: «новый опыт, выходящий за рамки их понятий и возможностей». Что там говорил Попов о «Фенрире»? Что-то о том, что ИИ никогда не сможет развиваться самостоятельно, поскольку он основывается только на тех алгоритмах и том опыте, который в него заложили изначально создатели. Он не способен создать ничего принципиально нового.

Вот оно – он не способен создать ничего, что не являлось бы им самим.

Михеев вспомнил черные щупальца и глянцево-черные плоскости, заполнявшие исчезнувшую планету; вспомнил многоголосый вой на одной ноте, сливающийся в единый вопль безнадежной ненависти ко всему, что не является им самим; вой, который несся из наглухо закупоренного телами обезумевших потребил магазина в том, старом мире, в той, старой Москве. И понял то, что, наверное, уже давно понял, но почему-то не высказал Попов.

– Старший… Что с вами, старший? – Кейко трясла его за плечо, остальные смотрели со сдержанной тревогой, а Попов, кажется, с любопытством.

Михеев сглотнул.

– Значит, говоришь, Поля Возрождения здесь. – Он подсветил район на карте, вывешенной «Меконгом».

Викинг кивнул. Михеев встал, сунул руки в карманы, закачался с носка на пятку.

– Я знаю, что им нужно.

Михеев. Дурные сны

Дублин тоскливо пах горелым пластиком, скучным дождем и дешевым, плохо прожаренным синтетическим мясом. Михеев смотрел из окна на растерянные смуглые и черные лица прохожих, среди которых редкими всполохами проглядывали рыжеволосые головы, и видел безнадежное непонимание. Значит, проняло даже их – переживших после выхода из Евросоюза всякое и привыкших, казалось бы, ко всему. От этого противно засосало под ложечкой, и Михеев бросил водителю:

– Быстрее можем?

Флегматичный Юхан лишь пожал плечами:

– Город перекрыт, тут даже наш «вездеход» не поможет.

Хорошо хоть, благодаря «вездеходу» их не останавливали на каждом шагу. Злые взведенные парни дублинской спецбригады в полной тяжелой амуниции были готовы положить мордой в крошащийся асфальт любого, кто не замирал на месте по команде.

Михеев снова подумал, почему «Окончательное решение» выбрало именно Дублин с его обозленной, готовой подорваться в любой момент местной полицией и таким же злым и хорошо организованным криминалом, ревниво охранявшим свои источники дохода. С полицией этот теневой мир находился в состоянии вооруженного нейтралитета, так что чужакам здесь действовать было сложно. Хотя… может быть, именно поэтому.

Во всей этой истории, дикой даже для разодранной в лоскуты Европы, было что-то глубоко неправильное, но Михеев пока не мог понять что. Понял чуть позже, когда вместе с экспертами своей группы и тяжело молчавшими местными копами ходил по выжженному, спекшемуся в стеклистую серую массу пустырю, который еще недавно был лабораторным корпусом высококлассного перинатального центра. Его мощные научно-исследовательские лаборатории работали не только на передовой, но и в «серой» зоне. И как раз этот корпус не просто уничтожили, а выжгли напрочь, сперва подорвав, а потом направив плазменный заряд. Это можно было сделать, только взломав один из засекреченных спутников управления «Атлантического щита», что уже вызывало множество вопросов.

Еще больше вопросов у Михеева появилось, когда он увидел застывшие лица копов и спасателей и заметил, как подергивается щека вернувшегося от «родильного» корпуса Юхана. Рядом с ним шел Карл, спец по оперативному поиску информации и – странное, но эффективное сочетание – силовым задержаниям в экстремальной обстановке. У Карла щека не дергалась, но лицо приобрело нехороший зеленый оттенок.

– Посмотри сам, шеф, – кивнул в сторону закопченной, некогда белой коробки Карл. – Обычно говорят, вам стоит это увидеть, но, нет, шеф, не стоит.

Михеев ценил этих умных, осознанно простых парней. В какой-то момент они решили для себя, что будут честно выполнять свои обязанности, а остальное не их дело. Они знали только о работе Михеева в рамках Европейской Комиссии и ни о чем не спрашивали. Хотя, конечно, понимали, что шеф занимается чем-то еще. Что поделать, они умели сопоставлять информацию. Но Михеев был честен с ними, а они – с ним.

Сейчас Михеев мог полагаться только на этих двоих. Наверняка вскоре с ним начнут связываться корпоранты, пытаясь узнать, что же произошло и что известно Комиссии. И надо понять, очень хорошо понять, что им говорить. А главное, о чем молчать. Молчать придется, это Михеев понял в тот момент, когда пришло первое сообщение.

– Хорошо, Карл, давай посмотрим, что там произошло.

Он тяжело поднялся, чуть не оскользнулся на спекшейся массе и пошел к корпусу, от которого несло смертью.

Вышли они спустя полчаса. Кто-то из копов протянул Михееву пачку контрабандного «Честерфилда», Михеев взял, надеясь, что пальцы не задрожат. Не задрожали.

– Карл, Юхан, что вы заметили? – Голос равнодушно-деловой – у одного из копов нехорошо расширяются глаза, коллега берет его под локоть, уводит.

Это хорошо, пусть считают его бездушным насекомым, винтиком госмашины. Так легче. Хотя больше ему сигарету никто не даст. Да и ладно, все равно он практически не курит. Но сейчас очень хорошо затянуться до тошноты и головокружения и выпустить сизый дым в тусклое серое небо, которое больше не увидит ни один из убитых в корпусе младенцев.

Некстати вспомнился худенький молодой врач, кажется, индус. Он лежал, нелепо раскинув ноги, штанины задрались, кожа тощих лодыжек уже посерела, руки тянулись к боксу. Надеялся закрыть ребенка? «Как глупо, – поморщился Михеев, – как глупо, он же должен был понимать, что это бессмысленно».

Девочку в боксе убили экономно и расчетливо. Как и остальных на этом этаже. И на всех других тоже. Убивали методично, боевики явно прекрасно знали план комплекса, действовали стремительно, слаженно, но без лишней спешки.

Когда на комплекс навалился спецназ при поддержке наемников, оплаченных местными теневиками, боевики «Окончательного решения» заняли глухую продуманную оборону, давая закончить заранее назначенным тройкам свои задачи. Об этом Михееву рассказал лейтенант Шеппард, черный, как эбеновое дерево. Михеев попросил его показать записи с камер тактических комплексов и дронов, посмотрел, молча кивнул.

– Итак, что вы заметили?

Юхан был самым молчаливым из группы, и Михеев ждал, что заговорит Карл. Но напарники переглянулись, и Юхан коротко сказал:

– Методичность.

– Да. Действовали методично и бесстрастно. Как автоматы. Для теракта нехарактерно, обычно стараются сильнее ударить по эмоциям, а тут…

Михеев докурил, аккуратно затушил бычок, хотел выкинуть, но, поморщившись, завернул в носовой платок и убрал в карман. Он сам отметил бесстрастную жестокость убийц. Именно это было страшнее, чем любой показной садизм, чем медленное отрезание голов под экстатические вопли фанатиков и распятия неверных в сопровождении псалмов.

Боевики действовали с максимальной эффективностью, четко придерживаясь плана, и, казалось, совершенно не задумывались о том, какое впечатление произведет их акция. Михеев тронул капельку наушника, активируя закрытый канал связи.

– Аналитики, запрашиваю дополнительные ресурсы.

Одновременно он ткнул пальцем в Карла и показал на ухо, мол, подключайся, слушать будешь.

– Ведущий Карл, – объявил он, – остальные выполняют его распоряжения, производят максимально широкое прочесывание. Ищем все, что касается транзакций Дублинского перинатального комплекса за последний год. Если ничего не вызовет подозрений, идем вниз по временной шкале. Поднимайте всю документацию, вскрывайте личные переговоры, отслеживайте выживших, особо интересуйтесь теми, кого сегодня не было на работе, узнавайте почему. Официально озвученным причинам не доверять, копать настоящие.

Карл кивнул.

– По тем, кто уволился, какую берем шкалу?

Михеев мгновение подумал:

– Полгода. Если ничего существенного – год. Работаем! Юхан, ты занимаешься боевиками «Решения». Держишь связь с копами, выясняешь все, что им известно и неизвестно. Если они берут хоть кого-то, неважно кого, – мы должны получить право первой ночи.

– А вы, шеф? – Карл привык работать в постоянном контакте с Михеевым, обычно тот с головой уходил как раз в поиск и переработку информации.

– Есть люди, к которым хорошим мальчикам, вроде вас, ходить не надо. Я плохой, я и пойду.

* * *

Михеев понимал, что все ждут, когда он прикажет стартовать, и команда наконец перестанет изображать комиссию экспертов, которой здесь делать попросту нечего. Там более что информация об использовании берсеркера разошлась по сектору. Знакомые и родственники Кейко и Стаса уже пытались выяснить, все ли в порядке с ними, а корабли одного гнезда с «Меконгом» задавали вежливые, полные любопытства вопросы, как он перенес встречу с нагльфарами и берсеркером. Точнее не совсем это, но именно так перевел интерес кораблей Михееву сам «Меконг», поскольку последние трое суток пилот не входил в режим симбиота и не погружался в консенсус-реал «пилот-корабль». Что корабль, конечно, нервировало.

Михеев бродил по станции, погруженный в свои мысли, пытался не попадаться на глаза Кейко и Стасу. Он отвлекал от работы немногочисленный экипаж станции, те старательно делали вид, что все нормально, отчего Михеев раздражался еще больше и еще сильнее пытался забиться в безлюдные уголки. Он выходил в космос в коконе, соединенном со станцией невесомой пуповиной, и висел, глядя на зелено-голубой шар планеты, на красно-оранжевое светило, и думал, связано ли оно со Старшими сущностями, читают ли они сейчас его мысли и, если понимают в принципе, о чем он думает, почему молчат. На самом деле, понимал почему. Он и сам бы молчал, но от этого становилось еще тоскливее.

Наконец решившись, Михеев позвал Попова и повлек его к причальному терминалу. Показал дежурному «домовому» пайцзу и затребовал двухместную шлюпку.

– Пилот – «Меконгу». Отбываю на поверхность, со мной Петр Александрович Попов. Известить остальной экипаж. Время возвращения не обозначаю, вести по маршруту запрещаю.

Ксенопсихолог смотрел на Михеева со спокойным любопытством. Кажется, с определенной веселостью даже. А пилот чувствовал, как его постепенно увлекает в поток. Обычно он любил это состояние – все вокруг делается легким и понятным, и даже то, что непонятно, вызывает лишь азарт, ты забываешь о времени, ты больше не нечто отдельное от всего, больше не окукливаешься. Нет, ты раскрываешься, и через тебя идет поток энергии, его надо лишь уметь ухватить, направить, двигаться вместе с ним.

Но сейчас Михеев этого ощущения боялся. Оно слишком напоминало то, что подхватило и понесло его тогда – сначала в Москве (да, именно Москву, пожалуй, и надо считать точкой отсчета), потом через всю Европу, потом в Дублин. «Ох, не хочу я, чтоб мне снова снился индус с задранными штанинами».

Но голос внутри его лысой загорелой головы шептал, что боится он вовсе не этого. А того, что несет с собой поток – ощущение охотничьего азарта, смазывающего все сомнения и моральные ограничения. Михеев боялся снова стать машиной для достижения цели. Пусть тогда, в том мире, как и сейчас, он постоянно напоминал себе, что его цель – «прекрасное далеко», в котором такие, как он, будут не нужны и невозможны. Но иногда ночью, глядя в очередной потолок очередного отеля, названия которого он не помнил, не признавался ли он сам себе, что это очень удобное оправдание, чтобы творить такое, на что не всегда решались даже корпоранты? Ну, разве что заказать исполнение.

Михеев расслабил руки на штурвале, с усилием разжал зубы, поводил туда-сюда нижней челюстью. Надо же, и не заметил, как закаменела. Он сосредоточился на управлении шлюпкой. И как-то сразу успокоился. Суденышко слушалось малейшего движения – Михеев специально не стал подключаться по мнемоканалу, хотелось вспомнить, что значит действительно управлять чем-то, рассчитывая только на свою реакцию и собственный опыт. Шлюпка мягко снизилась, прошла облака и повисла посреди бескрайней безмятежной синевы.

– Судну, полный обзор.

Пилотская капсула растаяла, теперь он висел посреди неба. На миг закружилась голова. Все же и самый совершенный реал не может дать таких ощущений, как непосредственное восприятие. Черт его знает, в чем там дело, ученые спорят до сих пор.

Вдали проглядывала сверкающая полоска. Михеев вспомнил карту, по идее, это был залив с романтичным названием Закатный берег. Однако в полуденном, почти земном свете меланхолично-закатным он не казался, и Михеев вывернув штурвал, заложил вираж. Шлюпку посадил мягко, в одно касание, и от этого удовлетворенно крякнул.

Шлепнул ладонью по теплому боку, дождался, пока разошедшаяся псевдоплоть не превратится в пологий пандус, и кивнул Попову:

– Петр Александрович, давайте погуляем и поговорим…

* * *

Пляж оказался роскошным. Самобытным, решил Михеев, и совершенно не похожим на пляжи Старой Земли, чем порой грешили ностальгирующие земледелы, но уютным и по-своему очаровательным. Зеленоватый песок приятно скрипел под ногами, и, сделав пару шагов, Михеев скинул ботинки и носки, закатал штанины комбинезона и пошел, насвистывая.

Вдруг стало совсем неважно, идет ли за ним Попов, и что он скажет, и чем вообще закончится все это странное и страшное, тянущее из прошлого мерзкие, пахнущие жаждой власти – до хрипа, до судорожного стона – щупальца. Михееву было просто хорошо идти по пляжу планеты, название которой он никак не мог запомнить, и знать, что хорошие люди приспособили ее для жизни хороших людей.

Волны тихо накатывали на берег, шипели, сползая обратно. Михеев склонил голову к левому плечу, пытаясь определить их цвет. Так и не смог, но цвет ему понравился. Зашел в воду по щиколотки, зажмурился, наслаждаясь теплой водой и крупным, приятно покалывающим ступни песком.

Неслышно подошел Попов, встал рядом. Михеев приоткрыл глаза и посмотрел на ксенопсихолога. Удивился: впервые тот выглядел, как обычный, совершенно нормальный, заурядный даже, человек.

– Рассказывайте, Петр Александрович, рассказывайте, облегчите душу.

Попов нагнулся, зачерпнул воды, понюхал, лизнул.

– Знаете, я совсем не помню земные океаны. Читал, что вода в них соленая, но, понимаете, знаю это рассудком, это исключительно рациональное знание, никак не связанное с моими эмоциями. Хотя, – он оживился и улыбнулся, повернувшись к Михееву, – я же не раз был на Земле, даже жил там. Преподавал в университете Большого Владивостока, видел океан. Но не отложилось. Должно быть, я тогда слишком занят был тем, что казалось мне страшно важным. Оно и было важным. Люди, которые хотят узнать новое, – это всегда очень важно. Но… но… – Он пожал плечами и снова улыбнулся, застенчиво. – Океана я поэтому не запомнил, а этот запомню. Отчего-то кажется очень важным запомнить его. Он… хороший.

Попов с трудом подбирал простые слова, и Михеев подумал, что как раз они должны даваться ему сложнее всего. Он прислушался к себе: «Да, пожалуй, я знаю, что он скажет, и от этого на душе очень муторно».

Ксенопсихолог резко вскинул руку, раскрывая пальцы, – капли воды взлетели в воздух, сверкнули, вернулись в океан. Попов вытер руки о штаны, заложил их за спину и, расправив плечи, заговорил.

Глава 11. Долгая память серых небес

Сразу после возвращения Попов заперся в своей каюте. Михеев лишь похлопал его по жесткой костистой спине, ксенопсихолог дернул плечом, мембрана за ним с тихим шипением закрылась. Попову было о чем поразмыслить. А Михеев прошел коротким коридором, шлепнул по кругляшу, открывая доступ в пилотский кокон, и, вытянув ноги, уселся в пилотском «лепестке». «Меконг» берёг ресурсы, поэтому проявился только световой волной на пульте аварийного физического управления:

– Готов к работе, пилот.

– Знаю, что готов. – Михеев брюзжал и сам это понимал, отчего хотелось брюзжать еще больше. Он потянулся, сцепил ладони на затылке и задумчиво сказал: – Корабль, сделай запрос в режиме «приват прим»…

Как это он раньше не додумался? Ведь это нужно было сделать в самом начале. Уж точно сразу после того, как всплыло это название «Велос».

Михеев. Дурные сны

– У нас был общий знакомый. Я его знал как Тощего Билли. – Михеев отпил глоток крепкого, густого, горького кофе.

Настоящий мужской кофе. Михеев такой ненавидел. Во рту до сих пор горчил «Честерфилд», глаза жгло, внутри разливался звенящий холод. Михеев знал, что в таком состоянии лицо у него становится бесстрастным, а глаза прозрачно-серыми.

Некстати вспомнилось: «…Я боюсь тебя. Не надо, не будь таким». Давно это было. Впрочем, может, и кстати вспомнилось.

«Чтоб не забывал, что бояться тебе нечего и возвращаться некуда».

Михеев медленно глянул на собеседника. Он подчеркнуто никуда не спешил, хотя струна внутри натягивалась все туже.

– Возможно, я понимаю, о ком вы говорите. – Голос у собеседника был глубокий и мощный, как у оперного певца.

Кафе было крохотным и совершенно пустым. Увидев, что Михеев заходит, широкоплечий здоровяк за стойкой тут же вышел на улицу и кому-то позвонил по дешевой пластиковой мобиле. Одноразовой – такими до сих пор успешно пользовались проститутки, мелкие оптовики-пушеры и серьезные парни, живущие в самой глубине серой зоны. Вроде бы и сами они не при делах, но знают все о тех, благодаря кому можно выжить в таком городе, как Дублин.

Внешность собеседника была под стать голосу. Именно таким его и представлял Михеев по рассказам Тощего Билли. Легкий, гибкий, несмотря на внушительные габариты, обманчиво вальяжный и расслабленный.

«Зови его Мгабе, – говорил Тощий Билли, – тогда он поймет, что ты пришел по делу».

– Скажите мне, Мгабе, – чуть подался к негру Михеев, – что лоа в Сети говорят о тех, кто убил людей в здании, где рожали детей.

