Аспар. 1492. Год рождения современного мира. Перевод монографии Ф.Фернандес-Арместо

Фелипе Фернандес-Арместо

1492. Год рождения современного мира

(Перевод - Aspar, 2025. Переведено по изданию: 1492. The Year Our World Began. Bloomsbury: London, Berlin, New-York, 2010)

Содержание

1 "Этот мир мал":

Пророчество и реальность в 1492 году

2 "Посвятить Испанию служению Богу":

Исчезновение ислама в Западной Европе

3 "Я вижу всадников":

Успехи ислама в Африке

4 "Нет более плачевного зрелища":

Средиземноморский мир и миграция сефардов

5 "Гневается ли на нас Бог?":

Культура и конфликты в Италии

6. На пути к "Стране Тьмы":

Россия и восточные границы христианского мира

7 "Море крови":

Колумб и трансатлантическая связь

8 "Среди поющих ив":

Китай, Япония и Корея

9 "Моря молока и масла":

Побережье Индийского океана

10 "Четвертый мир":

Сообщества коренных народов в Атлантике и Америке

Эпилог: Мир, в котором мы живем

Примечания

Глава 1

"Этот мир мал"

Пророчество и реальность в 1492 году

17 июня: Мартин Бехайм работает над созданием глобуса в Нюрнберге.

В 1491 г. в Риме появился пророк в лохмотьях, размахивая, как самым главным своим достоянием, деревянным крестом. Люди толпились на больших площадях, чтобы услышать, как он объявит, что в наступающем году их ожидают слезы и невзгоды. Тогда появится "Ангельский папа" и спасет Церковь, отказавшись от мирской власти ради силы молитвы ¹.

Трудно было бы сделать более ошибочное предсказание. В 1492 г. действительно состоялись папские выборы, но они привели к появлению одного из самых коррумпированных пап, когда-либо дискредитировавших Святой Престол. Мирская власть продолжала насмехаться над духовными приоритетами, хотя в том же году между ними начался жестокий конфликт. Церковь не вступила в новую эпоху, но продолжала вызывать надежды на реформы и разочаровывать их. События, которые пророк не смог предвидеть, в любом случае были гораздо более важными, чем те, которые он предсказал. 1492 год преобразил не только христианский мир, но и мир в целом.

До этого мир был разделен между отдельными культурами и дивергентными экосистемами. Дивергенция началась, возможно, около 150 миллионов лет назад, с раскола Пангеи - единого огромного массива суши на планете, выступающего над поверхностью океанов. Затем сформировались континенты, и начался их дрейф. Континенты и острова все больше отдалялись друг от друга. В каждом месте эволюция шла по-своему. На каждом континенте возник свой особенный набор растений и животных. Формы жизни разошлись даже более заметно, чем различия, которые появились между народами, чье культурное разнообразие росло, а внешний вид и поведение отличались настолько сильно, что, когда они начали восстанавливать контакт, им поначалу было трудно признать друг в друге представителей одного вида или носителей общей моральной культуры.

С необычайной внезапностью в 1492 году эта давняя тенденция изменилась. Вековая история расхождений практически подошла к концу, и в истории планеты началась новая эра конвергенции. Мир оказался на грани экологической революции, и с тех пор экологические обмены свели на нет наиболее заметные последствия 150 миллионов лет эволюционного расхождения. Сегодня везде существуют одни и те же формы жизни, растут одни и те же культуры, процветают одни и те же виды, одни и те же существа сотрудничают и конкурируют, и одни и те же микроорганизмы питаются ими в аналогичных климатических зонах по всей планете.

Между тем, возобновившиеся контакты между ранее разделенными народами объединили мир до такой степени, что почти каждый житель Земли оказался вовлечен в единую сеть контактов, коммуникации, распространения инфекций и культурного обмена. Трансокеанские миграции привели к перераспределению человеческих популяций по всему земному шару, в то время как экологический обмен привел к трансплантации других форм жизни. Наши собственные взаимные расхождения продолжались большую часть предыдущих ста тысяч лет, когда наши предки начали покидать свою восточноафриканскую родину. По мере того, как они адаптировались к новой среде обитания в недавно колонизированных частях планеты, они потеряли связь друг с другом и перестали распознавать друг в друге представителей одного вида, объединенных общностью человеческих качеств. Созданные ими культуры становились все более непохожими друг на друга. Языки, религии, обычаи и образ жизни распространялись, и хотя 1492 году предшествовал длительный период взаимовлияния и контактов, только тогда стало возможным возобновление всемирных связей.

Морские пути сообщения зависят от ветров и течений, и до тех пор, пока Колумб не открыл систему циркуляции ветров в Атлантике, ветры всего мира были подобны коду, который никто не мог взломать. Северо-восточные ветра, которые позволили Колумбу пересечь Атлантику, ведут почти туда, где Бразильское течение уносит корабли на юг, навстречу западным ветрам Южной Атлантики и далее вокруг всего земного шара. Как только мореплаватели обнаружили эту закономерность, исследование океанов стало необратимым процессом, хотя, конечно, медленным, долгим и прерываемым множеством разочарований. Сейчас этот процесс почти завершен. "Неконтактных" людей - возможно, беженцев от культурной конвергенции - все еще время от времени находят в глубинах Амазонии, но сейчас процесс реконвергенции, похоже, почти завершен. Мы живем в "едином мире". Мы признаем все народы частью единого мирового морального сообщества. Монах-доминиканец Бартоломе де Лас Касас (1484-1566), который, по сути, был литературным душеприказчиком Колумба, осознал единство человечества в результате своего опыта общения с коренными народами карибского острова, колонизированного Колумбом. "Все народы мира, - писал Лас Касас в одной из самых знаменитых мировых тавтологий, - являются людьми" и обладают общими правами и свободами ².

Поскольку мир, в котором мы живем, большей частью сформировался именно тогда, 1492 год кажется очевидным - и, что удивительно, часто упускаемым из виду - выбором для историка единственного года глобальной истории. Чаще всего он ассоциируется с открытием Колумбом пути в Америку - знаменательным и беспрецедентным событием, преобразившим мир. Оно связало Старый Свет с Новым и объединило ранее разобщенные цивилизации путем конфликтов, торговли, распространения инфекций и культурного обмена. Он сделал возможной подлинно глобальную историю - настоящую "мировую систему", в которой происходящие в разных регионах события резонируют друг с другом во взаимосвязанном мире и в которой последствия мыслей и действий пересекают океаны, подобно колебаниям воздуха, вызванным взмахом крыльев бабочки. Он положил начало европейскому долгосрочному империализму, который впоследствии перекроил мир. Он вовлек Америку в орбиту западной цивилизации, приумножив ее ресурсы и сделав возможным окончательную гибель давних гегемонистских империй и экономик в Азии.

Открыв Американский континент для христианской евангелизации и европейской миграции, события 1492 года радикально изменили карту мировых религий и изменили распределение и баланс мировых цивилизаций. Христианский мир, ранее уступавший исламу по территории и населению, начал приближаться к примерному равенству с ним, а иногда количественно и территориально превосходить. До 1492 года казалось невероятным, что Запад - несколько стран на бедной окраине Евразии - может соперничать с Китаем или Индией. Стремление Колумба найти способы добраться до этих земель было вызвано их притягательностью и чувством неполноценности, которое испытывали европейцы, представляя их себе или читая о них. Но когда жители Запада получили привилегированный доступ к недостаточно освоенному Новому Свету, перспективы изменились. Инициатива - способность одних групп людей влиять на других - раньше была сосредоточена в Азии. Теперь она стала доступна для незваных гостей из других мест. В том же году не связанные между собой события на восточной окраине христианского мира, где пророчества о скором конце света были еще более актуальными, возвысили новую державу, Россию, до статуса великой империи и потенциального гегемона.

Колумб настолько доминировал в книгах о 1492 году - они либо рассказывают о нем, либо сосредоточены на нем, - что мир вокруг Колумба, который делает понятными последствия его путешествия, остался невидимым для читателей. Миры, соединенные Колумбом; цивилизации, которые он искал, но не смог найти; места, о которых он никогда не думал, в дальних уголках Африки и России; культуры Америки, которые он даже не мог вообразить, - все это были области динамичных изменений в 1492 году. Некоторые изменения были эффективными; то есть они положили начало преобразованиям, которые продолжаются до сих пор и внесли свой вклад в формирование мира, в котором мы живем сегодня. Другие были предвестниками более долгосрочных изменений, которые наш мир переживает сегодня.

Эта книга представляет собой попытку собрать вместе все эти изменения, рассматривая их в едином контексте, подобно тому, как это мог бы сделать странник в большом кругосветном путешествии по миру, если бы такое было возможно, в 1492 году, совершая зигзагообразные обходы густонаселенной полосы продуктивных цивилизаций, которые простирались по всему земному шару, от восточных окраин Азии через Индийский океан до Восточной Африки и того, что мы сейчас называем Ближним Востоком, а также через Евразию до России и Средиземноморского мира. Отсюда, через Атлантику, вскоре должны были стать доступны цивилизации Мезоамерики и Андского региона. Только воображаемый путешественник мог объехать в то время весь мир. Но настоящие путешественники проложили маршруты, охватывающие весь мир, и, насколько это возможно, читатели будут сопровождать их, начиная со следующей главы, в Гранаде в январе 1492 года. Мы пересечем Сахару от Гранады до Гао в Западной Африке с мусульманским искателем приключений, и посетим королевство Конго с португальскими исследователями, а затем вернемся, чтобы исследовать Средиземное море с еврейскими беженцами из Испании, сделав остановку в Риме и Флоренции, чтобы стать свидетелями эпохи Возрождения с паломниками, проповедниками и странствующими учеными. Мы пересечем Атлантику с Колумбом и Индийский океан с другим итальянским купцом. Дальнейшие остановки в нашем кругосветном путешествии охватывают восточную границу христианского мира и цивилизации, которые Колумб искал в Китае и к которым почти приблизился в Америке.