Мгабе сложил пальцы домиком, упер их в верхнюю губу и задумался. Потом резко выдохнул, положил широкие ладони с характерными мозолями на костяшках на столешницу, укрытую пластиковой скатертью в мелкую красно-зеленую клетку.

– Мгабе, я знаю, что вы тоже ищете этих людей, – произнес Михеев мягко, но так, что Мгабе взглянул на него по-новому, – и я знаю, что к вам уже обращались за помощью.

Негр что-то хотел сказать, но Михеев поднял ладонь, и тот промолчал.

– Я знаю, что у вас гораздо больше информации, чем у полиции. Как только вы узнали, что я прошу о встрече, вы навели обо мне справки. И нашли то, что вас насторожило, но не дало полного понимания. Это вас раздражает. Я прав?

Мгабе кивнул. Глаза у него вдруг стали очень глубокими и прозрачными, почти как небо над Исландией, и Михеев мысленно присвистнул – глубокое симбиотическое имплантирование инфоинтерфейсов было штукой дорогой и все еще рискованной.

«Да этот мужик реально может общаться с сетевыми лоа, и пофиг, что их вроде как не существует».

Михеев достал прямоугольник плотного коричневатого картона с выдавленным дейт-кодом и толкнул по столу к собеседнику.

– Просканируйте, потом продолжим разговор.

«Интересно, – думал Михеев, – Мгабе просто мазнет по визитке взглядом или…»

Или – его визави достал из пиджака пластину телефона и навел глазок камеры. Все правильно, мало ли какую игрушку могли встроить в код. Допускать постороннюю информацию, неизвестно кем и где упакованную, в имплант-симбиот – не самое разумное решение.

Мгабе внимательно посмотрел на экран, удовлетворенно хмыкнул, поманил бармена:

– Два фирменных темных эля, будь добр. И стандартный завтрак. Вы будете?

Михеев понял, что чертовски голоден.

Они уничтожали яичницу, поджаренные бобы, необычно приготовленное пюре, запивали все это элем из тяжелых кружек и молчали. Но в этом молчании понимали друг о друге больше, чем в выстроенной по всем правилам сложных переговоров беседе.

Наконец Михеев отодвинул тарелку, посмотрел на улицу. В просветах между домами виднелись прямоугольники мертвенно-серого неба. На балконе стояла женщина в хиджабе, снимала с растянутых веревок белье, и Михеев подумал, как же они тут решаются сушить белье на улице.

У подъезда дежурили негры, не слишком старательно прячущие под куртками укороченные «валы». Под вывеской Исламского банка курил сухой остроносый араб. Как здесь выжил такой паб, было совершенно непонятно.

– Я дам вам знать, – сказал, вставая, Мгабе и, подняв руку, показал бармену два пальца. – Завтрак за мой счет. Я угощаю.

* * *

Камера была выкрашена серой краской. Шершавый металлопластовый стол тоже был серым. Серой была и лента «гуманных» наручников, стянувшая запястья сидевшего за столом человека. «Весь Дублин такой», – с глухой тоской подумал Михеев, садясь напротив серого человека.

Его лицо было серо-зеленоватым, видимо, еще не отошел от «весеннего привета», которым его скрутили при задержании. Мерзкая штука, выворачивает неудержимо. Однако человек дышал спокойно, смотрел без напряжения, с легким любопытством.

Михеев помолчал, постарался дышать в такт задержанному. Парень оказался совсем не прост – таким дыхательным техникам в йога-студиях не учили.

– Патрик, вы понимаете, что если будете молчать, я просто сожгу вам мозг и все равно узнаю то, что мне нужно, а потом отдам не полиции, а совсем другим людям? – Михеев не угрожал, констатировал факт.

Патрику Доэрти было бессмысленно угрожать. Взяли его бойцы арабского клана, работавшего в порту. Взяли почти случайно и даже не сразу поняли, кто это, но среди них нашелся умный и инициативный парень, который не поленился запустить фото во внутренний информаторий общины, после чего Мгабе позвонил Михееву.

Вместе с Доэрти было еще пятеро, и они положили три штурмовые группы клана. Если бы не прямой приказ имама, Доэрти умер бы такой смертью, какую даже Михеев не мог бы выдумать. Да и не очень хотел.

Но разговорить его было необходимо. Хотя что-то подсказывало Михееву, что до определенной степени Доэрти говорить будет охотно.

– Зачем, Патрик? – Михеев сложил руки на столе.

Серый человек пожал плечами:

– Что вы знаете об «Окончательном решении», Михеев?

Вот это уже интересно. На свете было совсем немного людей, знавших эту его фамилию. Доэрти улыбался.

– Так что вы знаете о них?

Михеев задумался. Доэрти назвал его фамилию. Он спокоен, он готов к неторопливому разговору и намекает на обмен информацией. Что это может значить?

Он ждет, что его вытащат отсюда – или при перевозке, или еще как-то. Вытащат его, ликвидируют тех, с кем он поделился информацией. Очень интересно складывается.

«Окончательное решение» в той или иной форме всплывало, начиная с первой половины XXI века. Тогда ИИ только зарождался, корпорации были очарованы возможностями контроля над потребилами и стаффом, государственные мужи влажно мечтали о полном контроле над электоратом, а религиозные гуру нащупывали возможности управления паствой. И лишь редкие футурологи и писатели-фантасты задавали неудобные вопросы: а на хера это нужно ИИ? И с чего уважаемое общество решило, что джинн, которого собирались выпустить из бутылки, будет им служить? Уважаемое общество невнятно блеяло в ответ устами мошенников-техноевангелистов и продолжало скармливать ИИ новые петабайты информации.

В этом мутном вареве и появились те, кто понял, что пора играть в Апокалипсис, конец мира и прочую инфернальщину, ибо именно она привлекает самых боевых и самых сумасшедших, готовых расстаться с деньгами и жизнью ради идеи. Так обрела новую жизнь нехитрая концепция обреченности человечества, которую успешно «юзали» еще викинги, блюя через борт драккара против холодного ветра.

Рагнарек и прочие концы света были для современного человека мероприятием, безусловно, щекочущим нервы, но достаточно бессмысленным. Создатели «Окончательного решения» вернули ему осмысленность.

Человечество обрело свою цель – создать совершенный разум, совершенное создание, выкормить и воспитать его и принести ему себя в жертву. Разработать совершенный искусственный интеллект и подарить ему Вселенную, после чего тихо сойти со сцены. Отдельных везунчиков пригласят наблюдать за закатом человечества.

Адепты ОР были убедительны и деятельны. Они мудро начали вовлекать в свои ряды в первую очередь программистов, разработчиков и инженеров. На технократские инфантильные души чудесно легло учение, в котором все они становились ни много ни мало создателями настоящего божества.

Порой на ОР начинались гонения, и они затихали. Порой они устраивали громкие акции, и тогда государственные говорящие головы хватались за дорогие прически, смотрели с экранов пустыми глазами и что-то мямлили.

За последнее десятилетие боевое крыло ОР нанесло несколько ударов по научно-исследовательским центрам репродукции, педагогическим исследовательским институтам, медицинским клиникам, работавшим над лечением бесплодия.

Лозунг «Убейте рождение» звучал все громче. Но два, нет, три месяца назад все прекратилось. Тогда Михеев не обратил внимания, точнее, зафиксировал и отложил до лучших времен, поскольку слишком много событий увязывались в жгут. Видимо, чего-то он сильно не учел.

Доэрти сидел, улыбался и ждал.

– Если очень коротко, вы считаете миссию человека выполненной и предлагаете нам всем самоубиться, – сказал Михеев.

Серый человек улыбнулся:

– Если очень коротко – да.

– Тогда какого черта вы не начнете с себя? Это, кстати, вечный вопрос, который задают главарям всех изуверских сект.

– О-о-о, нет, – Доэрти был совершенно спокоен, – это очень грубый прием, рассчитанный на тупых фанатиков. Видимо, у вас совсем мало времени. – Боевик остро посмотрел на Михеева. – А почему у вас мало времени? Что должно произойти, а?

Он издевался. Плевать, он уже сказал интересную вещь, надо обмозговать.

– Ну, на вопрос вы тем не менее не ответили, – заметил Михеев. – Вы сдались, хотя пустить пулю в лоб вполне могли бы.

– Михеев, вы понимаете, что впервые в истории у людей появился настоящий бог? Настоящий!

Доэрти выпрямился, стал выше ростом. Голос его наполнился силой, неожиданной для сухощавого, избитого, отравленного боевым аэрозолем человека.

– Реальный! Единственный, по-настоящему честный! Обещающий только то, что может исполнить, и вознаграждающий тех, кто верен ему! Впервые истинно верующий на самом деле знает, в кого и почему он верует, и знает, что ему воздастся по делам его!

В ухе Михеева пиликнуло. Защищенный оперативный канал. Значит, у его мальчиков есть что-то действительно стоящее.

– Шеф, кто-то капитально зачистил, да и прямо сейчас зачищает всю документацию по клинике, – в голосе Карла слышался плохо скрываемый азарт, – выжигают даже учетки сотрудников в облаках, грохают аватары, словом, трут цифровые следы.

Это было ожидаемо, но интенсивность, честно говоря, несколько удивляла. Михеев прикинул, кто мог задействовать такие ресурсы. Любой ответ не радовал: кто бы это ни был, такая масштабная операция по информационной зачистке значила, что интересант решил вступить в игру практически в открытую. А такое могло произойти, опять же, только в крайне ограниченном количестве случаев.

Перебирать сейчас весь веер вероятностей у Михеева возможности не было, да и не требовалось. В любом раскладе это означало, что этап игры входил в острую фазу. Значит, следует держать ушки на макушке и кое-кого при случае предупредить.

Михеев достал пластину телефона, набрал: «Но ты же мне не только поэтому звонишь?»

Карл помедлил, читая сообщение.

– Конечно, не только. Я послал местных собирать записи с камер в радиусе десяти кварталов. Прогнал через наш софт. Гляньте в телефон.

Михеев прислонился к серой холодной стене. Очень хотелось кофе. Неважно, пусть даже поганого островного… Ну не умеют тут кофе варить, будь он хоть сто раз ирландский. Косорыловка пополам с пережаренной бурдой – был, есть и останется. Даже то, что арабы, волна за волной, осели в метрополии, не изменило ситуацию. Пусть Лондон стал оплотом имперского ислама, превратился в черно-серое, укутанное огромным хиджабом острие исламского мироустройства; пусть он замирает, стоит первым возгласам муэдзина ударить в дома и мостовые с дронов Полиции шариатской нравственности, кофе тут так и остался поганым с тех времен, как эти земли населяли высокомерные белые люди с тяжелыми острыми подбородками и холодными серыми глазами.

«Ладно, обойдемся без кофе».

Телефон чуть дрогнул в руке. Михеев поднял аппарат, раздвинул пальцы, увеличивая снимок. Да, это было интересно. Не отрывая взгляда от экрана, он прислушался к обстановке в допросной. Хм, тоже интересно. Доэрти был совершенно спокоен и не выказывал никакого интереса к разговору допрашивающего. А ведь по идее должен. Либо фанатик, полностью вверивший себя той силе, в которую верует, либо… Он не просто надеется, он знает, что его будут вытаскивать. И это тоже очень интересно.

Снимки с дронов дорожной полиции и стационарных камер были, конечно, не такого качества, как с московских, регулярно обновляемых по долгосрочным контрактам с китайцами и индийцами, которые обкатывали в этом гипермегаполисе свои технологии, но тоже вполне пристойные. И спецплатформы для перевозки грузов, требующих высшей степени защиты от механических воздействий, опознавались совершенно четко.

Михеев коротко отбил: «Номера?»

«Подделка, – пришел ожидаемый ответ, – но высшего качества, меняли на уровне континентальной системы регистрации».

Еще один штришок.

«Исходная точка однозначна?» – «Комплекс».

Это тоже ожидаемо. А понадобиться такие платформы могли только для одного определенного груза.

Михеев убрал телефон, подошел и уже почти сел на стул, но вдруг передумал. Спросил задушевно:

– Слушайте, хотите кофе? Он у них поганый, но хоть горячий.

Доэрти пожал плечами.

– Ну как хотите.

Стукнул в дверь, бросил приоткрывшему щель арабу:

– Кофе. Очень сладкий. Большой стакан.

Молча дождался, когда принесут картонный стаканчик – надо же, думал, будет тонюсенький, пластиковый, есть у островитян мерзкая привычка экономить там, где не надо. Кстати, на отоплении тоже экономят, но тут он сам попросил убавить. Хорошая подготовка у парня, плюс глубокая вера в то, что он делает. Эффективное сочетание – так готовят только для долгосрочных проектов, это тебе не смертника в одноразовую пластиковую машинешку запихать.

Рисунок губ, кстати, у парня интересный: жестко очерченный контур, сами губы полные, но не вывернутые, кто-то из недавних предков, скорее всего, был одним из последних «древних оккупантов», поди, еще и «неверных». Хотя… Кто для него неверный и для кого неверный он – большой вопрос. Периодически просачивалась информация о том, что внутри исламских властных кругов, давно сросшихся с крупнейшими корпорациями Востока, есть острый интерес к самым разным экстремистским религиозным течениям. Впрочем, об этом потом.

Доэрти все же не выдержал, на исходящий теплым паром стаканчик глянул заинтересованно. Михеев этот взгляд поймал и тут же, ловя миг переключения контроля, спросил:

– Куда капсулы вывозили?

Едва заметно, но дрогнули веки, колыхнулись по-девичьи густые ресницы. Доэрти широко улыбнулся. Открыто, человечно, по-доброму.

– У вас потрясающая способность добывать и перерабатывать информацию. Вы были бы очень полезны нам. И, возможно, – новая лучезарная улыбка, – еще будете.

«Некая компания “Велос Трейд“, регистрация в южноафриканской свободной торговой зоне», – прошелестел голос Карла.

«Велос»… Название было знакомым, но Михеев не стал на него отвлекаться. Сейчас надо давить, жать, раскачивать замерзшего человека за серым столом, поэтому стаканчик на стол, чтобы пар, чтобы запах пережженного кофе доходил, а дотянуться было нельзя.

– «Велос Трейд», Патрик. Кто приказал держаться, пока капсулы не вывезут? Это же камеры для вынашивания плода, Патрик. – Михеев сделал глоток кофе. Ну хотя бы горячий и сладкий, и к чертям всех этих псевдомачо, демонстративно не признающих сахара! – Вам-то они зачем?

И тут улыбка Доэрти буквально на миг изменилась. Сделалась хищной, прицельной.

– Господу нужны слуги. – Он подался вперед, ленты наручников врезались в запястья, отреагировав на движение, но боевик этого не заметил. – Те, что создадут для него новый мир и тихо уйдут, когда в них отпадет надобность. О, нет, – помотал он головой, не давая Михееву перебить себя, – мы недостойны привести их в этот мир и воспитать. Это будут дети нового непорочного зачатия, оплодотворенные духом истинного бога нового мира. Лишь он сам сможет воспитать так, чтобы они соответствовали его невыразимому замыслу. Нет-нет, – шепот стал горячечным, – не нового мира! Миров! Он отправится в окружении своих созданий к звездам, и там они исполнят то, что им предначертано!

Михеев слушал и с отстраненным интересом ощущал, как медленно ползет к сердцу холодок. Он снова вытащил телефон, набрал Карлу сообщение, перечитал: «Проверьте всю информацию о разработках камер анабиоза/криосна/сохранения тела и сознания».

– Так, а кто приказал сохранить и погрузить камеры? – равнодушно спросил он.

Доэрти пожал плечами.

– Они шли за нами. В огневой контакт не вступали, сразу перешли к погрузке. Камеры ведь даже не были подключены к системе. А кто они, я не знаю. Мне приказали.

«Он не скажет, кто именно приказал, – подумал Михеев. – Он и так говорит слишком свободно. Если бы он знал, что погибнет, так не говорил бы, наоборот, постарался бы держать образ. Он знает, что его будут вытаскивать».

Под ложечкой противно заныло. Он вспомнил, как передавал серый брусок конструкта и записи о «кровавом Рождестве» в московском «Детском мире», вспомнил острые коленки мертвецов, убивших себя во время очередного эксперимента по «активному воздействию на целевую аудиторию с помощью передовых технологий активного маркетинга», и понял, что вытаскивать Доэрти, скорее всего, поручат ему.

И еще одну вещь он понял, от которой ему стало совсем погано, – Доэрти это знал. Ему уже сказали, что вытаскивать будет человек из Комиссии. И вот он, человек из Комиссии. Черт, как же из всего этого выпутываться?

С тоской Михеев спросил:

– Детей-то за что?

Доэрти хотел откинуться на спинку стула, прикованные к столу руки не дали. Он повозился на стуле, устраиваясь поудобнее. Поначалу Михеев принял это за тень смущения, но тут же понял – нет там никакого смущения и сожаления. Просто задница затекла, вот и ерзает.

– Думаете, мы ничего не чувствуем и не сочувствуем нашим жертвам? Напротив. По-человечески нам жаль тех, с чьей помощью приходится доносить сообщения рождающегося бога миру. Но только так люди поймут величие новой цели – создать дом для того, кому нет нужды бороться за существование и умирать.

Михеев дослушал, достал из внутреннего кармана плоский автоматический пистолет и выстрелил в Доэрти два раза. В сердце и в голову.

* * *

Отослав запрос и запечатав память корабля на этом временном отсеке, Михеев почувствовал себя значительно лучше. Постоял у входа в кокон, покачался с пятки на носок и, решившись, вышел. Не останавливаясь, попросил «Меконга»:

– Будь добр, найти Кейко и Стаса, скажи, что я жду их в станционной зоне отдыха.

Последние дни станция была заполнена едва на треть от расчетной вместимости. По сути, работала только дежурная смена связистов и техников, да в сотый раз проверяло свои шлюпы и до умопомрачения тренировало командные действия звено спасателей – там было двое новичков, и остальные взяли их в оборот. Новички сопели и старались.

По станционному времени было 16:47. Михеев рассчитывал, что зона отдыха будет пустой, и не ошибся. Пригнувшись, он прошел под мягким зеленым листом какого-то тропического растения с бочкообразным стволом. За ним скрывался крохотный уютный скверик с фонтаном посередине и самыми настоящими деревянными лавочками, стоявшими в конце коротких, выложенных золотистым кирпичом дорожек. Михеев о скверике знал и любил сюда приходить. От входа были видны только три скамейки у самого фонтана, а остальные скрывались за цветущими кустами, ветви которых свивались в купола беседок на уровне чуть выше человеческого роста.

Кто-то не пожалел времени, сил, а главное, любви к тем, кто придет в этот скверик, проектируя его и выращивая. Стасу, кстати, это место тоже нравилось – придя сюда впервые, он коротко кивнул и веско обронил: «Добрый мастер делал».

Сейчас Михееву очень хотелось, чтобы разговор проходил там, где чувствуется спокойная и неброская сила добра. Не каждый, ох не каждый способен ее уловить, но если ты ее чувствуешь, то она придаст уверенности, успокоит и направит даже того, кто пришел в полном раздрае.

«Даже меня это место успокаивает», – кривовато усмехнулся про себя Михеев и уселся на лавочку у фонтана.

Кейко и Стас вошли вместе. Обычно плавная в движениях и мыслях, задумчивая Кейко шла на полшага впереди и все оглядывалась на Стаса. Она что-то горячо говорила, рубила ладошкой воздух, а Стас смотрел на нее так, что Михеев откашлялся и отвел глаза. Впрочем, остановившись перед ним, парочка приняла вид деловой и сосредоточенный.

– Садитесь, – кивнул Михеев на скамейку поблизости.

Стас аккуратно развернул ее лицом к старшему, подождал, пока первой сядет Кейко, и уселся рядом. На лицах – готовность внимать.

«Как же мне говорить с вами? – думал Михеев, глядя на подтянутых, серьезных, готовых к действию… юнцов. – Вы оба уже показали, что умеете правильно действовать в поганых ситуациях. Но вы еще не видели, как в таких ситуациях люди перестают быть людьми. Или, наоборот, скатываются в чисто человеческое скотство, на какое способно лишь разумное существо… Ладно, нечего тут всякий богомерзкий фрейдизм разводить», – одернул он сам себя.

Порывшись в кармане, Михеев добыл чуть клейкий комок звукопоглотителя, шлепнул на спинку скамейки. Постучав указательным пальцем, активировал. Теперь любой вошедший увидит на скамьях размытые молчаливые тени и поймет, что людям надо поговорить и мешать им не стоит.

Стас многозначительно глянул на бежевую кляксу, перевел взгляд на Михеева.

– То, о чем мы сейчас будем говорить, обсуждать на корабле и тем более на базе не стоит. Это понятно?

Молчаливые кивки. Хорошо, поскольку Михеев чувствовал давно не посещавшее его состояние. Он словно плыл посреди вечности и наблюдал все происходящее со стороны – вне ситуации, вне времени, в тихом, аж уши закладывает, отдельном пространстве. И одновременно – остро чувствовал, как утекает секунда за секундой, и каждая значима, каждая невозвратима, и сознавать это невыносимо горько.

– Итак, то, что я буду говорить, мне не нравится, – Михеев поднял руку, предупреждая реплику Стаса, – но я должен это сказать. Иначе вы начнете действовать неправильно и пострадаете. Пострадаете сами и подвергнете опасности людей. Это понятно?

Оба кивнули. Молча и одновременно. Уже хорошо. Вспомнились Карл и Юхан. Совершенно не похожие на эту парочку, но… Было у них и общее. Например, безусловное доверие старшему. Это и хорошо, и плохо.

Стас поднял руку, прямо как примерный ученик. Хотя Михеев мог дать голову на отсечение, что примерным учеником Светлов никогда не был.

– Старший, почему вы решили говорить с нами здесь, а не на корабле?

Михеев хлопнул земледела по плечу.

– Ты начинаешь видеть темные стороны мира. В какой-то момент ты меня за это возненавидишь. Но потом скажешь спасибо.

Кейко, не отводя взгляда от Михеева, нащупала ладонь Стаса, ободряюще сжала.

– Если вы подумали, что я не доверяю кому-то из членов команды или кораблю, то вы начали думать, как специалисты по безопасности. Но нет. Информация о нас стремительно распространяется по сектору, мы привлекли внимание. Чье – я не знаю. Но мы должны считать, что люди «Сферы» будут отслеживать наши перемещения. Не это главное.

А что? Михеев задумчиво сорвал листик неизвестного дерева. Зачем-то пожевал. Рот наполнился горечью, что очень соответствовало настроению.

– Мы вернемся на «Меконг» и обсудим дальнейшие действия. Но то, что я хочу сказать, касается только нас троих.

Подобрались, выпрямились, в глазах настороженное внимание. Это правильно.

– С этого момента вы относитесь к группе, которая нас интересует, как к целям. В случае необходимости вы их уничтожите.

Стас открыл рот, закрыл, закаменел. Кейко осталась неподвижной, лишь крепче сжала руку Светлова. Конечно, эмпат такого класса должен был считать сообщение Михеева еще до того, как он заговорил. Да что там заговорил – как только они вошли. Но ничем не показала этого, а ударить девочке по нервам должно было очень сильно.

– Прежде чем ты спросишь, уточню – да. Если возникнет необходимость, вы должны их убить. Прекратить существование разумного создания.

Стас дернул уголком рта, растянул его в кривой пластилиновой улыбке.

– Почему как только я вас увидел, старший, сразу подумал, что дело закончится какой-нибудь гадостью?

– Потому что ты видел мир, в котором я существовал и который очень хотел изменить. Я не буду оправдываться. Мне жаль, что я это говорю, но вы должны знать, что от вас может потребоваться. «Меконгу» и Попову знать об этом не нужно, как и старшему Баневу.

– Думаю, он что-то такое и предполагал, – заговорила Кейко, – иначе он бы вас не позвал.

Михеев ощутил во рту мерзкую горечь. Девочка была совершенно права. И он это знал, просто гнал от себя эти мысли. Конечно, Банев понимал, если речь зашла о «Сфере», всплывет вся та дрянь, которая тянулась за ней из того мира, в котором Михеев так и остался. Старый хитрый Банев хотел остаться чистым. И очень не хотел говорить то, что пришлось сказать Михееву. А ведь знал, что сказать придется.

Снова молчание. Тяжелое нехорошее молчание. Михеев растерялся. Он понял, что не знает, что сказать, что дальше делать.

«Пилот, пришла информация о нашей пятерке. – “Меконг” говорил по закрытому пилотскому каналу. – Они встретились и снова разделились. Теперь передвигаются двумя группами».

– Общий канал, – скомандовал Михеев и дал знак Стасу и Кейко. – Поднимайтесь.

– Слушаем, уже идем.

Все же порой новости приходят на редкость вовремя.

Глава 12. Пересечения

– «Меконг», общий консенсус-реал, прерывать только для информации высшего приоритета. – Михеев плюхнулся в кресло.

В комнате с панорамным окном появились остальные. «Меконг» ограничился мерцающим силуэтом, основную часть ресурсов задействовал на контроле и обработке информации.

– Просигналил канал мониторинга перемещений внутри сектора. Маршруты нашей пятерки пересеклись на «Сольвейг». Там они пробыли стандартные сутки, плюс-минус пара часов, после чего их маршруты разошлись. Теперь они путешествуют двумя группами. Сигурдссон и Бескровный зарегистрировались на рейс грузопассажирского тяжелого межсистемника «Кобольд», который состыковался со станцией «Сольвейг Грузовая» двое стандартных суток назад. Цой, Комнин и Федоров находятся на борту клипера «Целокант».

«Удивительно неподходящее название для клипера», – подумал Михеев, слушая бесстрастный голос корабля.

– У клипера швартовки в системах Дивногорье, Йеллоустоун, Греймарк Вторая. Они зарегистрировали маршрут до Греймарк, там состоится научная конференция «Вопросы восприятия смысловых полей метацивилизаций», на которой должен выступать Федоров. Цой и Комнин зарегистрированы как слушатели.

– Карту, – коротко бросил Михеев.

Над столом повисло «дерево» сектора, зеленым «Меконг» подсветил маршрут и места швартовки «Кобольда», тревожно-фиолетовым – «Целоканта».

– Здесь Поля Возрождения, – Михеев ткнул пальцем в точку поблизости от Греймарк. – Уверен, если запросить данные о судах, которые находятся сейчас в системе…

– База спасателей на три ближайших сектора, в составе быстроходные «ныряльщики» для аварийных рейсов с минимальным экипажем, – продолжил за Михеева корабль.

– Со специализированным, заточенным на беспрекословное выполнение команд пилота интеллектом, – вздохнула Кейко.

«Девочка очень быстро научилась понимать самое главное и самое неприятное», – подумал, взглянув на нее, Михеев.

Кейко пожала плечами и грустно усмехнулась. Все правильно, это «Меконга» попросту не взломаешь. А у «ныряльщика» мозг чуть сложнее «Рыбки», его задача – максимально быстро доставить к месту аварии компактную группу спасателей и, не раздумывая, выполнять приказы. Справиться с таким для подготовленного космодесантника труда не составит.

Стас внимательно всматривался в линии маршрутов:

– Обратите внимание, они же почти параллельно идут, зачем разделяться? – спросил он и, не дожидаясь ответа, увеличил масштаб «дерева» в районе Греймарк. – Вот, здесь очередная швартовка «Кобольда» – Вальмики, он будет там через двое суток? – И, выпрямившись, ответил самому себе: – Я знаю, что там. Межсекторальный узел связи.

Михеев закрыл глаза. Представил плывущие в космическом пространстве, бликующие в лучах местного светила, неохватные взглядом полотнища антенн, прорастающие через них великанские стебли ретрансляторов, обернувшиеся вокруг ячеистые соты накопителей информации, многолепестковые цветы передатчиков и скопления «икринок» – управляющих центров и жилых зон в центре всех этих великаньих, гудящих от потоков информации зарослей.

Похоже, он все-таки непроходимый идиот.

Что с того, что они подключат конструкт к Полям воскрешения, хотя это и ключевой момент операции. Им нужно не просто развернуть конструкт и перевести «Фенрир» в новое состояние. Им нужно транслировать его с такой мощностью, чтобы он вобрал в себя максимально доступное количество каналов связи, распространил себя по ним.

Михеев зажмурился и застонал, вспоминая черную глянцевую нежить, прорвавшуюся в «Зимний лес». И вот это им тоже нужно – получить доступ к оборудованию приема и передачи информации такой мощности, чтобы окончательно вытащить в нашу реальность то, что ждет по ту сторону Метаверсума. А оно ждет где-то там, в определенных точках своей версии реальности, готовое заполнить нашу Вселенную собой. Поглотить без остатка, поскольку ничего иного не может и не понимает, что иное существует.

Ладно. Убиваться будем потом.

– С этого момента мы сами по себе. Полностью автономные действия. – Михеев выпрямился. – Все последствия я осознаю и принимаю на себя.

Стандартная формула, после которой пути назад нет.

– «Меконг», с момента «сейчас» никаких исходящих сообщений и рапортов, даже по запросам служб сектора. Немедленное переключение на меня.

– Слушаюсь, пилот.

– Кейко и Стас, берете все необходимое, если надо, разоряете базу и через два часа стартуете к Вальмики. Любыми, подчеркиваю, любыми путями, с применением любых мер не допустить, чтобы Бескровный и Сигурдссон получили доступ к оборудованию связи.

Вместо лиц – два белых пятна с черными провалами глаз.

Извините, ребята. У нас нет, понимаете, просто нет другого выхода.

* * *

За тем, как Михеев превращается в торпеду, остальной экипаж наблюдал с некоторым изумлением. Впрочем, в оторопь никто не впадал, и даже всегда отстраненный Попов все с той же отстраненностью взял целиком на себя анализ и подготовку оптимального маршрута. Сейчас он лежал в коконе второго пилота, вместе с «Меконгом» гоняя данные, от объема которых корабль даже откашлялся и шепнул Михееву по закрытому каналу: «Знаете, тут и мне есть чему поучиться».

Михеев с Кейко и Стасом пронесся через базу, пару раз хлопнул на стол пайцзу и реквизировал пару универсальных тяжелых «василисков», скафандры для работы в агрессивных средах («На кой ляд они вам сейчас? Пшеницу окучивать?!»), контейнеры с регенерационными «липучками», комплекс полевой меддиагностики и еще массу мелочей. Глядя на все это, Кейко только задумчиво чесала переносицу, а Стас одобрительно кивал и кидал на антиграв-платформу запасные дыхательные губки и кассеты для ранцевых двигателей.

Оставив за спиной утирающего пот со лба начальника станции, которому Михеев запретил сообщать о действиях «группы экспертов», троица рванула к причальному модулю, где уже швартовался перехваченный ими шлюп «Грозовой», принадлежавший школе космогации. Экипаж самого быстрого судна в системе попытался протестовать, но под взглядом надвигающегося Михеева увял и безоговорочно капитулировал. А после улыбки Кейко и крепкого рукопожатия Стаса принялся с энтузиазмом грузить оборудование.

Михеев отошел в сторону и, покусывая губу, наблюдал за тем, как слаженно и споро работает молодежь. Движения Кейко стали плавными, текучими, при этом очень быстрыми, а взгляд – холодноватым, направленным в себя. Стас же двигался точно, расчетливо и чуть угловато, временами дергал уголком рта, словно за что-то злился на себя. Они уходили в работу, делали для себя важной каждую мелочь, лишь бы не думать о том, что им, возможно, предстоит.

Ну почему, проклятье, почему он не мог заставить себя поступить так, как должен сделать каждый нормальный человек этого нового мира, ради которого Михеев творил все, что осталось там, за стеной развалин пространства и времени? Он же должен уже трубить во все трубы и звонить во все колокола, и на перехват маршрутов должны устремиться серебристые иглы кораблей службы безопасности Сферы разума. И не со звеньями спецназа, не с приведенными в полную боевую готовность системами ведения огня, нет. Со спасательными командами и мудрыми психомедикологами или… боже, как там они сейчас правильно называются… Словом, с теми, кто поможет этим запутавшимся людям, которые наверняка хотят человечеству только хорошего. Так что же он делает?

Но Михеев знал, что делает то, что должен, поскольку тени того мира последовали за ним и сейчас заползают в Сферу разума. И не помогут славные добрые психомедикологи и прочие врачеватели душ тому, кого коснется щупальце объекта «Фенрир». Нечего врачевать будет.

И когда лихорадка погрузки закончилась и наступила неловкая тишина, какая всегда бывает перед отбытием тех, кто уходит на важное и опасное дело, Михеев не раздумывал. Крепко обнял Стаса, потом прижал к груди и поцеловал в макушку опешившую Кейко, шепнул чуть слышно: «Береги себя, девочка», – и махнул рукой, командуя всем покинуть отсек.

«Грозовой» вывалился из шлюза, заложил изящную дугу и ушел к точке выхода из трехмерности. А Михеев поспешил к «Меконгу».

* * *

– Идем в консенсус-реале, походный вариант! – Михеев лег в кокон, почувствовал, как входят в разъемы комбинезона и вкрадчиво присасываются к голове лианы симбиот-системы. Попов лежал в соседнем коконе, уже полностью подключенный, погрузившийся в консенсус-реал.

Михеев закрыл глаза, почувствовал, как изменяется тело, привычными движениями мышц, контролируемыми волевыми усилиями, проверил состояние корабля. Полное слияние, он сам стал кораблем и, как всегда, еле сдерживал дрожь в ожидании старта. Что бы ни происходило, а этот момент он никогда не пропускал.

Разошлась псевдоплоть шлюзового отсека, и «Меконг» плавно качнулся в пустоте. По телу пробежала волна холодка, бодрящего, мобилизующего. Чувства сплелись в тугой и прочный канат, канат превратился в древко копья, направленного точно в цель.

Старт!

Много лет назад Михеев попытался описать этот миг словами, страдал, кривился, наконец плюнул и дальше просто наслаждался происходящим.

Корабль лег на курс к точке выхода из трехмерности, и тут же по внутреннему каналу прошел вызов. Попов просил переключения на общий консенсус-реал. На этот раз «Меконг» вежливо обозначил свое присутствие переливом пространственной сферы над столом и переключился на полетное задание. А Попов сел в любимое кресло-«каплю», сложил руки на коленях, в сцепленные пальцы уткнул острый подбородок.

– Михеев, что вы знаете о Полях Возрождения? Точнее, о том, как устроен проект?

Михеев взял со стола крохотную чашечку с золотисто-прозрачным чаем, отпил. Все же «Меконг» был неисправимым эстетом и выпендрежником. Пусть это и консенсус-реал, чай был заварен по всем канонам.

– Достаточно, чтобы понимать, что это сегодня самый грандиозный эксперимент человечества, и мне кажется, в очередной раз люди не до конца отдают себе отчет в возможных последствиях. Хорошо, что вы начали этот разговор. Сейчас нам не до теории. Важно понять, каким образом будут действовать интересанты. Если мы правильно просчитали их, они попытаются подключить конструкт к системе Полей.

– Да. Вы думали, каким образом?

– Именно это я и хотел обсудить с вами. – Михеев наслаждался чаем.

Все же нахождение в консенсус-реале имело свои преимущества. Например, разницу между временем реала и объективным.

– «Меконг», будь добр, выведи нам данные по Полям Возрождения. Полную версию.

Под ложечкой снова противно заныло. Ох, неспроста задал этот вопрос Попов…

Поля напоминали… поля. Огромные, занимавшие три четверти Фуксинга, которую потому и выбрали, что основную часть планеты занимал единый материк с удивительно гладким рельефом. Вроде бы пришлось сровнять пару горных цепей, да и все. При этом, планета почти не имела атмосферы, так что ни о какой растительности и, тем более, подобии высокоразвитых организмов речи и быть не могло. Поэтому Фуксинг превратилась в огромный энергоуловитель. Кроме того – Михеев задумчиво смотрел на схему, – в системе развернули гигантские полотнища таких же уловителей энергоинформационных сгустков, соединив их силовыми линиями с поверхностью.

Куда меньшая, но столь же важная часть проекта находилась под поверхностью планеты. Точнее, заняла всю внутренность планеты. Огромные биомеханические комплексы реструктурировали уловленные полотнищами сгустки, возвращая им сознание, которые затем помещали в созданные разработчиками проекта индивидуальные «коконы реальности», в которых они получали опыт, заново открывали для себя мир.

– М-да… Этакое чистилище, – задумчиво почесал нос Михеев.

– Скорее, что-то вроде Чистых небес или Чистой обители древнего докосмического буддизма, – задумчиво бросил Попов и, вытянув руку, указал на небольшой, подсвеченный теплым зеленым цветом зал.