Совершая такое путешествие в своем воображении, я хочу увидеть мир до того, как наступит его конец. В 1492 году и по мере приближения этого года, ожидания разрушения и обновления охватили пророков и ученых мужей в Европе. Римский провидец, чье имя осталось неизвестным, был одним из многих, кто в то время занимался своим ремеслом в Европе, служа жаждущему сенсаций населению. Мир всегда полон пессимистов, охваченных чувством упадка, и оптимистов, мечтающих о прекрасном будущем. В конце XV в. было много и тех, и других. Но в 1492 году, по крайней мере в Западной Европе, преобладали оптимисты. Были распространены два вида оптимизма: один - в широком смысле - религиозный по своей сути, другой - светский.

На Западе религиозный оптимизм распространялся с XII в. в кругах, находившихся под влиянием пророчеств сицилийского аббата-мистика Иоахима Фиорского. Он разработал новый метод предсказания, основанный на причудливой интерпретации Библии. Он использовал отрывки из всего Священного Писания, но два текста были особенно сильными и убедительными: пророчество, которое авторы Евангелий вложили в уста Христа среди Его последних посланий Своим ученикам, и видение конца света, которым завершается Библия. Здесь было что-то сильное и пугающее. Христос предвидел войны и слухи о них, землетрясения, голод, "начало скорбей... Брат предаст брата на смерть, и отец сына; и восстанут дети на родителей своих, и умертвят их... Вы увидите мерзость запустения... Ибо в те дни будет такая скорбь, какой не было от начала творения, которое сотворил Бог, даже доныне, и не будет". Утешением было то, что после того, как солнце и луна погаснут и звезды упадут с небес, "тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках с великой силой и славой"³. Провидец книги Откровения добавил еще больше ужасов: град и огонь, смешанные с кровью, моря, превращенные в кровь или полынь, нашествия гигантской саранчи, скорпионы величиной с лошадей, и земля, покрытая огнем и тьмой от "чаш, наполненных гневом Божьим"⁴. Пророки, которые предвидели эти бедствия, однако, могли делать это с определенной мрачной жизнерадостностью. Частью этого было злорадство: невзгоды будут постоянными только для закоренелых грешников. Частично это было связано с наслаждением катастрофами как "знаками" и предзнаменованиями очищения мира.

Любой, кто когда-либо спорил с современным фундаменталистом, знает, что в Священном Писании можно найти любое послание, какое вы захотите, но люди настолько жаждут получить руководство от Священного писания, что их критические способности часто, кажется, отключаются, когда они читают его или узнают о версиях его интерпретации от других людей. В выбранных им текстах Иоахим Фиорский обнаружил провиденциальную схему, описывающую прошлое и будущее космоса в трех эпохах. После Эпохи Отца, в которой Бог открыл себя лишь частично, воплощение положило начало Эпохе Сына. Космическая битва между Христом и Антихристом, добром и злом откроет Эпоху Святого Духа, которая будет предшествовать концу мира, слиянию земли и неба, повторному возвращению времени в вечность. Читатели Иоахима внимательно изучали мир в поисках предсказанных им знамений. "Ангельский папа" очистит Церковь и восстановит добродетели времен апостолов. "Последний император" завоюет Иерусалим, объединит мир и станет защитником Христа от сил зла. Всплеск евангелизации приведет к распространению христианства в тех частях света, которые были недоступны прежним усилиям.

Послание Иоахима пленило читателей и слушателей из всех слоев общества, но больше всего - некоторых членов нового монашеского ордена, основанного Франциском Ассизским в XIII в. Франциск, казалось, воплотил в жизнь некоторые пророчества Иоахима. Он и его последователи подражали образу жизни, который предположительно вели Христос и апостолы. Они не владели имуществом, всем делились и жили милостыней. Они были вдохновенными пропагандистами, проповедовали бедным, противостояли язычникам, и даже - в случае с самим Франциском - проповедовали воронам, когда никто другой не хотел их слушать. Францисканцы излучали дух обновления мира. Когда Франциск поддался тому, что он считал Божьим призывом, он сорвал с себя одежду на площади своего родного города, чтобы показать свое отречение от богатства и посвящение себя Богу, но это также было знаком начала новой жизни. После его смерти его последователям было трудно поддерживать его стандарты бедности и благочестия, но среди монахов существовала тенденция сохранять верность его духу. Эти "духовные" францисканцы, которые в XIV и XV вв. все больше отдалялись от остального ордена, осознавали параллели между жизнью Франциска и пророчествами Иоахима и все активнее стремились положить начало Эпохе Духа.

Тем временем иоахимиты обозревали весь мир в поисках потенциального "Последнего императора". В XIII в. Сицилия, родина Иоахима, стала частью владений правителей Каталонии и прилегающих регионов на востоке Испании, известных под общим названием "Арагонской Короны". Возможно, по этой причине из Арагона регулярно появлялись кандидаты на роль "Последнего императора". Некоторым из его придворных Фердинанд Арагонский, взошедший на трон в 1479 г., казался многообещающим выбором, тем более, что по браку он уже был королем Кастилии, соседнего королевства на западе, и носил традиционный титул "короля Иерусалима". Его программа завоеваний 1480-х гг. против неверных в Гранадском эмирате и язычников на Канарских островах, казалось, подспудно намекала на образ монарха, проповедующего евангелие и объединяющего всех.

Милленаристский пыл в христианском мире отчасти был реакцией на недавнюю и нынешнюю экспансию ислама и успехи турок. Рога полумесяца зловеще выступали из Константинополя в Центральную Европу и из Гранады в Испанию. Арагонские советники, воспитанные в страхе перед турками, надеялись, что объединение арагонской и кастильской корон придаст им силы, необходимые для борьбы. Кастильцы согласились. "С помощью этого соединения двух королевских скипетров, - заявил кастильский хронист, - Господь наш Иисус Христос отомстил своим врагам и уничтожил тех, кто убивает и проклинает"⁵. Колумб пообещал королю, что прибыль от предложенного им трансатлантического предприятия покроет затраты на отвоевание Иерусалима у мусульманских правителей Святой Земли, тем самым исполнив пророчества и приблизив наступление конца света.

Фердинанд был не единственным правителем, который прибегал к мессианской риторике и предвкушению неизбежной кульминации развития истории. Король Португалии Мануэл Счастливый был в равной степени восприимчив к льстецам, уверявшим его, что он был избран для того, чтобы отвоевать Иерусалим и положить начало последней фазе мира. Карл VIII Французский, как мы увидим, придерживался аналогичного мнения о себе и использовал его для оправдания вторжения в Италию, предпринятого им в 1494 г. В наши дни люди обычно считают Генриха VII, который захватил английский трон в результате восстания, завершившего длительную череду династических распрей в 1485 г., довольно скучным, деловым и практичным королем. Но он тоже был дитём пророчества, превознося свое "британское" происхождение как свидетельство того, что ему суждено вернуть королевство линии его древних основателей, исполняя пророчества, приписываемые Мерлину или "ангельскому голосу", услышанному древним валлийским пророком. На Руси 1492 год должен был, по единодушному мнению православных, стать последним годом мира.

Даже светские мыслители, не затронутые религиозным энтузиазмом, были восприимчивы к пророчествам. Преклонение перед Древним Римом и классической Грецией было одной из самых сильных составляющих общей культуры западной элиты, а древние были зачарованы оракулами и предсказаниями, предзнаменованиями и знамениями. Точно так же, как иоахимиты искали пророчества в Священном Писании, гуманисты исследовали классические тексты. Предсказание Вергилия о золотом веке стало собой своего рода светской альтернативой Эпохе Духа. По мнению самого Вергилия, на самом деле это было не пророчество, а лесть, адресованная его собственному покровителю Августу, первому римскому императору, и рассчитанная на то, чтобы укрепить репутацию императора, связав его с богами. Но читатели Вергилия надеялись, что золотой век близок. По мнению Марсильо Фичино, главного гения флорентийских платоников, он должен был начаться в 1492 году. Он думал - как и подобает уважающему себя классицисту - о древнеримском пророчестве: о том, что в нужный момент возобновится "Золотой век" - эпоха, предшествовавшая господству Юпитера среди богов, когда Сатурн правил небесами в гармонии и на земле царил мир. Они опирались на астрологию, в которой Фичино и многие члены его окружения были экспертами. В 1484 г. соединение планет, названных в честь Сатурна и Юпитера, породило ожидания каких-то великих перемен в мире. Астрологи в Германии предсказали двадцать лет смуты, за которыми последует великая реформа Церкви и государства.

Естественно, конкурирующие пророческие техники породили конкурирующие пророчества. В 1480-х гг. одни люди ожидали появления Последнего Всемирного Императора, другие - наступления Золотого века, третьи - катаклизма или реформ. Почти никто из тех, кто предсказывал будущее где-либо в христианском мире, не верил, что мир останется таким, каким он был.