– А вот это – сердце Чистых небес, – сказал он.

– И что же там, в сердце? – с нехорошим спокойствием спросил Михеев.

– Транспортировщики реальности, – ответил ксенопсихолог.

* * *

– Интересно, почему Греймарк до сих пор не стал одним из символов человечества в Сфере разума? – задумчиво спросил Михеев.

По просьбе Попова, «Меконг» сделал боковую поверхность пилотского кокона реальной, и ксенопсихолог, пользуясь малейшей возможностью, застывал возле нее, глядя на приближающуюся систему. Михеев вслед за ним тоже стал все чаще выходить из пилотского консенсус-реала в «плотную явь», как назвал ее однажды Попов. И неожиданно для себя понял, что испытывает совершенно другие ощущения, иначе оценивает информацию, вернувшись в консенсус-реал корабля. Не то, чтобы лучше или хуже, а именно по-другому.

– Петр Александрович, у «Меконга» мощнейшая система воссоздания образов, зачем вам во время полета выходить в телесность? Тем более осталось-то, считай, несколько часов, – спросил он Попова, когда тот сразу после выхода в трехмерность начал уговаривать корабль «сделать окно».

Попов улыбнулся, отчего его лицо древнего индейца стало похожим на потрескавшийся ствол дерева – знающего свою силу и потому очень упорного и спокойного.

– Я же не вижу там почти ничего, – смущенно пожал он плечами. – То есть информацию-то я в синтетической реальности воспринимаю, но именно образы, эмоции, интонации, не говоря уже о сгенерированных пейзажах, которые, как я понимаю из ваших реплик, замечательно создает наш корабль, ничего этого я не вижу. Распадается система восприятия, проще говоря, я не воспринимаю синтезированные образы, такая вот интересная особенность мозга.

– Да уж, вот так живешь, общаешься с человеком, и на тебе, – почесал кончик носа Михеев. – И как же вы с другими взаимодействуете? Конференции в консенсус-реале, симуляции в научных экспериментах, видеосвязь, наконец?

Система приближается с каждой минутой, она прекрасна и пугающа. По гигантским полотнищам уловителей энергоструктур, сотканных мириадами пауков-прядильщиков, которые были созданы институтами Старой Земли и модифицированы специально для проекта «Общее дело» на биофабриках Махарлоки, пробегают волны неназванных цветов. И кажется, что колышется само пространство Вселенной. Светило изливает теплый оранжевый свет, от которого во рту запах мандарин и мелькает перед глазами еловая лапа, а где-то там, за этими полотнищами, люди, увлеченные делом, по их мнению самым важным в мире, готовятся обсуждать концепции, от которых голова идет кругом.

И среди них уже ходят столь же увлеченные своим делом люди, готовые опрокинуть мир ради того, что считают важным и нужным, и кто я такой, чтобы им мешать?

«Я имею право, – отчетливо понял Михеев, – мешать тем, кто хочет толкнуть человечество к счастью силой – не спрашивая, хочет ли того человечество, готово ли оно переродиться, стать не-человечеством».

Есть вопросы, которые надо задавать каждому. Есть вещи, которые нельзя решать за других. И это сейчас Михеев осознал с какой-то детской обиженной ясностью – обиженной на то, что взрослые такие глупые и не понимают. Особенно обидно было, что взрослые умные люди не понимают простой вещи, которую он, Михеев, уяснил перед закрытыми дверями «Детского мира».

Не будет над-человечества. Не будет массовой версии галактов. Будут мертвецы, залитые гелем, соединенные прозрачными лентами, существующие только до той поры, пока нужны ненасытному, способному лишь воспроизводить самое себя бессмысленному божеству.

Оказывается, Попов все это время молчал и очень внимательно смотрел на Михеева.

– Смотрите в оба, Петр Александрович, высматривайте все необычное, подозрительное, – вздохнул Михеев. – Интуиция мне подсказывает, что ваши способности могут нам пригодиться.

Ксенопсихолог застыл, поднявшись на носки, весь вытянувшись к приближающемуся миру.

– Пилот, вы же понимаете, что это произойдет, только если они активируют конструкт?

«Все я понимаю, дорогой мой Петр Александрович, все понимаю», – безмолвно ответил Михеев.

– Пилот, пошел обмен данными со службами системы, – негромко оповестил «Меконг».

«Вот и началось, – подумал Михеев, – вот и пошел счет на часы».

Михеев. Дурные сны

Он скинул Комиссии отчет о «Дублинском инциденте» и залег на дно. Не глядя, ткнул пальцем в точку на бумажной карте и исчез в крохотном, занесенном снегом поселке под Екатеринбургом. Поселок этот был зажат между черным лесом, край которого наползал на дома, забирая свое после диких вырубок XXI века, и гигантским полем теплиц одного из имперских агрокомплексов. Поэтому ночами за поселок бодались древняя лесная тьма и химический желтый свет тепличного поля.

Михеев вставал до света, в шортах и кроссовках выбегал из перекошенного, сонного дома, бежал к опушке. Возвращался мокрый, окруженный клубами пара, лупил подвешенную в сарае-гараже задубевшую грушу, растирался снегом, потом жестким махровым полотенцем и садился думать.

Резал старым, сточенным чуть не в шило, острейшим ножом желтую бумагу, писал карандашом, раскладывал, тасовал, пытаясь выйти не только на веер последствий, но и на веер вариантов. Морщился от того, что каждый раз выходила какая-то дичь, начинал сначала.

Вот – кладем слева – превращение большей части транснациональных компаний, принадлежавших разным ветвям старых денег, в Объединенную Корпорацию. Довольно давно было, но Михеев еще помнил, как захлебывались ведущие новостных каналов и истерически орали друг на друга аналитики популярных ток-шоу.

Дальше – вливание гигантских бюджетов в развлекательную медиасферу, евгенику, генетику, «поведенческий маркетинг», а в серой зоне – скромно – в управление глубинными поведенческими моделями и разработку того, что изящно называли «новыми системами мировоззрения, ориентированными на экологичное потребление» или, в профессиональной среде, «новыми религиозными культами».

Спасибо, отчеты читали, вплоть до архивных, о первых разработках новой волны – те еще по Восточной Европе. Результаты более поздних отчетов он видел сам: что в Азии, что прямо в центре Москвы. Полиция потом на ушах стояла.

Теперь чуть выше кладем листок с надписью «Окончательное решение» и рядом «Родильные капсулы?». Именно так, со знаком вопроса. И еще один, пожалуй, надо тут же положить – Advanced Research Ltd. Листка для испарившегося в кабинете Свонссона, который решил отойти в сторону, не понимая, что оттуда не выпускают, не нашлось. Да и не нужен он.

Еще, еще листки: «Конструкт?», «Велос – что это?», «Космос – выключили».

Михеев черкнул на новом желтом прямоугольнике «Создание слуг», подумал и положил между «конструктом» и «Велосом».

Отошел, окинул взглядом стол. Выскобленные сосновые доски почти полностью скрылись под прямоугольниками пожелтевшей бумаги. Что-то не давало покоя, казалось лишним… Нет, не лишним.

«Михеев, ты всегда был точен в терминах, ты никогда не любил случайных слов. Подумай, что же занозит тебя сейчас. Если не лишним, то…»

«Избыточным», – щелкнул он пальцами. Вышел на крыльцо как был, босиком, спустился по ступенькам – надо снег смести, снова навалило, – крякнув, растер лицо, шею, затылок снегом.

Солнце медленно лезло в небо над чернолесьем. В дальнем конце поселка гудели теплицы. Гомоня, пронеслась мимо забора ребячья стая.

«Вот так выйдешь, глянешь на улицу и даже кажется, что мир более-менее в порядке, – вздохнул про себя Михеев. – Старею, что ли?»

Передернул голыми плечами, вернулся в дом. Постучал пальцем по бумаге. «Космос – выключили», «Новые религиозные культы», «Поведенческий маркетинг».

Избыточно.

Зачем столько ресурсов на эти темы? В какой же точке должны пересекаться линии всех этих интересов?

Михеев достал одноразовый телефон с защитой от систем геолокации.

– Да, это Проводник. Поройся, друг мой, и увяжи все что можно по Черногории, программе «Велос», «Окончательному решению». И знаешь что – поройся еще в последних делах Тощего Билли.

Закончил звонок и отправил телефон в печь. Пластиком, конечно, вонять будет, зато надежно.

Глава 13. Все по местам

Пришлось вспоминать, как сначала мама, а потом наставница учили ее правильно дышать. Когда впервые на Кейко свалилась, нет, не боль, а папин страх, страх за нее, она не выдержала, заорала, настолько стало страшно ей самой. Страшно за папу, и этот страх заметался в ней и начал расти, набирать силу, чуть не поглотил ее полностью. Она тонула в страхе и лишь чудом уцепилась за мамин голос, стала ее слушать, а мама говорила: «Дыши, моя хорошая. Не надо так глубоко. Зачем же ты так часто дышишь, зачем тебе столько воздуха?»

В мамином голосе была улыбка, за которую Кейко тоже ухватилась, потянулась к ней. И оказалось, что внутри мамы покой, зеленоватое уютное свечение, такое ласковое, что сразу захотелось убежать в него, забыть страх, который затаился, но не исчез. Вместо этого Кейко стала дышать.

В тот день ее семья узнала, что Мацуева Кейко Яновна – эмпат. А Кейко поняла, как сильно ее любит папа, испугавшийся за дочь, которая попросту простудилась. Потом она подслушала, как мама отчитывает папу: «Ну взрослый же мужик, ну опытный же пилот, ну должен же понимать, что ты как… ну я не знаю…» И уютное зеленое свечение меркло, мама заполнялась красноватым раздражением, коричневой тревогой, но эти неприятные цвета постепенно растворялись в оранжевом свечении любви и сочувствия.

Кейко посмотрела на Стаса. Земледел стоял возле стойки самообслуживания пассажирского отсека и, нахмурившись, смотрел на панель выбора. Наконец решился, ткнул в нее и дождался стакана морковно-апельсинового сока. Кейко вздохнула – Стас напоминал ей маму гораздо больше, чем показалось поначалу. Это придавало уверенности, но порой ужасно раздражало.

А Светлов, казалось, ничего этого не замечал. Был он вроде бы надежный и простой, но порой в нем проскальзывали такие всполохи, что Кейко только задумчиво прикусывала губу и начинала прикидывать, что делать, если внешне непробиваемого земледела придется тормозить. Точнее, когда. Кейко все отчетливее понимала, что это вопрос времени.

Она подошла и ткнула в тот же рисунок. Забрала наполненный стакан, отпила глоток.

– Мы на подходе к системе. Что будем делать?

Стаканом она показала на визор, в котором неторопливо разрастался лес посреди космоса. Постепенно проявлялись гигантские стволы информационных хранилищ и преобразователей, ветви жилых помещений и складов, «цветки» трансляторов и – одно из многих чудес – мерцающие, постепенно растворяющиеся в пространстве облака межпространственных передатчиков, обеспечивающих связь за пределами трехмерности.

– Вон, смотри, как «Запад-6» светится, не иначе «пионерский» пакет идет. – У соседней панели стояли связисты.

Кроме Кейко и Стаса, свалившихся экипажу как снег на голову, эти трое в серо-серебристых форменных костюмах службы связи являлись единственными пассажирами рейса. Летели они как раз сменять экипаж поста «Запада-6», так что на свечение «пионерского пакета» смотрели, как почувствовала Кейко, с долей ревности, но и гордости за коллег.

По отсеку мягко раскатился переливчатый сигнал.

– Айда новости посмотрим, – махнул им один из связистов. Высокий, белоголовый, остроносый, он представился Виталием Стеницким и коротко поклонился.

Кейко ощутила, как колыхнулись в Стасе усталость, желание отвлечься, погрузиться в привычную, такую интересную жизнь, которой он хотел всем сердцем и из которой выпал после вызова старшего.

– Идем, хоть узнаем, что в мире творится. – Неожиданно для самой себя она взяла Стаса под руку и потянула к диванам, дугой стоявшим вокруг инфосистемы, которая была стилизована под статую какого-то древнего божества с поднятыми над головой руками, где мерцал прозрачный кристалл с медового цвета прожилками.

Первым на диван плюхнулся невысокий курносый Олег, тут же потянулся вперед, фамильярно стукнул божество пальцем по плечу и бросил:

– Полный выпуск, пожалуйста.

Кейко не столько слушала, сколько наблюдала, как жадно ловит новости Стас. Ему было интересно все: и новые попытки контакта с йотунами Ночной стороны, и репортаж об исследованиях системы черных дыр, где наткнулись на следы деятельности Старших сущностей.

– Попова здесь нет, – пробурчал Стас, – он бы наверняка что-нибудь сказал.

Заметка о новом детском комплексе в системе Высокий Вишну всколыхнула в нем зеленоватое «мамское» свечение, и Кейко чуть улыбнулась. Все же он удивительно славный.

Отчего-то кольнуло в затылке. Нехорошо кольнуло, непривычно. Кейко, как учили, тут же ухватила эту иголочку, потянулась вдоль нее, пытаясь определить источник тревоги. Вибрирующая нить уходила за пределы корабля, и Кейко позволила сознанию выскользнуть из тела – как это получалось, спроси, не ответит. Она одновременно и растворялась, и обволакивала иголку, искала нить, которая за ней тянулась, текла по ней тоненькой струйкой.

Получилось удивительно легко. Обычно приходилось сосредотачиваться, закрывать глаза, выполнять дыхательные упражнения. Но не сейчас. Ее мягко подхватила могучая волна, развернула фокус внимания в нужную сторону и одновременно прикрыла собой. Кейко хотела удивиться, но не успела.

Волна послала мысль-ощущение-просьбу – не сейчас. Все внутри тебя. Наблюдай и иди по следу.

Больше всего нить напоминала волоски сцинитийской псевдомедузы – на редкость неприятной твари, из-за которой Кейко в детстве пришлось провести пару дней в медикологическом отсеке летнего лагеря. Слившаяся с водорослями студенистая масса притаилась на глубине и выпустила сотни прозрачных длинных волосков, ищущих добычу. Сами по себе они были безвредны, но коснись их – и медуза выстреливала боевые стрекала, полные парализующего яда. В самую гущу Кейко и вляпалась. Спасло ее ощущение неприятного равнодушного внимания, усилившееся сразу после прикосновения, которое она ощутила не телом – разумом. Ощутила – и рванулась вверх, к яркому солнцу.

Что-то похожее на равнодушное внимание хищника она ощутила и сейчас. Щуп-волосок тянулся к информационной системе, источник его затаился где-то там, среди стволов и листов-полотнищ, ждал команды, чтобы впрыснуть в систему парализующий яд, расчистить дорогу тому, чему в этом мире не было и не должно быть места.

– Стас, они уже там и ждут, – чуть слышно прошептала она Светлову, увлеченно следившему за записью лучших моментов чемпионата сектора по субоксу.

Земледел не стал уточнять или переспрашивать, лишь улыбнулся.

– Ну, самое интересное я увидел, пора нам делом заняться. – Он пожал руки связистам и помог Кейко подняться с дивана. – Давай-ка перечитаем файлы, которые нам Петр свет Александрович перед отлетом скинул.

В каюте Кейко осторожно вернулась в тело, стараясь не потревожить волосок, не дать себя обнаружить. Кажется, получилось. И гораздо легче, чем раньше, а ведь подобные штуки приходилось проделывать всего пару раз. Помогала эта странная волна, которая одновременно исходила и из сознания Кейко, и из древнейших глубин Мироздания. Точнее определить свои чувства девушка не могла, да и не было времени в них разбираться.

– Что именно ты ощутила? – уточнил Стас.

Кейко помедлила, подбирая слова:

– Среди них не все люди. Кто-то… он как Лапиньш, но гораздо разумнее, что ли, умеет лучше притворяться.

– Мы должны предупредить Михеева. – Стас мазнул рукой по стене, открывая проход, и быстрым шагом пошел к пилотскому отсеку клипера.

Убедить экипаж в том, что передача незапланированного пакета с аллюром «три креста» – дело необходимое, удалось даже легче, чем Стас рассчитывал. Вот только подтверждения от получателя они не дождались.

* * *

Почему Михеев представлял Поля Возрождения почти безлюдными – и сам не знал. Отчего-то всплывали в голове тихие величественные соборы Старой Земли. Грезились уходящие ввысь своды, задумчиво-печальные глаза, наблюдающие за тщетной суетой мира, люди, шепотом беседующие о тайнах мироздания…

Станция встретила их радостно-деловитым гулом, сплетением транспортных лент, заключенных в прозрачные трубы, шахтами антиграв-лифтов, в которых мелькали обсуждавшие свои дела люди, как правило, в комбинезонах служб Внеземелья или свободного покроя пиджаках – уже не первое столетие излюбленной одежде ученых. Пиджаконосцы зорко высматривали университетские значки на лацканах коллег.

Подключившийся к информаторию «Меконг» сообщил, что, кроме конференции, в системе проходят еще и две рабочие межуниверситетские встречи, а также заседание мультидисциплинарного совета по разработке философско-этического обоснования проекта. Словом, народу в системе было даже больше, чем обычно.

Михеев страдальчески посмотрел на ксенопсихолога, Попов только плечами пожал. Петра Александровича узнавали, жали ему руку, огорчались и удивлялись, узнав, что нет, его доклад не запланирован, увы, интерес к конференции большой, но все же это не совсем его тема… Хотя да, пересекаются…

А Михеев с «Меконгом» пытались выйти на след. Это только кажется, что найти человека во Внеземелье легко – маршруты кораблей регистрируются, отчет об отбытии предоставляет информаторию каждый, добавить хоть какие-то вводные данные о себе в информаторий места прибытия считается хорошим тоном, а ближе к внешнему краю Сферы разума становится и вовсе вопросом безопасности, как своей, так и окружающих.

Вот только следы Федорова, Цоя и Комнина затерялись. Они покинули борт корабля и не оставили никаких данных в информатории системы. Да, значились как слушатели конференции, о чем услужливо сообщил конференционный аватар, но где остановились, что планируют делать – никаких данных.

– Хрен-ново, весьма и весьма, – пробормотал себе под нос Михеев.

Троица решила полностью уйти в режим радиомолчания, а значило это только одно – они вот-вот перейдут или уже перешли к активной фазе операции.

Михеев снова и снова клял себя за паранойю. Какого черта он не связался с руководством системы сразу по прибытии и не приказал ставить блокаду для любых судов?

А точно ли в этом самом руководстве нет людей «Сферы»? И не решит ли троица использовать вариант силового прорыва? Получится ли тогда обеспечить безопасность ничего не подозревающих людей? Прорываться к управляющим модулям силой нельзя, до последнего момента они не будут этого делать, слишком велик риск. А ведь в былые времена Михеев прикинул бы размер «допустимых потерь» и устроил сплошное прочесывание… Или сразу отправил бы к управляющим модулям, к этим самым транспортировщикам реальности, спецгруппу с тяжелым вооружением, а в крайнем случае махнул бы корочками Еврокомиссии и затребовал «точечный удар» по объекту с орбиты.

«Как “Окончательное решение” в Дублине, да?» – ехидно спросил нехороший голосок, прежде долго молчавший.

И Михеев вызвал расписание конференции. Просто чтобы убедиться, что все правильно рассчитал с самого начала. Вот оно – сначала «Круглый стол: проблемы коммуникативного взаимодействия в условиях слабо связанных смысловых полей», а затем «Экскурсия в открытые для посещения зоны узла непосредственного взаимодействия с энергоинформационными структурами, беседа с заведующим сектором доктором психофизики Эдгаром Владимировичем Колюжным».

Лично он именно так и проник бы туда, куда нужно. Без всяких ухищрений, «нейтрализации часовых» и поддельных удостоверений.

«Но и они могут тебя просчитать, – снова прозвучал мерзкий голосок. Особенно мерзкий, потому что дело говорил. – Что ж…»

– Идемте, Петр Александрович, будем пользоваться вашими связями. – И Михеев потащил ксенопсихолога по коридору, попутно объясняя ему, что от него требуется.

* * *

Муруган Агнихотри был обширен и величественен, как Шива, изваяние которого стояло у него на столе. Настоящее, кстати, бронзовое, а не голограмма, какие обычно использовали на орбитальных станциях.

При этом двигался начальник службы взаимодействия с грацией балетного танцора и оказался быстр не только в движениях, но и в решениях. Быстр, решителен, но осторожен, что поначалу показалось Михееву совершенно невозможным, однако смотри же…

Он принял почтенного ксенопсихолога Петра Александровича Попова и его коллегу, пилота Дальней разведки и эксперта службы безопасности Михеева незамедлительно. Выслушал внимательно, хотя в глазах и мелькнула легкая затравленность, когда Михеев выложил на стол пайцзу и попросил почтенного друга Агнихотри никого не оповещать о просьбах их экспертной группы, поскольку это может поставить под угрозу многолетние размышления и мысленные эксперименты Петра Александровича.

Попов, в свою очередь, пустился в пространные рассуждения о необходимости проверки его давней гипотезы о роли культурно-временного пространства и накопленного опыта в решении парадокса наблюдателя при взаимодействии сложных энергоинформационных систем. По его словам, служба безопасности внезапно получила косвенное подтверждение того, что направленный и излишне концентрированный интерес высокопрофессионального человеческого коллектива может вызывать своеобразные искажения, влияющие на субъективную смоделированную реальность, в которой развиваются сознания участников эксперимента в Полях Возрождения. Более того, эти наводки могут неосознанно влиять и на транспортировщиков реальности. Проверить это можно только путем непосредственного контакта, опроса и взаимодействия и только в момент активной работы соответствующих высокопрофессиональных коллективов, которыми, без сомнения, являются…

– Короче, вы просите, чтобы я немедленно дал вам бот до управляющего комплекса и не предупреждал о вашем визите ни команду эксперимента, ни участников завтрашних мероприятий, – с нескрываемой усталостью прервал Агнихотри излияния Попова, в которые периодически вклинивался Михеев.

Ксенопсихолог споткнулся на полуслове и растерянно кивнул. Агнихотри крутил сильными смуглыми пальцами подставку изваяния, и Шива танцевал на столе, а Михеев смотрел на него, и в голове совершенно по-дурацки тоже танцевало – танец Шивы, Шива-разрушитель, разрушитель… Вот же, некстати.

– Да, именно это мы и говорим. – Михеев пальцем прижал статуэтку, останавливая танец божества. – И просим вас помочь.

Муруган откинулся в кресле. Кресло было ему под стать: обширное, однако не вызывавшее желания сесть в него, расслабиться и забыться. Высокая спинка чуть нависала над головой начальника службы, отчего он и сам стал походить на древнего властелина. Вот сейчас он вытянет руку, повелевая своим верным слугам…

Агнихотри величественно простер длань и раскатистым голосом повелел:

– Немедля предоставить требуемое почтенным гостям сего благородного дома! – Посмотрев на опешивших гостей, он расхохотался: – Вы не представляете, как порой нужно подурачиться. Я ж иначе с этими учеными с ума сойду…

Выйдя от Агнихотри, Михеев с каменным лицом от души пограбил кладовые станции. Он беззастенчиво козырял распоряжением начальника службы координации и погрузил в бот все, что счел хоть отчасти пригодным для своей цели. После чего, безжалостно подавив сопротивление пилотской части души, приказал «Меконгу» максимально скрытно повиснуть неподалеку от межпространственного створа системы, велел соображать самому и, если что, вызывать берсеркер. Корабль послал ему образ озадаченного викинга, чешущего в затылке, сдвинув рогатый («Нелепость-то какая, а!» – укорил Михеев) шлем на лоб.

Злобно бормоча: «Весело, всем очень весело», Михеев отрубил систему оповещения бота, снова затоптал вялое чувство вины, заблокировал системы связи и уронил бот к планете.

* * *

Шлюпка лавировала среди зарослей зеленоватых лиан, гибких полупрозрачных стволов, изящно обходила наросты обитаемых блоков, трансляционных студий и технических отсеков, заполненных чанами и яйцами-заготовками различных органов системы связи. А замена этим органам была нужна постоянно, особенно приемным блокам – количество информации, проходившей через этот межсистемный узел, росло так быстро, что совет сектора уже всерьез задумался об отправке в Координационный совет заявки на создание дублирующего узла в одной из соседних систем. Благо, было из чего выбрать.

Все это Кейко и Стасу поведали рыжеволосая девчонка, на вид лет пятнадцати, и серьезный черноволосый юноша, дежурившие в шлюзовом отсеке Центральной станции. Первым делом Кейко и Стас рванули в командный пункт, попутно забрасывая вопросами местный информаторий. Стас, решив, что у секретности есть свои границы, показал служебному джинну информатория именной слепок михеевской пайцзы, распространявшей полномочия члена особой экспертной группы на него с Кейко. На бегу он принялся просматривать данные о маршрутах внутрисистемных судов за последние сутки – примерно на столько их должна была опередить троица, за которой они…

«Охотились, будь честен с самим собой», – вздохнул он про себя.

Еще на «Меконге» они прошерстили всю имеющуюся в информатории скупую информацию и решили, что, исходя из опыта космодесантников и возможности добыть нужное им оборудование, будут встраивать в систему аварийный усилитель сигнала, скорее всего, «Крикуна», входившего в стандартный комплект дальних экспедиций.

«Крикун» стремительно разворачивался, экстренно забирая энергию из окружающего пространства, мог соединяться с любым приемо-передающим оборудованием в пределах досягаемости и был способен достаточно долго принимать даже слабые сигналы, идущие на заранее заданных аварийных частотах, и затем, усилив, выдавать их пакетами наоборот в максимально широком диапазоне. Конечно, силы его были не безграничны, но роль свою «Крикун» выполнял исправно и не раз выручал застрявшие на новых планетах исследовательские партии и даже оказавшиеся без связи целые планеты. Случалось и такое на фронтире.

– Воткнуть «Крикуна» поближе к центральному трансляционному узлу, перевести его в режим экстренной приемо-передачи, собственно, больше им ничего и не надо. А размером яйцо «Крикуна» в рост человека, – показал руками Стас.

Спецификации аварийного комплекса он знал назубок, в режиме симуляции работал не раз, а вот разворачивать самому, тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо, не приходилось ни разу. Оно и к лучшему.

Троица опередила их меньше чем на сутки. Шлюпку джинн для них выбил стремительно, и визит в пункт управления был, скорее, подстраховкой, да и знаком вежливости – негоже оставлять людей в недоумении.

Кейко все больше уходила в себя и, одновременно, чувствовала, как влечет ее к себе темная сила, для которой не было определений в человеческих языках. Внезапно она поняла это определение, точнее, ей подсказала та зеленоватая волна, что теперь постоянно чувствовалась на грани восприятия и мягко поддерживала ее в состоянии постоянной внимательной собранности. Осознала, что в человеческие слова перевести ее не сможет, никогда не объяснит Стасу, отчего так перехватило дыхание, почему сбилась с шага.

– Я знаю, где они, я их чувствую. Быстрее, Стас, быстрее! – И, уже не обращая внимания на рыжеволосую, смотревшую с восхищением девчонку, Кейко одним движением скинула комбинезон.

Откинула ворох мыслей-чувств Стаса и его обалделое обожание, стремительно натянула пилотский костюм с симбиот-системой и запрыгнула в пилотское «гнездо» шлюпки. Стас уже лежал в соседнем «гнезде», правда, он ограничился головной лианой дублера.

– Створ чист, – отрапортовала шлюпка.

Сознание ее было простеньким, но хорошо отлаженным, постоянный пилот ее явно любил и берег. «Ох, милая, извини, постараюсь и я тебя сберечь».

Полупрозрачная капля вырвалась из шлюза и ушла в заросли. Ощущение недоброго настороженного присутствия чужого и непонятного нечто усилилось.

Михеев. Дурные сны

Черногория

Ответ был провинциально-благожелательным. Приложенный к письму pdf-файл – сертификат на официальном бланке компании с просьбой распечатать и предъявить во время визита для получения скидки – выглядел настолько старомодно-незатейливым, что Михеев чуть не усомнился в выводах тех, кого про себя определял безликим термином «подрядчики».

Однако в бумагах, оставленных ему в номере трехзвездочного отеля на окраине Дмитрова, «Велос» однозначно увязывался с программой «Копье намеренья», которой занимался некстати упокоившийся Тощий Билли. А от секты-компании, проводившей тренинги, ниточки тянулись и к «Окончательному решению», пусть и опосредованно: через аренду одних и тех же помещений, всплывавших и тут и там имена волонтеров, схожие обороты отзывов благодарных клиентов и комментарии к постам «решенцев» в публичных каналах. Словом, тому, кто понимает, что и как сопоставлять, достаточно.

Михееву было вполне достаточно, поэтому он взял утром рюкзак и отправился бродить по окрестностям Дмитрова. Остановился перекусить в стороне от дороги, развел костерок, чтоб согреть водичку на чаек, да и сжег бумаги.

Спустя двое суток он смотрел, как приближаются красные крыши Бара. Дождался, когда паром мягко ткнется в причал, закинул на плечо дорожную сумку и, глядя, как и следует настоящему туристу, в экран телефона, отправился искать заранее забронированный электромобиль.

Еще садясь на паром, Михеев перевел себя в аларм-режим, поэтому сейчас бесстрастно сканировал окружающую обстановку, регистрируя то, что выпадало из повседневности и могло означать угрозу или просто повышенный интерес кого-нибудь к нему, безобидному туристу.

Кар по доброй балканской традиции оказался потрепанным и полуразряженным, так что Михеев зарулил к ближайшей станции, заправился и, конечно же, не отказал себе в удовольствии выпить крохотную чашечку местного кофе. Заодно, пока сидел за малюсеньким – чуть больше кофейной чашки – столиком, осмотрелся, не приехал ли кто следом за ним.

Конечно, если им заинтересовался кто-нибудь серьезный, то можно и дрон-невидимку запустить или микропередатчик к одежде прицепить, но… прислушался к себе Михеев, непохоже, чтобы кто-то затеял такую затратную игру.

Поэтому допив кофе, он показал большой палец хозяину кафе, навел камеру на QR-код – господи, здесь таким до сих пор пользуются, – чтобы оставить чаевые, и отправился по указанному в сертификате адресу.

* * *

– Мы не просто исследовательский центр, – менеджер был деловит.

Одет в халат невыносимо стильного голубоватого оттенка, разумеется, распахнутый, чтобы была видна рубашка с именным вензелем, и перьевая ручка в кармане, и благородного серого цвета брюки тончайшей шерсти – все неброское, все рассчитанное на понимающую клиентуру. На халате, конечно же, эмблема: сфера, пересеченная устремленной вверх линией.

– И не просто коммерческая клиника. – «Коммерческая» он произнес с тщательно дозированным оттенком пренебрежения.

– И все же – почему «Велос»?

Легкая ответная улыбка, явно продуманная – выражает уважение к эрудиции собеседника и тончайший оттенок удивления. Выверенность и отточенность мимики Михеев оценил, но вида, конечно, не подал.

– Думаю, вы знаете значение слова. Латинское velox означает «быстрый». А одним из разработчиков метода, заложившим научную основу, является доктор Хайнц Велос. Почему именно быстрый?..

Менеджер плавным жестом предложил Михееву свернуть налево, и они продолжили экскурсию по клинике изучения сна. Точнее, как с гордостью сообщил персональный менеджер, встретивший потенциального клиента, центру изучения качества сна и разработки программ, позволяющих наиболее эффективно использовать возможности мозга для оптимальной интерпретации реальности. Михеев благоразумно сделал вид, что перестал что-либо понимать на пятом слове.

Он слушал менеджера и все пытался почувствовать место. Они проходили мимо одинаковых закрытых дверей, шли по застекленным переходам, и Михеев с удовольствием щурился от играющего на стеклах балканского солнца, ласкового даже сейчас – зимой. Слушал и подмечал, как продуманно встроен в ландшафт комплекс и насколько удобны подъезды, кстати, с великолепным асфальтом, что по балканским меркам давно было редкостью. Среди зелени мелькнула площадка, на которую при необходимости можно посадить вертолет, а то и что-нибудь посерьезнее с вертикальным взлетом. Но вот ауру места ухватить никак не получалось, и Михеева это нервировало. Как и полное безлюдье.

– Вот мы и дошли, – с идеально выверенной искренностью улыбнулся менеджер. – Вот она – наша страна чудес.

«Страна чудес» была небольшой и, несмотря на явно лабораторно-научный облик, на редкость уютной. Стены от пола до потолка обшиты деревянными панелями, цвет и фактура которых явно говорили о том, что на обшивку пустили не какую-нибудь осину, а нечто благородное. Потолок высокий, но не слишком. Даже установка, чем-то напоминающая «трубу» МРТ устаревших моделей и одновременно полевой диагностический комплекс, была не обычного белого, а кремового цвета, который одинаково хорошо смотрелся бы и в гостиной, и в спальне дорогого детского сада.

– Мы понимаем, что сон – состояние крайне интимное, можно сказать, одна из основ существования человека, – проникновенным и в то же время нейтральным (и как ему это удается, кто ж его так учил?) тоном вещал менеджер, – и допустить кого-то постороннего к изменению этого базового состояния крайне непросто. Поэтому мы предлагаем вам, прежде чем вы решите, доверяете ли специалистам нашей компании, пройти небольшое демонстрационное погружение в состояние, которое мы называем «оптимальным сновидением». Каким будет ваш сон и что именно вы увидите, мы, разумеется, знать не будем.

– Тогда в чем смысл демонстрации? – подыграл Михеев.

– Вы в полной мере ощутите эффект после пробуждения, – снова понимающая, обещающая улыбка, – прислушаетесь к себе, поймете, насколько изменилось ваше состояние, восприятие мира вокруг. И решите, стоит ли проходить полный курс, после которого мы гарантируем быстрое и качественное погружение в состояние оптимального сна даже после высокострессовых нагрузок.

– Что ж, звучит заманчиво… – Михеев посмотрел на кремовую установку. – Как я понимаю, это и есть двери в страну чудес?

Театральным жестом менеджер предложил Михееву подойти к установке.

– Обещаю, вы никогда не забудете эту демонстрацию!

* * *

Он бежал по тропинке, и внизу были огромные темные ели, меж которыми прятались уютные, нагретые июльским солнцем тени, а за спиной – желтый угол старого дома. Он несся мимо огромной, уходящей в небо гортензии, и пахнущие сладостями и сказкой великанские цветки, улыбаясь, покачивались от легкого ветерка – кивали ему, Михееву. Он перебирал своими детскими пухлыми ногами в голубых сандалетах и бежал-летел, расставив руки, а над ухом у него жужжала огромная и страшная желто-черная пчела, и он на бегу мотал головой, пытаясь ее отогнать. Он бежал и замирал от восторга и сладкого ужаса, потому что пчела все жужжала, и жужжание это заполняло голову. А ели были все ближе, и он уже видел, как танцуют в потоках теплого воздуха тени среди темных стволов, и различал каждую капельку прозрачно-золотой смолы, чувствовал ее запах, ощущал вкус. И все это входило в маленького Михеева волнами чистого восторга, окутывало и уносило в прекрасный золотой мир, какой бывает, только когда тебе три года.

– Лоа встревожены, – сказал кто-то над ухом.

Маленький Михеев досадливо мотнул головой и быстрее побежал к танцующим теням.

– Лоа думают, что появился кто-то еще. Им это не нравится.

Голос был странно знакомый, и от этого стало страшно. Но не как раньше, когда сердечко сладко замирало, а серьезным взрослым страхом, который малыш еще никогда не испытывал, да и знать не мог, что такой бывает. Голос беспокоил. Не могло его тут быть, не мог говорить с ним этот человек. Он его и не знал тогда вообще… Откуда мог взяться Тощий Билли здесь, в его детстве?

Тени скрутились в темный жгут, щупальце. Оно потянулось через золотой день, через синее небо… И тут пчела наконец ужалила Михеева прямо в затылок.

* * *

Он открыл глаза и неторопливо сел. Спустил ноги с лежака, потянулся. Чувствовал он себя замечательно, улыбался. И раскладывал по полочкам все, что увидел, находясь в глубокой ментосимуляции, созданной «Велосом». А это была именно она, и сейчас она пыталась раствориться, утечь водой меж камешками, пропасть навсегда.

Закончив сортировку и якорение воспоминаний, Михеев похвалил себя за предусмотрительность. Вечер накануне визита в клинику он посвятил тренировке техник запоминания, которым его учили, и учили хорошо. Тех, кто учил, сейчас уже не было на свете, но Михеев и по сей день не уставал их благодарить.