Хотя пророки, ожидавшие перемен, ошибались в большинстве деталей, в главном они были правы. События 1492 года внесли решающий вклад в преобразование планеты - не только человеческой сферы, но и всей окружающей среды, в которой протекает человеческая жизнь - более глубокий и более устойчивый, чем в любой предыдущий год. Поскольку история того, как это произошло, носит глобальный характер, у нее много отправных точек. Но если мы начнем с города Нюрнберг на юге Германии, то сможем получить привилегированную точку обзора, с которой весь мир станет виден как на ладони.

В Нюрнберге в 1492 году был создан самый удивительный объект, сохранившийся с того года: старейший из сохранившихся глобусов мира. Лакированнаяый деревянный шар, установленный на металлическом каркасе таким образом, чтобы он мог свободно вращаться при прикосновении, сверкает континентами и островами, окрашенными в желтовато-коричневые цвета. Моря переливаются тем, что в то время было дорогим темно-синим пигментом, за исключением Красного моря, которое имеет яркий и к тому же дорогой карминовый оттенок. Поверхность шара испещрена маленькими, похожими на свитки вставками, полными крошечных текстов, в которых картограф объяснял свои методы и претендовал на эзотерические знания. Это был не первый глобус, когда-либо созданный. И даже для своего времени это не была особенно удачная попытка реалистичного картографирования: протяженность Африки была искажена; картограф совершенно произвольно расположил мысы вдоль побережья, которое исследователи измерили с определенной степенью точности; он выдумал названия для многих мест, которые нигде больше не встречаются; он вставил явно ложные утверждения о том, что сам видел большую часть прибрежной Африки.

Несмотря на ошибки и масштабность этих заблужлений, глобус является драгоценным свидетельством картины мира того времени, и ключом к пониманию того, что сделало этот год особенным - почему 1492 год является лучшим годом для отсчета времени зарождения мира, в котором мы живем сейчас, и эпохи, которую мы называем современностью. Глобус создавал впечатление, что пределы мира относительно невелики: племянник св. Франциска Борджиа написал в 1566 г. благодарственное письмо своему дяде за подаренный ему глобус, в котором признался, что никогда не осознавал, насколько мал мир, пока не взял его в руки. Мартин Бехайм, как и Колумб, который основывал свою теорию об узости Атлантического океана на убеждении, что, по его словам, "мир мал" ⁶, недооценил размеры планеты. Но он был пророком одного из последствий процессов, начавшихся в 1492 году: мир стал меньше в метафорическом смысле, потому что весь он стал четко представимым и взаимодоступным.

Глобус Бехайма был, по крайней мере, попыткой создать нечто новое - стремление, которое, как ни странно, отсутствовало в работах мусульманских картографов того времени. Возможно, из-за того, что они были наследниками богатого средневекового наследия, ученые исламского мира, похоже, были удовлетворены существующей картографией и не проявляли интереса к составлению новых карт мира, пока достижения Запада не заставили их попытаться наверстать упущенное. Один из классических текстов, который европейцы в XV в. восприняли как новинку, - "География" александрийского ученого Клавдия Птолемея, жившего во втором веке - был хорошо известен в исламском мире на протяжении многих столетий; но до тех пор, пока в 1469 г. в Константинополь не прибыла итальянская карта, основанная на сведениях Птолемея, ни одному мусульманскому картографу, по-видимому, и в голову не приходило использовать ее для расширения представления о мире. В 1513 г. османский картограф составил карту мира в западном стиле, скопированную с западных прототипов и использующую данные, по-видимому, захваченные в море турецкими военными кораблями во время путешествий Колумба. После длительного периода господства во всех науках исламский мир, похоже, внезапно отстал в области картографии.

Мусульманские картографы в основном довольствовались переработкой изображений Старого Света, полученных от великих первопроходцев картографии в X и XI вв. Единственным нововведением за это время была попытка наложить сетку линий долготы и широты - метод, впервые предложенный Птолемеем, - на устаревшую информацию. Грубо говоря, мусульмане 1490-х гг. имели в своем распоряжении два типа карт: один формальный и жесткий, без попыток реализма; другой, свободный и задуманный - по крайней мере - как реалистичный. Первый тип был знаком многим читателям по работе Ибн аль-Варди, умершего в 1457 г., чей сборник географических фактов "Неисчерпаемая жемчужина чудес и драгоценный камень диковинок" часто копировался. В его представлении мира Аравия - крошечная, но занимающая идеально центральное положение страна, зажатая между Индийским океаном и Красным морем, как шляпка гвоздя в тисках. Африка простирается на восток почти до границ Ойкумены. Глубоко в Восточной Африке находятся легендарные Лунные горы - двойные золотые треугольники, - в которых берет свой исток Нил, текущий через континент. Напротив устья этой великой реки Босфор тянется до северного края мира, отделяя Европу от Азии. Более неформальные карты, которые часто появлялись в произведениях XV в., были созданы на основе работ одного из лучших картографов средневековья - сицилийским мастером XII в. аль-Идриси. Как правило, они также помещали Аравию в центр композиции, но придавали ей более достоверную форму и показывали Нил, стекающий с Лунных гор, расположенных чуть южнее экватора.

Если мусульманская картография затрудняла представление о мире 1492 года, то сохранившиеся китайские источники еще менее полезны. Попытки составить карту мира предпринимались в Китае в XIII и XIV вв. Однако до наших дней не сохранилось ничего, кроме чисто схематических изображений космоса - круга, символизирующего небо, и прямоугольника, символизирующего землю, - созданных в память о старой китайской поговорке о том, что небеса круглые, а земля имеет острые углы. Чтобы получить представление о том, как выглядел мир в китайской картографии, лучше всего обратиться к корейской карте. "Кангнидо" была изготовлена в 1402 г., и ее много раз копировали не только в Корее, но также в Японии и на островах Рюкю. Сохранилась копия, датированная 1470 годом. В аннотации, сопровождающей карту, главный покровитель, конфуцианский ученый Квон Кун, описывает, как "с удовлетворением наблюдал" за тем, как карта обретала форму, и указывает на ее цель - информировать и укреплять правительство, а также на процесс, с помощью которого картограф И Хо, который также известен созданием карт Кореи и небесных карт, сделал ее. "Мир очень велик", - отмечается в тексте. "Мы не знаем, сколько десятков миллионов ли [единица расстояния, равная менее полукилометру] лежит от Китая в центре до четырех морей на внешних границах". Автор отвергает большинство карт как "слишком неточные или слишком сокращенные", но говорит, что И Хо составил свою работу на основе надежных китайских предшественников XIV в. с исправлениями и дополнениями, "чтобы создать совершенно новую карту, хорошо упорядоченную и достойную восхищения. Воистину, можно познать мир, не выходя за порог собственного дома!" ⁷

На карте изображены Евразия и Африка, от огромной и подробной Кореи до смутно очерченной Европы, схематичной по контуру, но украшенной примерно сотней географических названий. Китай обильно детализирован, Индия - в меньшей степени, хотя и узнаваема по форме, а Шри-Ланка похожа на круглый мяч на кончике пальца. Индокитай и Малайский полуостров - это крошечные, незначительные обрубки. Япония смещена значительно южнее своего реального местоположения, и ни один из островов Индонезии или даже Китайского моря, за исключением Рюкю, не поддается идентификации. Африка и Аравия изолированы и прижаты к западному краю мира. Огромное внутреннее море занимает большую часть внутренних районов Африки. Карта излучает гордость и амбиции - попытку реализовать глобальное видение; по крайней мере, веру в то, что такое видение возможно. Ажиотаж, вызванный глобусом 1492 года в Нюрнберге, по всей видимости, очень похож на то, что произошло в Корее.

Мартин Бехайм изготовил Нюрнбергский глобус в своем родном городе. Купец по призванию, он путешествовал по Западной Европе, заключая сделки, и хорошо знал некоторые районы Нидерландов и Португалии. Одна из его поездок за границу, предпринятая в 1483 г., вероятно, имела скрытый мотив: отложить или избежать приговора в виде трехнедельного тюремного заключения за то, что он танцевал во время Великого поста на свадьбе друга-еврея. В 1484 г. он был в Лиссабоне и, похоже, увлекся географией в этом городе исследователей Атлантики, где в то время проводились экспедиции по исследованию побережья Западной Африки, в ходе которых Мартин наносил на карту регионы, так сильно искаженные на своем глобусе. Его утверждение о том, что он сопровождал эти экспедиции, не подкреплено никакими другими доказательствами и, по-видимому, несовместимо с допущенными им ошибками. Его амбиции превосходили его знания.

Когда он вернулся в Нюрнберг в 1490 г., его рассказы возбудили ожидания, которые он не мог честно или полностью оправдать. Тем не менее, хотя у него было мало или вообще не было практического опыта в навигации или геодезии, он был типичным кабинетным географом своего времени, добросовестно собиравшим информацию разной степени достоверности из чужих карт и описаний плаваний, составленных настоящими исследователями. Данные, которые он привез в Германию из Португалии, не могли не вызвать энтузиазма благодаря крупицам знаний, полученных на переднем крае исследования Земли.