С менеджером он прощался несколько рассеянно, выглядел погруженным в себя, и предупредительный человек в голубоватом халате даже пару раз придержал его под локоть, провожая до кара. Поинтересовался, уверен ли уважаемый господин, что ему стоит сейчас вести машину. У клиники заключен договор с прекрасной компанией, которая предоставляет услуги персональных водителей. Все так же рассеянно Михеев поблагодарил, отказался и уехал.

Вечером, сидя на балконе номера, он неторопливо, с аппетитом, ел ужин и слушал негромкий голос Юхана в наушнике-«капельке».

– Шеф, у них система контроля такая, что Пентагон позавидует.

– Пентагон, знаешь ли, не показатель, – хмыкнул Михеев.

– Ну хорошо, штаб-квартира «Альфа-Меты», – легко согласился Юхан. – Суть в том, что информацию снять практически не удалось.

Михеев погладил подбородок.

М-да… на «пылинки» и «комаров», оставленных в клинике, он возлагал определенные надежды. На микрофоны в меньшей степени, а вот на микродроны с камерами надежда имелась, поскольку их задачей была только съемка. Передать запись они должны были пакетным импульсом, покинув территорию объекта, – что по идее гарантировало защиту от перехвата.

– Что, вообще ничего?

– Пришел только один пакет, качество фиговое, но посмотреть стоит.

Михеев молча нацепил на нос старомодные очки и принялся просматривать в телефоне предложения местных таксистов. Выписывался он из отеля завтра, стоило заказать такси заранее – неторопливость черногорцев давно вошла в поговорку.

Изображение действительно было фиговым. Похоже, «комара» мотало в потоках воздуха. Кондиционер там, что ли, на полную врубили?

В объектив попадал то сводчатый потолок с непонятными натеками – будто очень густая смола стекала вниз и застывала остроконечными сталактитами, – то офисный стол с тремя мониторами и два дорого стриженных затылка. Обладатели затылков внимательно всматривались в изображения на мониторах.

«Проклятье, что там?» – Михеев чувствовал, что на этих размытых картинках что-то очень важное, но «комару» никак не удавалось сфокусировать изображение.

На мгновение камера застыла, и Михеев увидел: на одном из мониторов была та самая лаборатория, в которой его погрузили в летний день из детства…

Один из дорого стриженных развернулся ко второму монитору и ввел команду с сенсорной клавиатуры. Сигнал прервался.

– Шеф, на этом все, – констатировал очевидное Юхан.

Михеев спокойно положил очки на стол.

– Юхан, поставь вокруг отеля пару человек и подвесь что-нибудь для контроля.

Он не думал, что к нему придут, но подстраховаться стоило. Чем-то он «Велос» заинтересовал, и заинтересовал сильно. Оставалось понять, в каком именно качестве. На всякий случай, укладываясь спать, он положил свой плоский модернизированный глок под подушку, в меру мягкую и упругую – отель держал марку.

Глава 14. Сплетения

Михеев. Дурные сны

Черногория

Выспался он на удивление замечательно, хоть в этом менеджер не обманул. Проснувшись, провел привычную проверку организма и сознания, как учили – от стоп к затылку, от плотного тела к тонкому, – обнаружил себя собранным, деловито-злым и вместе с тем очень спокойным.

Визит в клинику поставил массу вопросов, а вот ответов практически не дал. Разве что подтвердил ощущение Михеева – корпоранты заваривают настолько густое варево, что, когда крышку с котла сорвет, забрызгает всех.

Укладывая глок в потайной отсек дорожной сумки, Михеев остановился и задумался: с какой именно его ипостасью работали в клинике? В том, что его прощупали и сделали выводы, он не сомневался, но какие это выводы?

Если его принимали как хорошо известного в очень узких кругах независимого подрядчика, специализирующегося на обслуживании теневых научно-практических операций, это одно. Если же как сотрудника Особой Еврокомиссии – другое. А вот если кто-то докопался до его контактов с «Холодным течением»… Впрочем, очень вряд ли.

Прямой контакт с ними за последние годы был лишь однажды – Михеев сдал им всю информацию об испытании маркетингового ИИ, которое стало известно как «кровавая распродажа». Это было рискованно, неоправданно рискованно, но Михеев понял, что ему необходимо увидеть одного из тех, ради кого он пошел на то… Да на все то, что считал невозможным для человека.

Необходимо так, что закаменели челюсти и заломило затылок.

Он не ждал, что человек, сидевший напротив, скажет ему что-то окончательное, выдаст откровение. Ему просто нужно было увидеть, что люди, которые что-то делают для того, чтобы изменить стремительно превращающийся в кровавое дерьмо мир, действительно существуют. Увидел. Как ни странно, полегчало.

Но сейчас он спрашивал себя, не отследил ли кто-то ту встречу, и понимал, что стопроцентно гарантировать безопасность этой, от всех скрытой своей жизни, которую и считал единственно настоящей, не может.

Заиграл зелено-синим прямоугольник телефона – Юхан:

– Шеф, мы с ночи подвесили пару «летучих мышей» над клиникой. Гляньте.

Михеев развернул телефон. Посмотрел запись.

– Понял. Сможете отследить?

– Что-то сможем, но гарантировать не берусь.

– Делай, что можешь. Отбой.

Да уж… Вывезти за пару часов отлично оборудованный комплекс – это высочайший уровень логистики. И тщательная подготовка, постоянное пребывание в готовности к действию. Что это может значить?

Михеев задумчиво застегнул «молнию» сумки, глянул в окно. Тихо, спокойно, зелено. Хорошо, черт побери.

А значить это может, например, что предназначение комплекса – выполнить какую-то разовую задачу. Или реальная деятельность, которая в нем велась, настолько заходила даже не в серую, а в черную зону, что малейшее подозрение в том, что кто-то начал проявлять к комплексу излишний интерес, включает протокол аварийной эвакуации.

Михеев ткнул пальцем в телефон:

– Юхан, проверь клиентуру, сопоставь с нашими разработками по «Окончательному решению» и «Копью судьбы».

«Интересно, – подумал он, – парни давно поняли, что шеф ведет свою игру и занимается вещами, далеко выходящими за пределы чисто служебного интереса? Чем я мог спугнуть “Велос“?»

Остановился на пороге номера, по привычке осмотрелся. Сейчас он закроет дверь и начнется новый этап гонки со временем, а он толком так и не понимает, кто еще участвует в гонке и какова ее цель…

Он замер на пороге. Осторожно отпустил ручку. Почему он решил, что спугнул? Что, если срочная эвакуация как раз и должна была подтолкнуть его к активным действиям? Либо не дать ему возможности поговорить с персоналом клиники, ведь организовать доброжелательную беседу ему проблем не составляло.

И, наконец, через все эти вопросы пробился главный: о чем говорили ему в наведенном сне лоа и были ли они запланированной частью сна? Кто, черт возьми, залез к нему в голову?

* * *

Она двигалась вдоль незримого каната, испачканного неведомой дрянью – дотронься и обожжет руки, – но очень крепкого и заметного для того, кто умеет видеть. Чужая и чуждая сила, уже не скрываясь, звала и одновременно выбрасывала этот канат-щупальце, и Кейко становилось не по себе, когда она пыталась представить того, кто может появиться во Вселенной, уцепившись за этот канат.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – Она покосилась на Стаса.

Земледел сосредоточенно смотрел на свой монитор, время от времени коротко отвечая службам системы, которые интересовались не объявленным заранее маршрутом шлюпки. Вполне обоснованный интерес – в перенасыщенной излучениями системе, превращенной в гигантский даже по меркам человечества узел связи, далеко не везде было безопасно передвигаться, не имея высшего класса защиты. Что ж, приходилось рисковать.

Стас прислушался к себе:

– Ничего. Разве что…

Договорить не успел – Кейко легонько коснулась его эмополя. Тревожные желтые всполохи окружены голубовато-стальными стенами жесткого самоконтроля, по ним пробегают теплые прозрачно-оранжевые волны сочувствия, желания помочь, надежды на близость?..

Кейко смущенно прекратила соприкосновение. Да уж, с этим придется разбираться позже… Но то, что требовалось, она восприняла. Напряжение информоэмоциональных полей, как это раньше называли, аур окружающего пространства, Светлов не чувствовал. Во всяком случае, не отдавал себе в этом отчета.

Кейко осторожно изменила курс шлюпки – направила ее вдоль невидимого каната, вывела на пилотский визор схему ближайших секторов комплекса. Внешне запутанные, перевитые энерголианами заросли превратились в изображение сложнейшего высокоорганизованного существа, которое с удовольствием принимало, обрабатывало и передавало дальше информацию, обмениваясь ею со своими сородичами, выросшими в других секторах Сферы разума.

Вот он – центральный приемный узел. Сюда тянется зловещий путеводный канат. Кейко отправила изображение Стасу.

– Они здесь. Бери управление, попробую дотянуться.

Светлов не стал ничего уточнять, мягко принял управление, грамотно наложив успокаивающую волну-посыл своего сознания на просьбу-указание Кейко. Шлюпка отозвалась довольным понимающим сигналом, словно замурчала огромная кошка. Одновременно Светлов вывел на свой визор показания системы жизнеобеспечения и контроля состояния первого пилота.

Ладно, все правильно – хоть и не любила Кейко стороннего контроля, а прав земледел. Ее постепенно охватывал азарт, как на гонках фамильяр-ботов. Последняя закончилась знакомством с Михеевым. «А еще после нее пришлось закрывать всю систему», – напомнил ехидный голосок.

«И тогда, – вдруг осознала девушка, – я впервые ощутила прикосновение зеленой волны».

Так… Щуп сознания скользнул к зеленовато-голубому приемному узлу. Он напоминал шляпку великанского гриба, под которой пряталась такая же великанская, казавшаяся несоразмерно тонкой ножка, враставшая в ветку энергосистемы.

– Они там. – Кейко подсветила на визоре центр шляпки, в котором находились посты контроля и студии монтажа информационных выпусков.

Стас пробежался по пульту ручного управления, вывел данные о персонале.

– Сейчас там должно быть десять, может, двенадцать человек. Что ты нащупала?

– Пока ловлю только эмоционально насыщенный фон, подожди, – закусила нижнюю губу девушка.

Двигаться восприятием дальше по невидимому канату было откровенно страшно, но она понимала, что иначе никак. И осторожно скользнула к шляпке приемного узла. Чем ближе к нему, тем напряженнее были сплетения эмоций и тем сильнее ощущались всполохи страха, гнева, непонимания.

И вдруг Кейко задохнулась, а Стас тревожно обернулся к ней, когда скакнули в красную зону показатели контроля здоровья. Раскидав клубок эмоций, к ней слепо, но неотвратимо устремился психоэнергетический поток, который Кейко восприняла как сгусток зеркально отблескивающей тьмы, готовый затопить и поглотить ее сознание. Она не успевала ни закрыться, ни хотя бы сосредоточиться.

Откуда-то пришло ощущение абсолютного покоя и уверенности в том, что с ней не может произойти ничего плохого. Эта уверенность пахла весенним дождем, была прозрачной и чистой, как капли на свежих зеленых листках. Она прорастала через Кейко, неудержимая, уверенная в себе, будто весенний лес.

И черное щупальце прошло насквозь, не обнаружив ничего. Пометалось, взвилось над шляпкой и уползло обратно.

Кейко поняла, что Светлов снова смотрит на нее. Очень внимательно смотрит. И еще до того, как он задал вопрос, поняла почему. Все показатели самочувствия успокаивающе сигналили зеленым.

Когда тихая прозрачно-зеленая волна подхватила Кейко, заполнила, понесла, девушка сама стала волной. Чем-то неизмеримо большим, чем та, которую звали Мацуева Кейко Яновна. И в то же время она оставалась собой – только гораздо более полной, цельной, помнящей себя с момента зарождения и даже раньше, до начала того, что люди называют временем.

Она чувствовала как единый организм не только узел связи, звездную систему, но и все космическое пространство на много парсеков вокруг. И одновременно очень четко воспринимала каждое живое существо в системе. Не только людей, но и корабли, дома, служебные биомеханизмы – и понимала их взаимосвязи.

Ощущение было пугающе прекрасным, дарило чувство спокойного могущества, но именно эта непоколебимая уверенность тревожила девушку. Кто-то незримый погладил ее по затылку и шепнул: «Все так, как надо». Она потянулась туда, за невидимой рукой, и увидела, почувствовала в невероятной глубине Вселенной могучие разумы, попробовала коснуться их, но кто-то мягко остановил ее: «Не сейчас, юный человек. Сейчас тебе надо сосредоточиться».

Она полностью вернула фокус сознания, направила его на приближающийся гриб информационного узла. Теперь она четко видела десять сознаний. Восемь – озадаченных, слегка напуганных, рассерженных. Два – одинаково сосредоточенных, в остальном совершенно разных. Одно полностью человеческое, полное стремления к цели, желания, чтобы все побыстрее закончилось, и подавляемого стыда. Второе – словно покрытое ледяной коркой, пронизанное иглами черного льда, почти растворенное в той тьме, которую и уловила Кейко. Это оттуда исходило черное щупальце-канат, именно это сознание тянулось сквозь трехмерность и подпространство. И его необходимо было остановить до того, как оно причинит непоправимый вред сначала тем, кто находится рядом с ним, а потом и другим.

– Беру управление на себя. – Кейко мягко переключила сознание шлюпки. – Будь готов помочь людям эвакуироваться.

Она вывела на визор Стаса транспортный отсек шляпки, подсветила контуры массивного бота. В обход всех систем и протоколов запросила информаторий узла о готовности судна.

– Отлично, оно полностью заправлено и готово к полету. Как только они будут в безопасной зоне, выводи их.

Волна изумления. Кейко легонько улыбнулась – да, она сама бы удивилась, а Стас молодец, ни одного вопроса, только всплеск удивления и полное доверие. Ох и придется ей объясняться, но потом, потом…

Великаны из бездны, полной космической стужи и звездного огня, не отводили взгляда от Кейко, и ее заполняла сила, вела за собой, дарила уверенность в своих действиях. Она вытянула руку, расставила пальцы и повернула их по часовой стрелке. В ответ бесшумно раскрылись лепестки шлюза, и шлюпка вошла в отсек. Теперь шлюпка работала в аварийном режиме – пилотский кокон полностью раскрылся, выпуская людей, псевдоплоть образовала пологий «язык», по которому Стас и Кейко скатились вниз.

Стас вскочил первым и, схватив Кейко под локоть, поставил ее на ноги. Та помотала головой – поначалу сложно оказалось соразмерять масштабы движения мысли и движения тела, – теперь она непрерывно прощупывала психоэмоциональное поле людей в информационном узле. В первую очередь – захваченное тьмой сознание человека, который уже начал подключать усилитель.

– Помогай… Веди, – шепнула она, и Стас взял ее за руку, потащил за собой.

Кейко прикрыла глаза, так легче было воспринимать энергетический рисунок помещений. Она – или что-то внутри нее? – скомандовала открыть проход во внутренние помещения, и они со Стасом вбежали в плавно заворачивающий влево коридор. Мягкий свет, сводчатый потолок, по бокам – очертания дверных проемов в служебные помещения. Туда им не надо. Надо вперед. Налево, а там, на перекрестке, направо. Нужна дверь – ярко-оранжевая.

Кейко еще не видела ее. Но уже знала.

* * *

Михеев смотрел, как приближается посадочная площадка. Автоматика успокаивающе пощелкивала в фоновом режиме, все шло штатно. Щелк-щелк… шлеп-шлеп… Что же это так шлепало?

Темный коридор, свет едва пробивается через щели плохо подогнанных панелей. Шлепанье назойливое и жалкое…

Лейпциг. Старая Земля, старый мир. Он, Михеев, бежит за индусом (надо же, индусом, тут же вспомнилась статуэтка Шивы). Ишь ты, какие хитрые петли выдает сознание… Танцующий бог выплыл и тут же исчез, а шлепанье в голове осталось.

Михеев поморщился. Да, там, в Лейпциге, он бежал по умирающему выставочному комплексу за дураком-индусом, который толком и не понимал, что пытается продать этому странноватому европейцу. Не понимая, запаниковал и слепо рванул в лабиринт служебных коридоров, образованных временными конструкциями, да так и забытых со времен последней большой выставки.

Индус пытался продать топорно сработанный, но чертовски опасный как раз из-за этой топорности конструкт искина, и Михеев решил отобрать его из жалости – кто-нибудь другой просто убил бы дурака, влипнуть за такое ничего не стоило.

Теперь он снова собирался отнять конструкт. Но на этот раз не у дураков. Он встретится с очень хорошо подготовленными, очень умными и убежденными в своей правоте людьми. И ему придется убедить их. Или убить, честно признался он самому себе, ненавидя себя же за бесстрастную правоту.

Поля Возрождения были страшны и величественны. К ломаной черте горного кряжа уходили налитые фиолетовым свечением купола, исчерченные изнутри черно-оранжевыми прожилками. Эти купола вырастали из антрацитово поблескивающей губчатой массы, которая шевелилась, подрагивала, отчего казалось, что здесь спит гигантское существо из иных времен и пространств, грезящее о чем-то недоступном человеческому пониманию.

Шлюпка обвела оранжевым кружком строение прямо по курсу. Их цель – зал транспортировщиков реальности.

– Петр Александрович, я убедительно вас прошу, будьте очень осторожны, – Михеев тщательно подбирал слова. Совсем ни к чему пугать сейчас пожилого человека, но он и так тянул до последнего. – Да, Комнин и Федоров ученые, вы считаете, что понимаете их мотивы, а Мирослав Цой прекрасный космодесантник, отличный специалист, но…

– Но произойти может все что угодно, поскольку мы не знаем, насколько их поведенческие приоритеты соответствуют принятым в Сфере разума, – не отводя взгляд от экрана, очень спокойно сказал Попов.

Михеев помолчал и наконец протянул:

– Ну-у-у… я хотел выразиться иначе, но вы нашли очень точную формулировку.

Почему-то до сих пор не было обмена сигналами с ботом. Михеева кольнуло недоброе предчувствие. Может, все же стоило предупредить безопасников проекта? Но, черт побери, будь он, Михеев, на месте «Сферы», где бы первым делом посадил своих людей? Вот то-то и оно… Но как сейчас было бы кстати звено крепких парней из Глубокой очистки! Да с тяжелым снаряжением! Да в спецкостюмах для действия в агрессивных средах… Ладно, довольствуемся тем, что есть. И с этим можно немало наворотить.

Он покосился на Попова: в костюме для действия в агрессивных средах ксенопсихолог смотрелся странновато. Хотя когда он выглядел иначе?

Михеев машинально дотронулся до рукояти тяжелого дезинтегратора, закрепленного на левом бедре, тяжело выдохнул и хлопнул по панели рядом с входным шлюзом. Полупрозрачная пленка силового поля неожиданно быстро исчезла, пропуская гостей, и тут же заструилась за их спинами.

И чей-то голос жизнерадостно поприветствовал их:

– Проходите сразу в центральный зал, Михеев. И вы, Петр Александрович, тоже. Мы, честно говоря, заждались.

Глава 15. ИОО

Люди за оранжевой дверью не выглядели испуганными или растерянными, скорее удивленными и рассерженными. Увидев Сигурдссона и Бескровного, Стас покачал головой:

– Ай-яй-яй, так использовать страховочные ленты, это ж сколько наборов распотрошить надо было? Вы придумали? – обратился он к Бескровному.

Тот смотрел на вошедших с отстраненным спокойствием, и Стаса этот взгляд кольнул, заставил внутренне подобраться. Вспомнились слова Кейко о том, что Бескровный – идеальный второй номер, что он знает о притягательности своих серо-голубых глаз и потому их прячет. А сейчас смотрит прямо, и взгляд его совершенно бесстрастен…

– Интересно, почему Мирослав в такой момент разделил вашу пару?

Что ж, играть в отвлеченное спокойствие можно вдвоем. Стас говорил и потихоньку смещался так, чтобы Кейко оставалась у него за спиной.

«Почему молчит Сигурдссон? – думал он. – Кейко и старший Михеев однозначно дали ему характеристику – прирожденный дипломат. Он должен был перехватить первую же мою реплику, но стоит и молча смотрит, переводит взгляд с меня на Бескровного и держится так, словно ему очень не по себе. Он должен был понимать, что здесь, в этом уютно-деловом зале, полном скругленных экранов, сенсорных панелей и “натеков” тактильно-ментальных коммуникационных систем, будут люди и их придется как-то обездвижить. Почему Сигурддсон молчит?»

Стас увидел «яйцо» аварийного усилителя. От него уже уходили к аппаратуре узла крепкие корни соединительных систем. Однако овал на боковине «яйца» еще оставался серым, «Крикун» пока был не активен. Значит, они ждут команду или нужный момент? Долго так продолжаться не могло – если кто-нибудь запросит зал, система контроля тут же обнаружит несогласованное подключение.

«Бескровный похож на Лапиньша», – ледяной иглой прошило Стаса недоброе озарение. Чем, почему – он не смог бы ответить. Просто видел это и понимал, что это значит.

Кейко тоже понимала все, что происходит в зале, в узле связи, в системе. Это понимание расходилось кругами, далеко за пределы того, что может воспринять самый сильный эмпат. Касалось непроницаемо черной и очень теплой сути, которая была Михеевым, и все время чуть удивленной, доброй и неловкой от недопонимания и желания сделать мир лучше сути Попова. В сути обоих она уловила отблеск той зеленой волны, что сейчас заполняла ее изнутри и поддерживала.

Великаны, которые до того лишь угадывались, теперь проявились. Их присутствие сделалось осязаемым, будто на плечи Кейко легли теплые руки. Эта тяжесть была доброй и успокаивающей – так клал ей руку на плечо отец, и мир делался понятным, ярким и очень интересным.

Ощутив эту силу, Кейко убедилась в том, что и так чувствовала. Михеев не получил их сообщение и не знает, что один из тех, к кому он с Поповым идет по тихому коридору, совсем не человек. Она это знала, но не могла быть везде и сразу. И сообщить тоже не могла. Сейчас она могла сделать правильным только то, что происходило в узле связи. Остальное – потом.

«Вот тот – с равнодушными глазами – будет в меня стрелять», – поняла Кейко.

Она увидела, как напряженно смотрит на Бескровного совсем молодой паренек в коричневом комбинезоне с нашивками службы связи, и заметила волны силы, исходившие от него.

Эмпат. Пока не очень сильный, но хорошо обученный и талантливый. Мерцающие силовые ленты с яркими красными знаками медслужбы не давали ему шевелиться, но он не обращал на них внимания. Он пытался раскачать эмофон этого мертвоглазого, только почему-то у него не выходило.

Она мысленно вырастила прозрачно-зеленую лиану намерения-интереса-исследования, коснулась эмосферы Бескровного. И поняла, почему у смелого парнишки ничего не получается.

Кейко ощутила пространство, увидела проявление намерения в Мироздании. Пытаясь все это осознать, она ускользала в мир, наполненный ярчайшими красками, звуками, запахами и тем, чему не было названия в человеческом языке.

«Тш-ш-ш, человек, не пытайся сейчас все понять и назвать. Это произойдет в свое время. Сейчас просто живи и пользуйся», – сказал ей кто-то. Не словами. Скорее объемными образами, напрямую обращенными к ее разуму. Она вздохнула, расслабилась и позволила себе использовать дар зеленой волны.

В эту минуту у Бескровного перекосилась левая сторона лица. Движение было нечеловеческим и очень страшным. Существо, которое было некогда Сергеем Бескровным, вскинуло руку с импульсным разрядником. Стас заметил это движение, догадался, что тот сейчас выстрелит, и сделал единственное, что мог.

Он, не раздумывая, прыгнул на Бескровного. Толкнулся ногой, вытянул руки, надеясь перехватить или хотя бы сбить прицел импульсного разрядника. Никогда ранее он не испытывал такое бешенство и жуткий страх, как сейчас, когда понял, что Бескровный выстрелил не в него. В Кейко.

* * *

Зал транспортировщиков реальности напомнил Михееву старые православные соборы и индуистские древние храмы. Почему? Бог весть.

Был он невелик, по стенам ходили голубые и изумрудные волны света, и каждая несла ощущение свежести и утреннего весеннего холодка. Сами транспортировщики покоились в прозрачных коконах вокруг центральной колонны, уходящей к сводчатому потолку. Лица их были спокойны и неподвижны, на губах замерла «улыбка Будды». Михеев окинул их взглядом, убедился, что состояние комплекса штатное, и сосредоточил внимание на людях, стоявших между коконами.

Мирослав Цой выглядел совершенно иначе, чем на своих голоснимках. Тот же «ежик», что и раньше, те же внимательные черные глаза, уверенный разворот плеч, но… Мимика изменилась. Точнее, исчезла. Бывают лица, напряженные до полной неподвижности, бывает неподвижность спокойной расслабленности, но в любом случае даже неподвижность человеческого лица что-то выражает. А у Цоя – ни-че-го.

Комнин смотрел на вошедших с сосредоточенным интересом, что-то прикидывая в уме, – он явно относился к происходящему, как к решающему этапу крайне важного эксперимента.

Федоров чуть нервно, но очень искренне улыбался.

– Николай Владиславович, – Михеев сложил шлем в ворот костюма, с облегчением потер макушку, чесалась ужасно, – вы мне только скажите, это все зачем? Вы чего добиваетесь-то в итоге?

Ответил Комнин:

– Давайте мы проведем научный диспут потом, – и приглашающе указал рукой на пустой кокон, стоявший несколько в стороне.

Цой сделал шаг в сторону, открывая самодельную установку, которую венчал (Михеев с досадой вздохнул) брусок конструкта.

– Ну нет, люди вы мои дорогие… – Михеев чувствовал себя глубоким стариком. Очень усталым и злым стариком.

Он огляделся, нашел подсвеченную оранжевым сервисную зону и вырастил себе стул. Тяжело сел на него, смазанным – никто и пошевелиться не успел – движением достал дезинтегратор и приставил к своей нижней челюсти. Говорить стало неудобно, ствол мешал, от этого Михеев разозлился еще сильнее.

– Вам явно нужен я. Точнее, как я подозреваю, что-то в моей голове. Так что, как минимум, я хочу знать, что и зачем.

Федоров и Комнин переглянулись. Цой был по-прежнему неподвижен. И по-прежнему смотрел на Михеева.

«Ай, как нехорошо… – пронеслось у него в голове. – Этого я не учел, хотя после Лапиньша должен был хотя бы подумать о такой вероятности».

– Если в самых общих чертах – в вашей голове заложен своеобразный активатор. – Голос у Федорова оказался неожиданно густым и глубоким. Наверняка студенты на лекциях млеют. – Предупреждая возможные вопросы – это не какой-то чип или искусственно выращенный участок мозга. Это особым образом организованные и настроенные структуры мозга, устойчивые нейронные связи и так далее. В них дремлет слепок основы вот этого конструкта, – ученый кивнул на брусок, – но слепок этот всю вашу жизнь собирал ваш опыт, образ действий… Словом, учился тому, что пока не умеют другие его версии.

– Создавать новое. – Михеев не спрашивал, утверждал. – Осмысливать дотоле незнаемое. Выходить за рамки ранее полученного опыта.

– Если очень грубо, да. – Федоров пожал плечами. – Разработчики ИИ уперлись в это еще в двадцать первом веке, а потом человечество струсило и запретило разработки, обратилось к бионике. Затормозило свое развитие.

– Ой ли? – Ствол был холодный, но хоть палец на курке лежит спокойно.

– Ой ли. Вы… вы, осторожничающие, пекущиеся о мнимом благополучии, вы лишили человечество возможности познания! Вы ограничили сознание человека, заперли его в давно устаревшем биологическом теле! Вы лишили нас возможности стать теми, кого мы так изящно именуем Старшими сущностями!

Федоров, похоже, не раз обдумывал эти слова. Ему нужно было их выплеснуть, рассказать хоть кому-то, что и почему он делает, снять страх. А ему было страшно, он наверняка чувствовал, что происходит что-то очень странное.

– Форма существования задает границы познания! Мы должны вывести человечество на новые рубежи истины!

– И в этом вам поможет древний конструкт искусственного интеллекта, разработанный для того, чтобы обслуживать элиту общества? Человечество, к счастью, давно переросло социальное расслоение, – Михеев даже фыркнул.

Он глянул на Цоя. Тот пока стоял неподвижно. Попов тоже молчал: замер, внимательно слушая.

– Не совсем, – вступил в разговор Комнин. – Конструкт лишь один из фрагментов разработки, значения которой вы, боюсь, не поймете. Нам, скорее, поможете вы: заложенные в вас структуры позволят конструкту в полной мере освоить навыки и знания, сосредоточенные здесь, в Полях Возрождения, энергоинформационными матрицами. Впитать их, осознать… Дадут ему аппарат восприятия.

Черногория… Проект «Велос». Насколько же вдолгую они работали, это даже заслуживает уважения. Однако уважения Михеев не чувствовал.

– В итоге мы получим не просто примитивного помощника, фамильяра, – Федоров пощелкал пальцами, – не обслуживающий персонал, а новую силу, впитавшую лучший опыт человечества. Мы создадим божество, которое переродит самого человека!

– Николай, вы же пытаетесь создать костыли для здорового. Людям не нужны новые придуманные божества. Люди как боги не получаются, когда их тянут в божественность насильно. Да и не потянете вы их… И тем более не потянет тот бог, которого вы хотите создать. Да и вы ли на самом деле?

«Где-то я уже это слышал, – одновременно думал Михеев и договаривал, уже не рассчитывая убедить Федорова. – Ну надо же… Им удалось пронести сквозь такую бездну времени эту агитку и поймать на нее хороших людей. Как досадно…»

Цой исчез – движение было стремительным, за гранью человеческого восприятия.

* * *

Они ждут сигнала. Нельзя, чтобы он прошел. А если и пройдет – не должен дойти до усилителя.

Кейко увидела, как внутри короткого дула разрядника на тонких серебристых иглах концентраторов заплясали молнии. Сейчас они соединятся, нальются силой и выплеснутся прямо в нее. И Мацуевой Кейко Яновне будет очень больно.

Все это она понимала и чувствовала, но все это было где-то очень далеко и не особо интересно. Самым важным сейчас было сплести вокруг системы связи кокон из той зеленой волны, что шла сквозь нее, завязать аккуратные узелочки, по которым расплещется недобрый сигнал, если, конечно, Михееву и Попову не удастся остановить троих глубоко убежденных в своей правоте людей. «Двоих», – уточнила Кейко, затягивая последний узел.

Белая молния понеслась к ней. Но попала в Стаса, который плечом врезался в Бескровного с такой силой, что из самого чуть дух не выбило. Лизнув бок земледела, молния исчезла в стене, оставив черное оплавленное пятно. Стена в месте удара чуть дернулась и сразу же принялась заращивать рану.

Щека Бескровного дернулась, плоть потекла, закрывая неподвижный красивый серо-голубой глаз. Его лицо пошло буграми, словно через кожу пробивалось нечто чужеродное. У Стаса перед глазами мелькнуло видение: рваными движениями поднимаются тела, соединенные серыми клейкими паутинами, дергаются, пытаясь нащупать единый жуткий ритм.

В зале погас свет, и Стас почувствовал, как что-то сухое, царапая кожу, очень быстро поползло по щеке.

В это время Кейко потянулась своим новым сознанием к мозгу узла связи, слилась с ним, нащупала ядро системы и как можно осторожнее привлекла его внимание. Конечно, можно было просто перехватить контроль и отдать команду, но Кейко чувствовала, что это будет неправильно. И постаралась как можно доходчивее объяснить сосредоточенному и занятому собеседнику, что ему надо сделать и почему. Межсекторальный узел связи провел множественную пакетную передачу, информируя своих сородичей, обслуживающих Сферу разума, о необходимости перенаправить потоки на другие узлы, и исчез из информационного пространства.

Освещение вернулось. Стас увидел, кого пытается удержать на полу, и закричал от отвращения, страха и жалости к человеку, которого поглотил «Фенрир». Тело Бескровного, еще сохраняя человеческие очертания, плавилось – плоть вздувалась черными маслянистыми пузырями, тут и там прорастали новые конечности, вились тонкие отростки.

Сигурддсон наклонился к Стасу, оторвал от его лица гибкий, еще не успевший налиться темным ус. Потом схватил непрестанно меняющееся тело, потащил в сторону.

Стас поднялся, его мотануло, левая сторона плохо слушалась. Плыло перед глазами, но он все же уткнулся в браслет управления аварийным медкомплексом, пальцы привычно ввели последовательность команд, деактивируя фиксирующие ленты, пеленавшие заложников. Успел увидеть, как к нему кто-то бросился, чьи-то руки поддержали его, не дали упасть. Зал уплывал, наваливалась серая муть, сквозь которую донеслось:

– Медиколога доставай, да вот он, вот же!

И чье-то недоуменное:

– Где девушка? Их же двое было?

* * *

Михеев видел лишь размытые тени. Попов взлетел, одновременно дробясь на множество полупрозрачных двойников, каждый из которых продолжил движение. Все они врезались в хищно вытянувшего руку Мирослава Цоя – хрустнула конечность, вырываемая из плечевого сустава. Рука Цоя невозможно изогнулась, но вместо крови появилась матово-черная субстанция, потянувшая изувеченную конечность назад. Фантомы Попова окружили противника, завертевшись в танце схватки.

Михеев, не давая себе времени на раздумье, выстрелил в конструкт. Пляшущий по залу вихрь исчез. Цой лежал на полу, и лицо у него было все такое же неподвижное. Но теперь это была неподвижность мертвеца.

Попов опустился на одно колено, его шатало. Михеев подошел, помог ксенопсихологу встать. Дуло дезинтегратора теперь смотрело в точку между Комниным и Федоровым.

– Что вы сделали, – равнодушно сказал Федоров, глядя на развороченную установку.

– Попал в цель. – Дезинтегратор стал очень тяжелым, и Михеев вернул его в крепление на ноге.

Комнин подошел к телу Цоя, потянулся к черной жиже, медленно вытекающей из исковерканного тела.

– Я не стал бы этого делать, – мягко сказал Попов, и Комнин, будто очнувшись, отдернул руку.

За спиной зашуршало, и Михеев, кляня себя за невнимательность, вновь схватился за дезинтегратор, одновременно разворачиваясь и стараясь прикрыть людей в зале.

В открывшемся проеме стояла Кейко.

– Идемте, старший, – девушка кивком показала на коридор, – нам надо сделать еще одно дело.

* * *

Банев вошел в кабинет, не глядя, прошел к столу, устало упал в кресло, негромко бросил:

– Свет.

И увидел на диване Михеева.

Михеев гадал, вздрогнет Банев или нет. Не вздрогнул. Только тяжело оплыл в кресле.

– Когда ты понял? – глухо спросил Банев.

– Гораздо позже, чем надо. – Михеев подался вперед, сцепил пальцы. – Понял бы раньше – может, Мирослав Цой и Сергей Бескровный остались бы живы. Увы.

– Как?

– Помнишь, я во время первого разговора спросил, а что ж ты Лурье не попросил? И ты сказал, что Лурье далеко, а я здесь. Я тогда тебе поверил и только много позже думать начал, сопоставлять. Ну и запросил информаторий. Оказывается, Лурье как раз из рейса возвращался, вполне доступен был. Вот тогда я и начал думать.

Михееву было очень обидно.

– Знаешь, Банев, я, когда понял, что это ты, поначалу не поверил. То есть в голове все сложилось, но я сидел и говорил себе: да ладно, не может такого быть. Не стал бы он звать меня, он же помнит меня по тому, старому миру, знает, чем такие игры со мной заканчиваются. А окончательно меня разговор с Поповым убедил. Как же он переживал, как поверить не мог, что такое возможно! Он ведь, оказывается, после разговора с нашей пятеркой места себе не находил. И решил изложить все в личной записке, которую отправил прямо на имя… Кого ты думаешь? Правильно, твое, Банев. И какой ответ он получил? Убедительную просьбу сохранять эту информацию в тайне, причем мотивировал ты это, Банев, необходимостью сохранения тайны личности. Знал, во что бить… Самому не стыдно?

Михеев не выдержал, встал, начал ходить перед диваном. Он очень хотел, чтобы Банев хоть что-то ответил, но тот молчал.

– Я подумал, может, ты как раз поэтому и позвал? Помнишь, там, на Старой Земле, была такая теория – преступник, даже маньяк, хочет, чтобы его остановили. Я, правда, убедился, что она ни черта не работает, но ты… Банев, если бы ты был человеком, я бы так и подумал.