Самой заметной особенностью, которую Мартин заимствовал из последних португальских открытий, было его изображение Индийского океана как пространства, доступного с запада, вокруг южной оконечности Африки. Он показывает африканское побережье, простирающееся далеко на восток - пережиток старой картографической традиции, согласно которой Индийский океан не имел выхода к морю и был фактически огорожен с юга огромной дугой суши, протянувшейся от южной Африки до самой восточной Азии. Лишь в 1490-е гг. или, самое раннее, в самом конце 1480-х гг. португальские географы почувствовали уверенность в том, что море лежит за тем местом, которое они к тому времени стали называть мысом Доброй Надежды. Теоретическая картография рассматривала такую возможность в течение почти полутора веков, но первая карта, явно отражающая наблюдения португальских мореплавателей, была составлена во Флоренции в 1489 г. Даже тогда направление береговой линии африканского побережья за мысом Доброй Надежды оставалось под вопросом, и, прежде чем отправлять новые морские экспедиции, португальский двор, как мы увидим, дожидался сообщений от агентов, посланных по суше в Индийский океан, чтобы оценить доступность океана с юга

Работа Бехайма была любительской. На его глобусе старая информация была известной, а большая часть новой - ложной. Но его представление о мире более важно из-за того, что в нем есть некоторые ошибки, чем из-за того, что он сделал несколько правильных выводов. Многие из его ошибок и предположений соответствовали повестке дня все более влиятельной группы географов в Нюрнберге, Флоренции, Португалии и Испании, которые переписывались друг с другом и пропагандировали свой собственный, революционный взгляд на географию.

В Нюрнберге человеком, который больше всего способствовал продвижению и организации проекта создания глобуса, был купец и член городского совета Георг Хольцшухер, который совершил паломничество в Иерусалим и проявлял бескорыстный интерес к географии мира, находящегося за пределами его досягаемости. Паломничество в Иерусалим долгое время было центральной темой картографов на юге Германии, и Хольцшухер, который, как я полагаю, был потрясен чудесами творения, несмотря на очевидность, оценил возможности сведения всех имеющихся данных в единую карту. Восхищение благочестивого наблюдателя разнообразием мира отчасти объяснялось мифами и чудесами, описанными в традиционной литературе о путешествиях и рыцарских романах. Глобус Бехайма содержал множество воображаемых островов и чудесных мест, представленных на других средневековых картах. На нем был изображен остров, где, согласно житийной литературе, святой Брендан Мореплаватель обрел рай, а также Антилия - мифическая земля в Атлантике, где беглецы от мавров предположительно основали семь городов. Также показан остров, на котором жили амазонки, и другой, населенный исключительно мужчинами, с которыми амазонки, предположительно, время от времени сходились, чтобы зачать потомство.

Наряду с религиозным вдохновением, традиционной жаждой сенсаций и научным любопытством, нюрнбергскими купцами-патрициями двигал трезвый коммерческий интерес. Иоганн Мюллер Региомантанус, ведущий космограф в оживленном учёном сообществе города до своей смерти в 1476 г., не сомневался, что преимущества города, заключавшиеся в "очень большой лёгкости всех видов общения с учёными людьми во всем мире" проистекают из того факта, что "это место считается центром Европы, потому что через него проходят торговые пути"⁸. Городской совет проголосовал за финансирование работы Бехайма, и он наполнил свой глобус информацией, адресованной этим покровителям. Он уделил особое внимание источникам происхождения пряностей - самых ценных продуктов Азии. На практике в торговле пряностями доминировал перец. Большая часть его поступала из юго-западной Индии. На его долю приходилось более 70 процентов мирового рынка по объему. Однако непропорционально большое значение имели дорогостоящие и занимавшие небольшой объем продукты: корица из Шри-Ланки, гвоздика, мускатный орех и мускатный цвет от специализированных производителей с островов Банда и Молуккских островов. Европейцы наперебой фантазировали о происхождении специй. Биограф Людовика Святого воображал, как нильские рыбаки наполняют свои сети имбирем, ревенем и корицей, которые падают с деревьев земного рая и плывут вниз по течению от Эдема.

Идея о том, что спрос на специи был вызван необходимостью замаскировать запах испорченных мяса и рыбы, является одним из величайших мифов в истории еды. Свежие продукты в средневековой Европе были более свежими, чем сегодня, потому что они производились на месте. Консервированные продукты так же хорошо сохранялись при помощи соления, маринования, сушки или выдерживания в жире и сахаре, как и при помощи консервирования, охлаждения, сублимационной сушки и вакуумной упаковки в наши дни. В любом случае, как мы увидим, роль специй в кулинарии определяли вкус и культура. Блюда, богатые специями, были желанны, потому что они были дорогими, подчеркивали статус богатых и амбиции претендентов. Более того, господствовавшая в позднесредневековой Европе кулинарная мода подражала арабским рецептам, в которых использовались подсластители и душистые ингредиенты: миндальное молоко, экстракты душистых цветов, сахар и все восточные деликатесы.

В меню, составленном во времена правления Ричарда II в Англии, фигурировали маленькие птички, отваренные в миндальной пасте с корицей и гвоздикой, которые подавались с рисом, сваренным в миндальном молоке с ароматом розы, смешанным с куриными потрохами, с ароматом сандалового дерева и добавлением корицы и гвоздики, а также мускатного ореха. Европейские кулинарные книги советовали добавлять специи в блюда в самый последний момент, чтобы они не потерять свой драгоценный вкус от нагревания. В купеческом путеводителе XIV в. перечислено 288 различных специй. В кулинарной книге XV в., написанной для короля Неаполя, содержится около 200 рецептов, в 154 из которых используется сахар; в 125 требуется корица, а в 76 - имбирь. Специи для свадебного банкета Георга "Богатого", герцога Баварского, и Ядвиги Польской в 1475 г. включали 386 фунтов перца, 286 фунтов имбиря, 257 фунтов шафрана, 205 фунтов корицы, 105 фунтов гвоздики и 85 фунтов мускатного ореха. Медицина, как и кулинария, требовала специй, почти все из которых входили в евразийскую фармакопею и были необходимы как в аптеке, так и на кухне. Средневековые рецепты представляли собой смесь медицинских и кулинарных традиций, направленных на восстановление баланса свойств тела - соответственно холод, влажность, жару и сухость, - которые, как считалось, вызывали болезни, когда их равновесие было нарушено. Большинство специй были горячими и сухими. В соусах они могли корректировать вкусовые качества, которые врачи приписывали мясу и рыбе. В записях фармацевтов перец, корица и имбирь встречаются в рецептах практически от всех болезней, от прыщей до чумы ⁹.

Европейские рынки всегда находились в невыгодном положении с точки зрения поставок специй. Большую часть продукции поглощал Китай. Остатки, доступные европейцам, доставлялись на большие расстояния, проходя через руки множество посредников. Европа, которая все еще оставалась бедным и отсталым уголком Евразии по сравнению с богатыми экономиками и цивилизациями приморской Азии, не производила ничего, что азиатские рынки хотели бы получить взамен. Годились только наличные. В I в. до нашей эры величайший римский историк естествознания жаловался, что пристрастие к пище, богатой специями, обогащало Индию и обедняло Европу. Как писал тамильский поэт, европейцы "прибывают с золотом, а уезжают со специями"¹⁰. В путеводителе XIV в. для итальянских купцов по Востоку объяснялось, что нет смысла везти в Китай что-либо, кроме серебра, и заверялось, что читатели могут положиться на листки бумаги - вид денег, до сих пор незнакомый в Европе, - которые выдавали им китайские таможенники на границе ¹¹.

Прибыль привлекала любого, кто был достаточно изобретателен или решителен, чтобы покупать специи в месте их происхождения или поблизости от него. Средневековые купцы прилагали героические усилия, чтобы проникнуть в Индийский океан. Все эти маршруты были сопряжены с опасными встречами с потенциально враждебными мусульманскими посредниками. Можно было попытаться пересечь Турцию или Сирию и попасть в Персидский залив или, что являлось более распространенным, попытаться получить паспорт от властей Египта и подняться по Нилу, а затем перейти с караваном через пустыню к Красному морю в порт, контролируемый эфиопами. Неудивительно, что многие попытки провалились. Когда же им это удалось, они по-прежнему зависели от местного судоходства при доставке товаров через Индийский океан и от местных посредников при транспортировке к берегам Средиземного моря. Европейские купцы, преодолевшие все эти трудности, интегрировались в существовавшие торговые сети морской Азии. До 1490-х гг. никто не открывал прямых путей доступа с европейского рынка к восточным источникам поставок пряностей.

Бехайм спроектировал свой глобус, чтобы напрямую решить эту проблему. Он был "вполне квалифицирован, чтобы открыть западному миру восток"¹². Такого же мнения придерживался его друг и коллега-купец из Нюрнберга Иероним Мюнцер, который также много путешествовал по Пиренейскому полуострову и принимал участие в корреспондентской сети, объединявшей португальских и нюрнбергских географов с их коллегами во Флоренции. Рекомендательные письма, написанные Мюнцером для Бехайма, свидетельствуют о ценностях, которые они все разделяли. Они отстаивали веру в "опыт и достоверные сведения" вместо изучения книг и опоры на античных географов ¹³. В этом смысле они разделяли мировоззрение современной науки, но было бы опрометчиво рассматривать их как предшественников научной революции. Ибо принятие желаемого за действительное, а не разум или доказательства заставили их отвергнуть классическую мудрость.