Михеев с надеждой подался вперед, как-то просяще склонил голову:

– Может, так оно и есть, а?

Банев засопел, завозился в кресле. Неразборчиво бурча, задвигал ящиками стола – они были тяжелыми, с резными ручками, выезжали с неповторимым шорохом дерева о дерево, – нагнулся, шаря где-то в недрах нижнего вместилища вещей, и снова показался перед Михеевым. С неимоверно древним и потому особенно опасным «герцогом» в руке.

Михеев неторопливо сел на диван, потянулся.

– Помнишь, Банев, ты мне как-то рассказывал о давнем инциденте с кроманьонцами? Мне о нем напомнила вот эта штука, – он кивнул на «герцог» в руке Банева. – Записка Бромберга до сих пор, кстати, с грифом «для ознакомления специалистов» в инфосфере лежит. Как там сформулировано-то было?

Михеев возвел глаза к белому потолку и прочитал по памяти:

– «Одним из наиболее очевидных вариантов представляется использование найденных зародышей после их полного развития в социальной среде человеческого общества в качестве эффекторов удаленной управляющей системы как для изучения реакций социума, так и для выполнения строго определенных миссий. При этом необходимо учитывать, что таковое использование возможно без ведома “эффектора”».

Банев сидел неподвижно, на лицо его падала тень, пистолет смотрел точно в центр груди Михеева.

– Знаешь, а ведь настоящий «кроманьонец» – это ты… Одно только отличие: ты-то все прекрасно осознаешь. Вот это действительно интересно. – Михеев помолчал, похрустел пальцами. – Зачем, Банев? Вот ты мне скажи: на-хе-ра? – произнес он по слогам.

Банев неожиданно положил пистолет на стол – железо глухо стукнуло, и Михеев всем телом почувствовал, какой этот пистолет тяжелый и настоящий. А Банев растер лицо руками.

– Устал я, понимаешь, устал. Мы не умеем играть вдолгую, понимаешь? Ну не умеет человечество вдолгую… Так, чтоб просчитывать на сотни, на тысячи лет вперед! И не сможет никогда. Прошивка у нас такая, – развел он руками. – А «Сфера» смогла, единственная смогла. На столетия, с планированием генетических линий, с кучей форсайтов по вееру магистралей развития, да с чем только не… И в конце концов мы поняли, что не сдюжит человечество на каком-то этапе в одиночку. И союзников мы никаких себе не найдем. Не будет дружбы разумных рас, не будет радостного единения разумов. Только переход в иное качество может решить, хотя бы отчасти, те задачи, что сформулировали наши прогнозисты.

– Но сейчас-то…

– А что сейчас? – подавшись вперед, нависнув над столом, горячечно зашептал Банев. – Что изменилось? Мы так и топчемся на месте, человек так и остается… – он пощелкал пальцами, – человеком остается! Который скатится в каменный век, стоит чуть ослабить вожжи! Про сферу Горюнова помнишь? Сколько там светолет было первоначально? Двадцать! И все! Регресс и вырождение! Что, от изменения единиц расчетов что-то изменилось? Да ни черта! Стоит самой совершенной колонии оторваться от освоенной сферы, и не восходят семена! Как ты думаешь, почему мы не нашли ни одного – ни одного! – нового очага расширения цивилизации, хотя сколько ушло кораблей в Первую волну? А?!

Банев грозил пальцем и почти орал, но орал шепотом. Это было страшно и противно, но Михеев слушал внимательно, изумленно приподняв бровь.

– Ни одного! Ни единого, Михеев! Лишь обломки, руины и вырождение! А почему ты раньше об этом не задумывался? Ах, да! – Банев картинно всплеснул руками. – Ты же ушел замаливать грехи пред человечеством! Ты сам себе опротивел и удалился в звездный скит!

Он грохнул кулаком по столу так, что «герцог» подскочил, и Михеев с отстраненным интересом подумал: не выстрелит ли случайно древнее оружие. – Ты голову в задницу запрятал, чтобы неудобные вопросы себе не задавать! Там, еще там, на Земле, я в тебе эту червоточину чуял! на расстоянии, а чуял! Потому и вышел на тебя и семя в тебя заложил!

– Так над чем же я не задумывался? – мягко спросил Михеев. Это было по-настоящему интересно, а Банев все время отвлекался.

– Почему мы неспособны воспроизводить свою цивилизацию в отрыве от начального ядра. – Банев внезапно успокоился, рухнул обратно в кресло, вытер огромным платком лицо и побагровевший загривок. – Мы способны только расширяться, не теряя связи с неким центром, с ядром, над определением которого «Сфера» билась еще в те годы. Увы, ясности так и не прибавилось, а потом пришлось решать другие задачи.

Банев отстраненно смотрел на свои руки, переводил невидящий взгляд на «герцог», трогал его, крутил и говорил, говорил. Выплескивал все то, что тащил через столетия, через беспробудный сон-смерть в саркофаге под руинами заброшенного города, через нежданный, хотя и чаемый возврат к жизни, через поиск, неимоверно осторожный поиск следов «Сферы» и выстраивание новых связей до сегодняшнего вечера на станции «Водолей».

Он говорил, а Михеев очень четко видел огромные, летящие сквозь межпространственную пустоту корабли-ковчеги Первой волны, набитые капсулами-матками, которые соединялись с брусками управляющих искинов. В изолированных отсеках хранились заранее клонированные аварийные тела управляющего состава и многослойные бекапы сознаний, которые строго-настрого запрещалось подключать к обслуживающему искину. Как же он их искал, эти ковчеги, и как разочаровывался раз за разом…

Но какова у Банева убежденность и сила воли, невольно восхитился Михеев. Банев нашел-таки тех, кто пронес из поколения в поколение семена того нечеловеческого, или над-человеческого, плана, который он выстраивал на Старой Земле.

– Банев, ты хоть сейчас себе не ври, а? – сочувственно сказал Михеев.

– Он не врет, старший. – Кейко возникла на диване. Как обычно, задумчивая, серьезная и внимательная.

На этот раз Банев вздрогнул, невольно потянулся за «герцогом», но сдержался.

– Кто ты? – Он оценивающе окинул девушку взглядом исподлобья.

– Кейко Мацуева, – пожала она плечами. – В данный момент, можно сказать, исполняющая особые обязанности.

– Нелюдь! – каркнул Банев.

– Старший, не вы ли только что говорили о том, что человек застрял в устаревшей форме? – улыбнулась Кейко. – И не вы ли веками осуществляли план того, кто хочет полностью поглотить реальность, в которой существует Сфера разума? Старшие сущности? Звездный тракт? Старший, я удивлена. Вы на самом деле верите, что использование создания, которое рассматривает человечество только как инструмент, подарит человечеству новые горизонты развития и познания?

Михеев откинулся на спинку дивана, сложил руки на груди. Сидел, наблюдал.

Отдыхал.

Банев же пытался что-то сказать. Не получалось.

– У меня мало времени, – продолжила Кейко, – и не на все ваши вопросы я могу ответить. Поэтому коротко – я полностью осознаю себя, я остаюсь человеком. Поскольку я эмпат, те Старшие сущности, которые решили вмешаться в ситуацию, используют мои возможности, чтобы говорить с людьми. Недолго, иначе это может мне повредить.

– Почему они вмешались? – Банев наконец заговорил. – Все попытки контакта заканчивались сообщением, которое мы интерпретировали как некий кодекс невмешательства в развитие молодых разумов.

– Все так, – кивнула Кейко, – за исключением случаев, когда молодые разумы сталкиваются с вызовами, что выходят за пределы их понимания и не дают отреагировать адекватно причине вызова. Тогда Старшие Сущности могут вмешаться, как правило, подсказывая молодым разумам возможные варианты развития через тех, кто пользуется высоким авторитетом в обществе.

– Святые, пророки, провидцы? – уточнил Михеев.

– Для человечества – да. Очень редко они вмешиваются так, как сейчас. Когда начинаются процессы взаимодействия с… – девушка смешно сморщила нос, пытаясь подыскать слово, – с междувселенскими проявлениями процессов, протекающих в разных направлениях. Если очень сильно упрощать, это могут быть, например, процессы, в результате которых у Вселенной появляется общий, осознающий себя разум. Но в одном случае этот разум состоит из отдельных разумов, каждый из которых является личностью, и Вселенной хочется жить и развиваться дальше. А в другом – появляется страшно одинокий, озлобленный от этого одиночества разум, который хочет прекратить свое существование, но не может. Я стараюсь рассказать простыми словами что-то очень сложное, чего сама до конца не понимаю. Попробую показать.

Она протянула к ним руки, и Михеев почувствовал легкое прикосновение ко лбу, хотя девушка стояла в нескольких шагах от него. А затем он увидел пену, каждый пузырик которой был Вселенной, и гигантские столбы чего-то невообразимого, что пронизывало ткань Мироздания, и почувствовал биение жизни внутри этих колонн.

На разноцветную, полную жизни пену начала наползать темная масса. Она ударила в дальние колонны, отчего по поверхности Мироздания прошла дрожь и клочья пены разлетелись по тьме надкосмоса. Надвигалось нечто, что хотело поглотить все вокруг, сделать все вокруг собой. И исчезнуть.

Однако то в одном, то в другом месте тьму стали пробивать яркие огни развивающихся разумов. Отдельные пузыри пены росли, соединялись друг с другом, объединяя свечение разумов, разгоняя тьму, что поглощала соседние миры. Темные волны наплывали на сверкающие шары, и некоторые гасли, а другие, наоборот, наливались недобрым темно-красным свечением, отрывались от пенных полей и падали куда-то в темноту.

Наконец видение исчезло. Кейко внимательно посмотрела на Михеева, перевела взгляд на Банева.

– Ты хочешь сказать, что «Фенрир» создан не человечеством? – откашлялся Банев.

– Отчего же? Людьми, конечно. Но вы, старший, почему-то считаете, что человечество отделено от всего остального. Хотя оно – часть великого течения разума. И очень важная часть.

Кейко замолчала, к чему-то прислушалась:

– Мне пора.

Она подошла к Михееву, двумя руками сжала его ладонь. Руки у нее были теплыми.

– Мы еще обязательно увидимся, старший.

Когда за ней бесшумно закрылась дверь, Михеев повернулся к Баневу, сунул руки в карманы, закачался с носка на пятку. Банев пристально посмотрел на пилота. И через весь стол толкнул к нему «герцог».

Эпилог. Земледел. Вольга

Стас сидел на теплом после жаркого солнечного дня камне и смотрел в небо. Воздух был чистый, ветерок доносил незнакомые и потому тревожащие запахи. В глубоком темном небе дрожали незнакомые звезды. Изредка долетал характерный сладковатый запах – посаженные Стасом в первый заход семена, зародыши стационарного лагеря, активно росли, перерабатывали каждую молекулу в строительный материал жилых куполов и модулей управления. Росли они быстро, без отклонений, и Стас сам себя похвалил: место для посадки выбрал отлично, опыт, знаете ли!

Тишина и темнота были такие, какие бывают только на новых планетах, – бери полными ложками, намазывай на хлеб, словно мед. Земледел любил такие вечера, потому и обустраивать поселки первой смены на Вольге согласился без раздумий.

Ребята прилетят через трое суток, вспомнил Стас и улыбнулся. Первым из посадочного модуля выберется, конечно же, Сурен. Потянется, осмотрится и громогласно поинтересуется, где же делегация местных трудящихся. Володя с Ильей тут же ототрут его в сторону и демонстрируя деловитость, потащат контейнеры со своим оборудованием, попутно отгоняя услужливых «домовых». «Домовые» будут обижаться и не понимать, почему им не дают сделать их работу.

Родриго появится вместе с практикантом. И будет он суров и серьезен. Возложит широкую коричневую длань на плечо практиканта и будет вещать об опасностях далеких неосвоенных планет. Практикант будет внимать. Родриго, конечно, будет привирать, но пусть его… В основном-то, дело говорит.

Тем более Вольга полностью оправдывала свое имя. Была она планетой-оборотнем, с непредсказуемыми изменениями погоды, бешеной вулканической активностью и причудливой биосферой.

Стас помассировал ноющее колено и поморщился.

Пионеры не стали мудрить с названиями и окрестили растущие тут деревья просто и понятно – острошипы. Мало того что ветви, оплетающие бочкообразные стволы, были густо утыканы длинными острыми шипами, так деревья еще и скидывали их раз в пять-шесть местных суток, причем вместе с широким основанием. И шипы эти прятались в густой траве. Весьма эффективная защита от местной фауны, которая была не прочь полакомиться плодами острошипов. Стас эффективность оценил в полной мере. Подошву ботинка шип, конечно, не пробил, но ногу земледел подвернул основательно.

Ветер шуршал листвой и сухими обрывками кожи, которую за день сбросили активно растущие дома. Стас подставил лицо ветру, зажмурился. Мысли текли спокойные, неторопливые… Надо скорректировать посадку семян жилого поселка, не дело сажать детские комплексы прямо рядом с острошипами. А вокруг рощи посадим входную секцию рудника…

Стас любил растить рудники. Ему нравилось смотреть, как растекается по поверхности добывающая пленка, как прорастают в глубину корни добывающей системы, а наверх поднимаются первые клубни концентратов, над которыми хлопочут смешные корзинки сборщиков. Всегда хотелось понаблюдать, как работают восстановители почвы, но пока так и не удалось – приходилось переключаться на следующий проект. А еще надо будет свозить практиканта к руинам.

О них сообщили в своем докладе пионеры, потом, разумеется, побывала комиссия, но никаких следов разумной жизни или технологий, требующих изучения, не нашли. Такое тоже случалось, и тогда находку консервировали до лучших времен, но в уме держали. А практикант, конечно, загорится и будет ползать среди оплавленных камней, надеясь совершить великое открытие. Кто его знает, может, и совершит… Главное, чтобы понял, что у каждого открытия есть своя цена.

Стас вспомнил сухое отрешенное лицо Сигурдссона. Они встретились в прошлом году на пересадочной станции соседнего звездного сектора. Сигурдссон подошел сам, пожал руку. Сам не зная почему, Стас улыбнулся, сжал Сигурдссону руку и хлопнул по плечу. У Сигурддсона дернулась щека и что-то такое появилось в глазах, словно он, наконец, получил прощение.

Уже позже Стас узнал, что Сигурдссон подал заявление на перевод и заявил о смене деятельности. В информатории в качестве адреса значилась исследовательская станция «Тангароа». Стасу стало любопытно, чем занимается станция с таким названием. Оказалось – исследованием разведения высокопитательных водорослей, которые входили в состав рациона специалистов, работающих в экстремальных условиях. Хорошее дело, Стасу понравилось. С того времени он всегда смотрел, есть ли в рационе водоросли с «Тангароа».

Над ухом тихонько загудел «домовой», засветился зеленым. Значит, пора. Стас встал, потянулся, посмотрел на долину. В темноте зажигались теплые зеленые и желтые огоньки – «домовые» готовили посадочную площадь.

Стас глянул на браслет – все штатно. Сунул руки в карманы рабочих штанов и запрокинул голову. Покачиваясь, отзываясь зелеными и синевато-фиолетовыми сполохами на сигналы с земли, семена медленно опускались с ночного неба.

Благодарности

Эта книга – признание в любви и моя благодарность замечательной советской фантастике, литературе, показавшей нам миры, в которых хочется жить и растить детей. Спасибо вам, Иван Ефремов и Александр Казанцев, Сергей Павлов и братья Стругацкие, Кир Булычев и Андрей Балабуха. Книгу «Люди кораблей» я перечитываю каждый год.

От всей души благодарю мою семью за понимание и терпение. Без вас книги бы просто не было. Люблю вас.

Иггельду признателен за Северную Традицию, Андрею Константинову и Ольге Камкиной – за интерес к моему замыслу, всем читателям чернового варианта – за доброжелательные комментарии и критику.

И, конечно, огромное спасибо редакторам издательства АСТ Таше Гориновой и Даше Атнашевой – вы очень крутые профи и искренне любите свое дело, мне повезло попасть к вам в руки!

От автора

Родился в 1969 году в Москве, где и живу по сей день. В восемь лет прочитал «Трех мушкетеров», чуть позже «Трудно быть богом»… Вскоре меня знали во всех районных библиотеках, а лет с десяти начали тайком пускать во взрослые отделы.

Любимыми предметами в школе были литература и история, однако усердного ученика из меня не получилось. Когда одноклассники готовились к экзаменам, я запоем читал под партой «По черному следу» Павлова и «Большую лагуну» Жемайтиса.

Всерьез с космосом столкнулся сразу после окончания школы, на авиационном заводе «Сатурн», где испытывали некоторые компоненты космического корабля «Буран». Отслужил в ракетных войсках стратегического назначения. С той поры непоколебимо уверен – будущее человечества в космосе. Мирном космосе, при освоении которого героизма и самопожертвования хватит на всех.

В 90-е с отстраненным интересом наблюдал за крахом великого социального проекта, который открывал человечеству дорогу к звездам. В тридцать с лишним лет резко изменил траекторию – ушел работать в один из первых компьютерных журналов, с той поры моя жизнь связана с журналистикой, редактурой, текстами.

В 2004 году послал свои рассказы Борису Натановичу Стругацкому, который рекомендовал опубликовать их в журнале «Полдень, XXI век». А в 2008 году вышел дебютный мой роман «Ангелы крови», гибрид нуар-детектива и городской фэнтези. С той поры пишу, рассказываю интересные истории. Люблю смешивать, взбалтывать и смотреть, что получится.

Москва, 28.04.2025

Флибуста

Объект «Фенрир» (fb2)

Максим Макаренков Объект «Фенрир»

* * *

Ретроспектива 1. Земледел. Энтея

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 1. Возвращайся, звездоход

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 2. Крылья «Хугина»

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 3. Пока ты любовался Биврестом

* * *

* * *

* * *

Глава 4. Портреты в интерьере

Глава 5. И погас свет

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 6. Разговоры и тени

Ретроспектива 2. Кейко. Клинч

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 7. Очень белый снег

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 8. Слушай песню нагльфаров

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 9. Откуда ты, фетч?

* * *

Глава 10. Океаны

* * *

* * *

Глава 11. Долгая память серых небес

* * *

* * *

Глава 12. Пересечения

* * *

* * *

* * *

Глава 13. Все по местам

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 14. Сплетения

* * *

Максим Макаренков
Объект «Фенрир»