В частности, они отвергли классические представления о размерах земного шара. Но древние, вероятно, были примерно правы. Эратосфен, библиотекарь из Александрии, вычислил длину окружности земного шара на рубеже III и II вв. до нашей эры. Он измерил высоту Солнца над горизонтом в двух точках на одном и том же меридиане и расстояние между этими точками на поверхности Земли. Угловая разница составила чуть больше семи градусов, или примерно пятидесятую часть окружности. Расстояние - выраженное в милях, примерно соответствующих тем, которые использовало большинство переводчиков Эратосфена в то время, - составляло около пятисот миль. Таким образом, размер земного шара должен был составлять около двадцати пяти тысяч миль.

Бехайму и его коллегам эта величина показалась слишком большой. Они считали, что либо расчеты неверны, либо следует использовать мили меньшего значения. Приведенные ими доказательства соответствовали их предубеждениям, согласно которым следовало отдавать предпочтение наблюдениям, а не традиции. Что бы ни говорилось в древних книгах, настаивал Мюнцер, факт заключается в том, что слоны водятся в Африке и Азии, а значит, эти континенты должны находиться близко друг к другу. "Обитаемый восток, - заключил он, - очень близок к обитаемому западу". В Китай "можно добраться за несколько дней" плавания на запад от Азорских островов ¹⁴. Другие свидетельства указывали на то же самое: коряги, выброшенные на берег у европейского побережья; сообщения о потерпевших кораблекрушение на тех же берегах людях якобы восточной внешности. Карта, составленная во Флоренции в 1474 г., иллюстрировала эту теорию: на ней Япония была расположена всего лишь примерно в двух с половиной тысячах миль к западу от мифической Антилии, которая, вероятно, находилась недалеко от Азорских островов, а Китай - чуть более чем в пяти тысячах милях к западу от Лиссабона. Детали того, что может находиться в неизведанном океане между Европой и Азией, были спорными, но один общий вывод оставался очевидным. Как выразился Христофор Колумб, размышляя над теориями, выдвинутыми в Нюрнберге, Флоренции и Лиссабоне: "Этот мир мал". Любой, кто смотрел на глобус Мартина Бехайма, мог ощутить его малость, обхватив изображение мира ладонями и увидев его во всей полноте одним движением руки. Пробелы в картографии Бехайма символизируют взаимное невежество людей, проживавших в регионах, которые не поддерживали связи друг с другом.

События, которые начали разворачиваться в 1492 г., развеяли это невежество, воссоединили разделенные цивилизации мира, перераспределили власть и богатство между ними, обратили вспять разошедшиеся ранее пути эволюции и целиком видоизменили мир. Конечно, за один год вряд ли можно было проделать такой объем работы. Строго говоря, только в 1493 г. Колумб смог исследовать пригодные для использования двусторонние маршруты через океан. Маршрут, которым он воспользовался, чтобы достичь Карибского моря в 1492 г., оказался, как мы увидим, нежизнеспособным в долгосрочной перспективе, и от него пришлось отказаться. Установление связи между двумя полушариями, несомненно, стало огромным шагом к созданию того, что мы называем "современностью" - глобализированного и вестернизированного мира, в котором мы живем сегодня, - но даже в 1493 г. этот процесс вряд ли был завершен. Все, что на самом деле сделал Колумб, - это открыл возможности, на развитие которых у его преемников ушли столетия. И даже этот потенциал вряд ли был реализован за пару лет. Лишь в последующие несколько лет можно было по-настоящему увидеть возможности переустройства мира и создания нового, ранее невообразимого баланса богатства и власти. Другие исследователи проложили больше маршрутов в обоих направлениях через Северную и Южную Атлантику, чтобы установить связь с другими частями Америки, и создали новые морские пути или разведали новые сухопутные маршруты из Европы в Южную и Центральную Азию.

В любом случае для большинства народов Земли этот год был не 1492 годом. Даже для людей в христианском мире это был еще не обязательно 1492 год, когда, по нашему летосчислению, 1 января начался новый год. Многие общины считали, что год начинается 25 марта, в предполагаемую годовщину зачатия Христа. На стороне весны были логика и наблюдательность. В Японии телевидение до сих пор каждый год примерно в это время транслирует начало цветения сакуры. В каждой культуре существует свой способ отсчета времени.

Мусульманский мир, который в то время затмевал христианский мир, отсчитывал - и продолжает отсчитывать - годы с момента изгнания Мухаммеда из Мекки и делил их на лунные месяцы. В Индии, за пределами мусульманских территорий, летосчисление не имело значения по сравнению с долголетием богов, чей мир обновлялся каждые 4,32 миллиона лет в вечном цикле. Их нынешняя эпоха началась, по нашим подсчетам, в 3012 году до нашей эры. В повседневной жизни в северной Индии люди обычно отсчитывали годы от даты, соответствующей 57 году до нашей эры по нашему календарю. На юге субконтинента предпочтительной отправной точкой был 78 год нашей эры. На протяжении большей части своего прошлого майя Мезоамерики записывали все важные даты тремя способами: во-первых, с помощью длинного счета дней, начиная с произвольной даты более пяти тысяч лет назад; во-вторых, в соответствии с количеством лет правления текущего монарха, которое составляло чуть более 365 дней; и, в-третьих, согласно гадательному календарю из 260 дней, разбитых на двадцать месяцев по 13 дней каждый. К концу XV в. регулярно использовалась только последняя из этих трех систем. Календарь инков состоял только из 328 дней солнечного года. Остальные 37 дней не учитывались, поскольку в этот период прекращались сельскохозяйственные работы, после чего начинался новый год.

В Китае и Японии не было фиксированной даты начала нового года; каждый император назначал новую дату. Между тем, люди отмечали Новый год в разные дни, в зависимости от местных обычаев или семейных традиций. Годы получали название в честь одного из двенадцати животных, как и сейчас: крысы, быка, тигра, кролика, дракона, змеи, лошади, овцы, обезьяны, курицы, собаки и свиньи. Этот двенадцатилетний цикл переплетался с другим циклом, десятилетним, так что ни одно название года не повторялось до тех пор, пока не проходило шестьдесят лет. В параллельной системе годы также отсчитывались по порядку от начала правления императора. 1 января 1492 года был днем под названием Цзя Чэнь, вторым днем двенадцатого месяца года Синь Хай, или четвертого года правления Хунси. Год Синь Хай начался 9 февраля 1491 года и закончился 28 января 1492 года. Затем начался год Жэнь Цзы и продолжался до 17 января 1493 года. 31 декабря 1492 года был тринадцатым днем двенадцатого месяца года Жэнь Цзы, пятого года правления Хунси, и носил название Цзи Юй.

Таким образом, книга, посвященная какому-либо году, в корне неисторична, если в ней события, произошедшие между 1 января и 31 декабря по западному летоисчислению, рассматриваются как единое целое. Большинство людей в то время никогда бы не подумали, что эти дни составляют год, как и любая другая комбинация дней, насчитывающая в общей сложности около 365 дней - или 260 дней, или 330, или любое другое число, которое стало общепринятым в их культуре. В любом случае, ни одна последовательность дней не содержит настолько дискретных событий, чтобы их можно было интерпретировать вне более широкого контекста. Таким образом, в этой книге мы будем гибко применять правила датировки и перемещаться вперед и назад от того, что мы сейчас считаем 1492 годом, охватывая соседние годы, десятилетия и века.

Более того, такая книга обязательно рассказывает не только о прошлом. Поскольку мы навязываем современное понятие года людям, которые в то время об этом не подозревали, эта книга, как и другие истории отдельных лет, обречена на ретроспективный характер. Это в равной степени касается как нас самих - того, как мы видим мир и время, - так и людей прошлого. Задача историков - не объяснять настоящее, а понять прошлое - воссоздать ощущение того, каково было жить в нем. Но для наших целей я хочу отойти от своих обычных обязанностей историка. Я ожидаю, что читатели этой книги захотят узнать о 1492 году не только или даже в первую очередь о том, каково было пережить его, потому что большинство людей не ощущали ничего подобного, но и о том, какой вклад внесли произошедшие в нем события в мир, в котором мы живем сейчас.

Тем не менее, год действительно что-то значил, причем в такой степени, которая уже недоступна для нас в городской, индустриальной или постиндустриальной среде. Смена времен года едва заметна, разве что поверхностно - по мере того, как высота юбок или платьев увеличивается и укорачивается в зависимости от уровня ртути в термометре, а плотность одежды соответствует облачности. Отопление и теплоизоляция защищают нас от лета и зимы. В настоящее время в домах в США зимой обычно жарче, чем летом, благодаря мощности отопительных котлов и холодному кондиционированию воздуха. Глобальная торговля поставляет несезонные продукты питания даже относительно бедным людям в относительно богатых странах. Большинство современных жителей Запада утратили представление о том, когда и что нужно есть.

В 1492 году почти весь мир жил земледелием или скотоводством, а остальная его часть существовала за счет охоты. Таким образом, смена времен года действительно определяла почти все, что имело значение в жизни: ритмы произрастания сельскохозяйственных культур или миграции животных определяли, что человек ест, где он жил, какую одежду носил, сколько времени проводил на работе и какими видами труда занимался. Напоминания о течении времени, вырезанные на церковных дверях, чтобы прихожане могли видеть их при входе, обычно включали в себя сцены, расположенные месяц за месяцем, о действиях, регулируемых погодными циклами: как правило, вспашка в феврале, обрезка в марте, охота в апреле, покос в июне, переработка винограда в октябре, вспашка в ноябре. Японские стихи традиционно начинались с обращения к времени года. Китайские писатели ассоциировали каждое время года с соответствующей едой, одеждой и обстановкой. Весь мир жил в темпе и ритме, соответствующим временам года.

Повсюду люди наблюдали за звездами. В средиземноморской Европе восход Ориона и Сириуса на небе обозначал начало сбора винограда. Восход Плеяд возвещал время сбора урожая зерновых и определял время сева. Майя с тревогой следили за движением Венеры, потому что эта планета управляла днями, благоприятными соответственно для начала войны и заключения мира. Мухаммед учил мусульман, что новолуния - это "знаки, обозначающие определенные периоды для людей и паломничества"¹⁵. В Китае астрономы были жизненно важными политическими консультантами, поскольку процветание империи зависело от точного выбора времени проведения императорских обрядов в соответствии с движением звезд, а частью обязанностей императора было наблюдение за небом в поисках признаков небесной "дисгармонии". Ибо в этом мире не было спасения от стихий или избавления от демонов, наполнявших тьму, бури, жару и холод, враждебные пустоши и воды. Охота на ведьм и колдунов была не средневековым пороком, а явлением раннего Нового времени, которое зародилось как крупномасштабное предприятие в большей части Европы в конце XV в. В Риме в 1484 г. папа слышал сообщения о многих мужчинах и женщинах, которые "извращенными словами отрекаются от веры, в которой они были крещены", чтобы "блудодействовать с демонами и причинять вред людям и животным своими заклинаниями, проклятиями и другими дьявольскими искусствами". Вскоре после этого были разработаны правила преследования ведьм ¹⁶.

Природа казалась капризной, а боги - непостижимыми. По слухам, эпидемия чумы, разразившаяся в Каире в 1492 г., за один день унесла жизни двенадцати тысяч человек. Годом позже наводнение уничтожило большую часть армии правителя Дели. Многие евреи, изгнанные из Испании в 1492 г., погибли во время голода в Северной Африке. Инфекции, которые люди Колумба занесли в Новый Свет, привели к почти полному уничтожению непривычных к ним, не имевших иммунитета жителей. По самым скромным подсчетам, в 1492 г. на острове Эспаньола проживало более ста тысяч человек. Поколение спустя в живых осталось только шестнадцать тысяч.

Тем не менее, хотя они и находились во власти природы, люди могли изменить мир, переосмысливая его, стремясь реализовать свои идеи и распространяя их по новым, опоясывающим мир маршрутам, найденным первооткрывателями. Перемены, произошедшие в 1492 г., и их последствия, повлиявшие на формирование мира, являются тому доказательством. Большинство преобразующих инициатив, которые помогли создать современность, в конечном итоге исходили из Китая. Бумага и книгопечатание - ключевые технологии, ускоряющие и распространяющие коммуникации - были китайскими изобретениями. Так же как и порох, без которого мир никогда бы не пережил "военную революцию", положившую начало современной войны, основанной на массированной огневой мощи огромных армий; и традиционный баланс сил, который отдавал оседлые цивилизации на милость врагов, передвигавшихся на лошадях, никогда бы не был изменен. "Пороховые империи", которые превосходили плохо оснащенных врагов по всему раннему современному миру, и современные национальные государства, появившиеся в результате военной революции, просто никогда бы не возникли.

Индустриализация была бы невозможна без доменной печи и использования угля для производства энергии, которые зародились в Китае. Современный капитализм был бы невозможен без бумажных денег - еще одной идеи, которую уроженцы Запада переняли из Китая. Покорение мирового океана зависело от адаптации Западом китайских технологий навигации и судостроения. Научный эмпиризм - великая идея, которую так часто восхваляют европейцы за ее влияние на мир, - в Китае имеет гораздо более долгую историю, чем на Западе. Таким образом, в науке, финансах, торговле, коммуникациях и войне наиболее масштабные из великих революций, которые привели к созданию современного мира, зависели от китайских технологий и идей. Приход западных держав к глобальной гегемонии был результатом длительного заимствования китайских изобретений.

Тем не менее, эффективные методы их использования на практике пришли из Европы, и именно в Европе начались научная, коммерческая, военная и промышленная революции. Подведем итог: этот ошеломляющий переход инициативы - нарушение привычного состояния мира - начался в 1492 году, когда ресурсы Северной и Южной Америки стали доступны жителям Запада, оставаясь при этом недосягаемыми для других конкурирующих или потенциально конкурирующих цивилизаций. В том же году события в Европе и Африке обозначили новые границы между христианским миром и исламом в пользу первого. Эти события были неожиданными, и эта книга отчасти является попыткой их объяснить. Ибо Европа - тогда, так и сейчас - была захолустьем, презираемым или игнорируемым в Индии, исламском мире, Китае и остальной Восточной Азии, и уступала им по богатству, искусству и изобретательности. Подъем Запада, который вначале бросил вызов Востоку, а в конечном счете стал господствовать в мире, начался по-настоящему только в 1492 году. У каждого поколения людей есть своя современность, которая вырастает из всего прошлого. Ни один год сам по себе не знаменовал чью-либо современность. Но для нас 1492 год был особенным. Ключевые особенности мира, в котором мы живем, - то, как власть и богатство, культуры и религии, формы жизни и экосистемы распределены по планете, - впервые стали заметны в исторических документах. Мы все еще пытаемся приспособиться к последствиям.

Примечания

1. L. Pastor, History of the Popes, vol. 5 (St. Louis, B. Herder, 1898), 371.

2. F. Fern"ndez-Armesto, So You Think Yo"re Human? (Oxford: Oxford Univ. Press, 2004), 111.

3. Mark 13:12-26; Matt. 24; Luke 21.

4. Rev. 15:17.

5. Bachiller Palma, Divina retribuci"n sobre la caida de Espa"a, ed. J. M. Escudero de la Pe"a (Madrid: n.p., 1879), 91.

6. C. Varela, ed., Cristobal Col"n: textos y documentos completos (Madrid: Alianza, 1984), 36.

7. G. Ledyard, in The History of Cartography, vol. 2, bk. 2, Cartography in the Traditional East and Southeast Asian Societies, ed. J. B. Harley and D. Woodward (Chicago: Univ. of Chicago Press, 1994), 244-49.

8. Quoted in C. G. Gillespie, Dictionary of Scientific Biography, 16 vols. (New York: Scribner, 1970-80), 11:351.

9. P. Freedman, Out of the East: Spices and the Medieval Imagination (New Haven: Yale Univ. Press, 2008), 3-4.

10. G. J. Samuel, Studies in Tamil Poetry (Madras: Mani Pathippakam, 1978), 62-72.

11. F. B. Pegolotti, La pratica della mercatura, ed. A. Evans (Cambridge, Mass.: Medieval Academy of America, 1936).

12. E. G. Ravenstein, Martin Behaim, His Life and His Globe (London: G. Philip & Son, 1908), 39.

13. Ravenstein, Martin Behaim, His Life and His Globe, 39.

14. D. L. Molinari, "La empresa colombina y el descubrimiento," in R. Levee, ed., Historia de la naci"n argentina, vol. 2 (Buenos Aires: Academia Nacional de la Historia, 1939), 320-27.

15. Quran 2:189.

16. G. L. Burr, The Witch Persecutions (Philadelpia: Univ. of Pennsylvania Press, 1902), 7-10; M. Summers, The Geography of Witchcraft (Whitefish, Mont.: Kessinger Publishing, 2003), 533-36.

Глава 2

"Посвятить Испанию служению Богу"

Исчезновение ислама в Западной Европе

2 января: Гранада переходит под власть христианских завоевателей.

"Король Гранады встал рано... и привел себя в порядок так, как это делают мавры, когда им грозит смертельная опасность. Его мать в отчаянии прижалась к нему. - "Оставьте меня, госпожа, - сказал он. - Мои рыцари ждут меня".

Когда он после восьмимесячной осады выехал навстречу врагу, расположившемуся лагерем у стен своей столицы, на него напала толпа голодающих горожан, сопровождаемая плачущими матерями и орущими младенцами, "крича, что... они больше не могут выносить голод; по этой причине они покинут город и перейдут во вражеский лагерь, позволив захватить город, а всех их - взять в плен и убить. Поэтому он отказался от своей решимости сражаться насмерть и решил попытаться договориться о почетной капитуляции" ¹.

Предположительно, хронист, рассказавший эту впечатляющую, но неправдоподобную историю - с ее рыцарскими нотками и трогательными чувствами - идеализировал ситуацию. На протяжении большей части предыдущих десяти лет войны в Гранаде Абу `Абд Аллах Мухаммад - Мухаммад XI, или "Боабдил", как называли его христиане, - не проявлял образцовой доблести, а полагался на заговоры, компромиссы и ряд тактических союзов, чтобы предотвратить то, что казалось неизбежным разгромом для его владений от гораздо более крупных соседних королевств Кастилии и Арагона.

Гранада уже тогда выглядела анахронизмом - последнее мусульманское государство на северном побережье западного Средиземноморья. Мусульмане потеряли Сицилию тремя столетиями ранее, а к середине XIII в. христианские завоеватели с севера захватили все оставшиеся королевства мавров - как они называли мусульман - на территории нынешних Испании и Португалии. Фердинанд и Изабелла, монархи-соправители Арагона и Кастилии, или, как они предпочитали говорить, "Испании", оправдывали войну религиозной риторикой в письме к папе римскому:

"Мы начали эту войну не из-за стремления получить больший доход, и не из-за желания накопить сокровища. Ибо, если бы мы хотели увеличить наши владения и увеличить наши доходы с гораздо меньшими опасностями, трудом и расходами, мы были бы в состоянии это сделать. Но наше желание служить Богу и наше рвение к святой католической вере побудили нас отложить в сторону наши собственные интересы и пренебречь постоянными трудностями и опасностями, которым подвергает нас это дело. И таким образом, мы можем надеяться, что святая католическая вера будет распространяться, а христианский мир избавится от такой постоянной угрозы, которая стоит здесь, у наших ворот, до тех пор, пока эти неверные из королевства Гранада не будут искоренены и изгнаны из Испании"².

В каком-то смысле то, что они сказали, было правдой, поскольку они могли бы сэкономить на военных расходах и взимать с мавров солидную дань. Но ими двигали другие соображения, более материального характера, чем те, которые они объявили папе римскому. Гранада была богатой страной, но не особенно многолюдной. Несмотря на преувеличенные предположения, приводимые в традиционной литературе, трудно представить, чтобы общая численность населения составляла более трехсот тысяч человек. Но она могла прокормить гораздо больше людей благодаря своим обильным урожаям проса, которое христиане не ели. Продукция гранадской промышленности - шелк, изделия из кожи, оружие, керамика, ювелирные изделия, сухофрукты и орехи, миндаль и оливки - производилась в изобилии, а растущий спрос на шелк в Европе стимулировал экономику. Около десятой части населения проживало в столице, которую обслуживало 130 водяных мельниц, ежедневно перемалывавших просо.

Гранадский эмират представлял собой источник не только доходов, но и патронажа. Многие из дворян, сражавшихся на стороне Фердинанда и Изабеллы в гражданской войне, положившей начало их правлению, все еще не получили должного вознаграждения и испытывали определенное подспудное недовольство. Королевский домен сократился, и монархи не хотели отдавать его и без того чрезмерное могущественным подданным. Города королевств решительно сопротивлялись попыткам присвоить их земли. Захват Гранады решил бы проблемы монархов. По законам правители не имели права отчуждать унаследованное имущество, но могли распоряжаться завоеванными землями по своему усмотрению. По окончанию завоевания Гранады более половины территории эмирата будет распределено между дворянами.

Благодаря экономическому подъему Гранады, в конце XV в. у мавров было больше возможностей противостоять своим христианским соседям и нападать на них, чем когда-либо раньше. Сеньоры соседних земель отреагировали на это со смесью страха и агрессии. Но война была не только вопросом пограничной безопасности или территориальной агрессии. Ее следует рассматривать в контексте борьбы против растущей мощи турок Османской империи, которых испанские монархи считали своими самыми грозными врагами в долгосрочной перспективе. Давление ислама на границы христианского мира усилилось с середины века, когда турки захватили Константинополь. Потеря Константинополя усилила религиозное содержание христианской риторики. Тем временем Османская империя начала масштабное военно-морское наступление, вторглась в Италию и установила отношения с мусульманскими державами в Северной Африке и с самой Гранадой. Фердинанд был не просто правителем большей части христианской Испании. Он также унаследовал более широкие средиземноморские обязанности в качестве короля Сицилии, защитника каталонской торговли в восточном Средиземноморье и Северной Африке и наследника Иерусалимского королевства крестоносцев. Он опасался наступления Османской империи и стремился уничтожить то, что казалось мусульманским плацдармом в Испании.

Тем временем каждая сторона потенциального конфликта из-за Гранады помогала врагам другой. В 1470-х гг. мятежники, спасавшиеся от мести Фердинанда и Изабеллы, укрылись при дворе правителя Гранады Мулая Хасана, в то время как Фердинанд тайно поощрял и вел переговоры с диссидентами в Гранаде. Ведь корона Мулая Хасана тоже была предметом споров. Сомнения в правомерности его восшествия на престол (поскольку правила наследования в Гранаде никогда не были четко определены) тревожили членов его династии. Придворные интриги и заговоры в серале терзали трон, а восстания были обычным явлением.

Наконец, одной из причин конфликта была надежда Фердинанда и Изабеллы, что война отвлечет их дворян от собственных дрязг и принесет внутренний мир в Кастилию. Хотя, по мнению по крайней мере одного хрониста, христиане, заключавшие союзы с маврами, "заслуживали смерти за это", и хотя закон прямо запрещал это, практика была распространена, и частные войны аристократии в регионах, граничащих с Гранадой, усугублялись благодаря экзотической поддержке неверных. Война стала способом заставить испанскую знать сотрудничать против общего врага. Как только начались боевые действия, такие непримиримые противники, как маркиз Кадисский и герцог Медина-Сидония - "мой злейший враг", как называл его Кадис, - объединили свои силы и оказали друг другу поддержку. Секретарь Изабеллы напомнил ей, что Тулл Гостилий, один из легендарных царей Древнего Рима, развязал неспровоцированную войну только для того, чтобы для того, чтобы было чем занять своих воинов. Поход против мавров должен был "продемонстрировать рыцарство королевства"³.

Война подпитывалась религиозной ненавистью и порождала религиозную риторику. Но больше, чем столкновение цивилизаций, крестовый поход или джихад, война напоминала рыцарскую схватку между врагами, которые разделяли одну и ту же светскую культуру. На протяжении всего конфликта, как всегда в средневековых войнах между испанскими королевствами, находились воины, которые переступали религиозные барьеры.

Боевые действия начались как продолжение бизнеса другими средствами. На протяжении большей части XV в. внутренние распри в Гранаде ослабляли эмират и способствовали завоеваниям, но кастильские короли считали, что взимать дань проще и выгоднее. Традиционно Гранада покупала мир, выплачивая дань Кастилии каждые три года. Источники несовершенны, но современники - видимо, преувеличивая - оценивали размер дани в 20-25 процентов от доходов эмира Гранады. Даже если эта цифра была скромнее, система была по своей сути нестабильной, поскольку, чтобы добиться перемирия, кастильцам приходилось совершать вторжения, а гранадцы использовали нарушения мира для проведения собственных ответных набегов. Поэтому возобновление перемирия всегда вызывало серьезную напряженность. Обе стороны назначали арбитров для разрешения споров, возникающих в результате нарушения мира, но этот механизм, похоже, оказался неэффективным. Конфликтные ситуации неоднократно передавались на рассмотрение испанским монархам, которые могли отреагировать только обращениями к королю Гранады; а он, в свою очередь, со стороны мавров, был одним из самых злостных нарушителей перемирия. Мавры, как считал хронист Алонсо де Паленсия, были "более хитроумными в использовании преимуществ перемирия" - под этим он подразумевал, что основная прибыль от набегов приходилась на их сторону.

Мулай Хасан совершил свое величайшее злодеяние в 1478 г., когда он разграбил мурсийский город Сьеса, предав мечу восемьдесят жителей и уведя остальных с собой. Беспомощность Фердинанда и Изабеллы перед лицом такого действия вызывала тревогу. Они не смогли добиться освобождения заложников дипломатическим путем и не могли позволить себе выплатить за них выкуп. Вместо этого тем семьям, которые были слишком бедны, чтобы заплатить эту цену, они разрешили просить милостыню для сбора выкупа и освободили их от уплаты пошлин и налогов на деньги, отправленные в Гранаду для освобождения жителей Сьесы.

Однако к концу 1470-х годов Фердинанд и Изабелла уже не нуждались в мире на мавританском фронте. Война с Португалией и собственная война за престолонаследие в Кастилии прекратились. Оставшиеся не у дел воины перебрались на мавританскую границу, где кастильские дворяне вели частную войну ради наживы. Мулай Хасан пытался пресечь их вторжения, захватив приграничные крепости. Безлунной и тревожной декабрьской ночью 1481 г. он атаковал Захару и другие укрепленные пункты. Христиане оказались не готовы к нападению, которое было уже не просто набегом, а попыткой навсегда захватить цели нападавших. В Захаре нападавшие "ворвались в замок, схватили и убили всех христиан, которых они нашли внутри, кроме командира, которого они заключили в тюрьму. И когда наступил день, они совершили вылазку... взяли в плен сто пятьдесят христианских мужчин, женщин и детей и увели их связанными в Ронду"⁴.

Возможно, Мулай Хасан думал, что ему это сойдет с рук, потому что хозяин этого поселения был одним из противников Изабеллы. Однако испанские монархи отреагировали на нападение с гневом, "как из-за потери этого города и крепости, так и, более того, из-за погибших там христиан... И если мы можем сказать, что находим какой-либо повод для удовольствия в том, что произошло, то только потому, что оно дало нам возможность немедленно привести в исполнение план, который мы задумали и который однажды обязательно осуществится. Ввиду того, что произошло, мы решили объявить войну маврам со всех сторон, и мы надеемся на Бога, что очень скоро не только вернем потерянный город, но и завоюем другие; тем самым Господу Нашему будет сослужена хорошая служба, Его святая вера укрепится, и нам самим будут хорошо служить"⁵.

Эмир Гранады якобы объяснил своим придворным, как христиане будут побеждать их постепенно, словно сворачивая ковер с углов. Этот образ - типичный литературный прием: говорят, что османский султан Мехмет II использовал ту же метафору, чтобы объяснить свою собственную стратегию завоевания Европы несколькими годами ранее. Но она хорошо описывает произошедшее: это была медленная война на истощение, в ходе которой захватчики постепенно завоевывали королевство, продвигаясь с краев к центру, используя внутренние конфликты среди его защитников, чтобы восполнить недостаток собственных сил.

Хотя христианские королевства были намного больше, чем Гранада, и имели возможности мобилизовать гораздо больше людей и кораблей, агрессорам никак не удавалось использовать неравенство в ресурсах в своих интересах так, как следовало бы. В разгар войны военные силы агрессоров насчитывали десять тысяч всадников и пятьдесят тысяч пехотинцев.

Армии такого масштаба было трудно собрать и содержать в полевых условиях, и еще труднее обеспечить их снабжением. В сохранившихся документах красной нитью проходит борьба за деньги, лошадей, людей, осадное снаряжение, оружие и зерно. Диего де Валера, хронист, который был дворецким монархов, советовал королю Фердинанду "есть из глиняной посуды, если это необходимо, переплавлять вашу столовую посуду, продавать свои драгоценности, присваивать серебро монастырей и церквей и даже продавать ваши земли"⁶. Монархи могли просить своих подданных о беспроцентных займах, а иногда и об отсрочке их погашения. В качестве обеспечения суммы, полученной от городских властей Валенсии в 1489 г. - особенно тяжелом году для военного бюджета - Изабелла передала им на хранение золотую корону с бриллиантами и ожерелье, усыпанное драгоценными камнями. Церковь охотно предоставляла субсидии на столь святое предприятие. Папские буллы от ноября 1479 г. разрешали монархам использовать часть средств, вырученных от продажи индульгенций, на военные расходы. Первые победы христиан убедили папу продлить выдачу индульгенций до конца войны. Евреи, освобожденные от военной службы, платили специальный сбор.

В какой-то степени средневековые войны могли окупить себя. Добыча была важным источником финансирования. Пятая часть добычи по закону принадлежала короне, а остальное капитаны делили между собой. Взятие Альхамы, первая христианская вылазка в ходе войны, принесла "несметные богатства в золоте и серебре, жемчуге и шелках, и одеждах из шелка, полосатого шелка, и тафты, и многих видах драгоценных камней, и лошадях, и мулах, и огромного множества зерна, и фураже, и масле, и меде, и миндале, и многих рулонах ткани и упряжи для лошадей"⁷.

За пленников можно было получить выкуп наличными. Размер добычи определял масштаб победы, и Алонсо де Паленсиа не без похвалы сказал о маркизе Кадисском, что он завоевал "больше славы, чем добычи". Только знать и их вассалы служили для получения добычи. Большинство солдат получали жалованье: некоторым из них платили местные жители в тех местах, где они служили в ополчении, другим - непосредственно из королевской казны.

Денег всегда не хватало, и Фердинанд и Изабелла прибегли к дешевой стратегии: разделяй и властвуй. По сути, на протяжении большей части войны испанские монархи, казалось, были сосредоточены не столько на завоевании Гранады, сколько на возведении на трон своего собственного кандидата. Гранадцы сражались друг с другом до изнеможения, а оккупанты, пользуясь этим, зачищали территорию. Самым важным событием на начальном этапе войны стало пленение в 1483 г. Боабдила, который тогда был всего лишь мятежным мавританским принцем. Он был игрушкой в политике сераля. Его мать, отвергнутая королем, разжигала его оппозицию. Поначалу его поддерживали некоторые придворные группировки, но по мере обострения напряженности и неудач в войне его поддержка распространилась шире. Конфликт, который, как надеялся Мулай Хасан, укрепит его власть, закончился ее подрывом. Сочетание дворцового переворота и народного восстания вынудило Мулай Хасана бежать в Малагу, а Боабдилу позволило занять его место в Гранаде. Но триумф выскочки был недолгим. Междоусобица ослабила мавров. Боабдил оказался неумелым полководцем и попал в руки христиан после неудачного сражения при Лусене.

Христиане называли Боабдила "молодым королем" из-за его девятнадцатилетнего возраста и "Боабдилом малым" из-за его маленького роста. Его простодушие соответствовало его молодости и росту. Он не обладал достаточными способностями для того, чтобы договориться о собственном освобождении, а принятые им условия обернулись катастрофой для Гранады. Он вернул себе личную свободу и заручился помощью Фердинанда в своем стремлении вернуть себе трон. Взамен он принес ему вассальную присягу. Само по себе это, возможно, не было большим бедствием, поскольку Гранада всегда была зависимым королевством. Но Боабдил, похоже, совершил ошибку, поверив риторике Фердинанда. Фердинанд не желал мириться с продолжением существования Гранадского эмирата ни на каких условиях, кроме как в качестве временной меры. Освобождение Боабдила было всего лишь стратегией, направленной на разжигание гражданской войны в Гранаде и подрыв могущества королевства. Испанский король склонил Боабдила к вынужденному сотрудничеству в том, что сам Фердинанд называл "разделением и гибелью Гранадского королевства".

Отец Боабдила сопротивлялся. То же самое сделал и его дядя, Абу Абдаллах Мухаммад, известный как эль-Загаль, в пользу которого Хасан отрекся от престола, в то время как христиане продолжали продвигаться вперед под прикрытием мавританской гражданской войны. Боабдил во второй раз попал в руки Фердинанда и согласился на еще более жесткие условия, пообещав уступить Гранаду Кастилии и сохранить только город Гуадикс и его окрестности в качестве номинально независимого королевства. Гранадская правящая семья, похоже, замкнулась в себе, ссорясь из-за наследства, которое больше не стоило защищать. Трудно поверить, что Боабдил когда-либо намеревался соблюдать соглашение или что Фердинанд мог предложить его по какой-либо причине, кроме как для продления гражданской войны в Гранаде.

Для захватчиков самым важным успехом последующих кампаний стал захват Малаги в 1487 г. Это достижение дорого обошлось. Как сетовал Андрес де Бернальдес, священник и хронист: " Сборщики налогов притесняли местных жителей из-за расходов, связанных с этой осадой". Награды были значительными. Армии Кастилии, находившиеся в зоне боевых действий, могли снабжаться по морю. Потеря порта помешала гранадцам поддерживать связь со своими единоверцами через море. К этому времени вся западная часть эмирата оказалась в руках захватчиков.

Даже перед лицом наступления Фердинанда мавры не смогли покончить со своими внутренними разногласиями. Но частичное поражение, которое Боабдил нанес Эль-Загалю, и его возвращение в Гранаду с помощью христиан парадоксальным образом усилили сопротивление мавров, хотя Боабдил был слабее характером и находился во глве более слабой партии. Как только Гранада оказалась в его власти, он счел невозможным соблюдать договор с Фердинандом и передать город в руки христиан. Да и не в его интересах было делать это после того, как эль-Загаль выбыл из борьбы.

К 1490 г. от эмирата не осталось ничего, кроме самого города Гранады, занимавшего, по общему мнению, неприступную позицию, но весьма уязвимого для истощения в результате осады. Однако на каждом этапе война, казалось, длилась дольше, чем ожидали монархи. В январе 1491 г. они назначили крайним сроком для своего окончательного триумфального вступления в Гранаду конец марта, но осада началась всерьез только в апреле. В конце года они все еще находились в своем импровизированном лагере неподалеку от города. Тем временем защитники Гранады совершили множество успешных вылазок, захватив скот и повозки с зерном, а осаждающие пережили немало злоключений. Сотни палаток в их лагере сгорели во время пожара в июле, когда пламя свечи в шатре королевы перекинулось на развевающуюся занавеску. Монархам пришлось спешно покинуть свой роскошный шатер.

Воинственные настроения жителей города ограничили свободу действий Боабдила. Жестокость, с которой они выступали против христиан, определяла его политику. Его усилия, ранее направленные в пользу испанцев, теперь были направлены на защиту Гранады. Снабжать город продовольствием не было никакой возможности, и к последнему этапу войны он был до отказа переполнен беженцами. Тем не менее, даже в последние месяцы 1491 г., когда осаждающие сомкнули кольцо осады вокруг стен Гранады и Боабдил решил капитулировать, непоколебимый настрой защитников задержал сдачу. Последний внешний редут пал 22 декабря. Испанские войска вошли в цитадель ночью накануне капитуляции, чтобы избежать "слишком большого волнения", то есть ненужного кровопролития, которое в противном случае могло бы вызвать отчаянное последнее сопротивление. Действительно ли Боабдил сказал Фердинанду, вручая ему ключи от Альгамбры 2 января 1492 г.: "Бог, должно быть, очень любит тебя, ибо это ключи от его рая"? ⁸

"Это прекращение бедствий Испании!" - воскликнул Петр Мартир Ангиерский, которого Фердинанд и Изабелла держали при своем дворе для ведения хроники их правления. "Наступит ли когда-нибудь эпоха, столь неблагодарная, - вторил Алонсо Ортис, местный гуманист, - когда вам не будут воздавать вечной благодарности?" Очевидец падения города назвал этот день "самым выдающимся и благословенным в истории Испании". По словам хрониста из Страны Басков, эта победа "спасла Испанию, а на самом деле и всю Европу"⁹. В Риме по всему городу горели праздничные костры, которые, несмотря на дождь, оживляли город. По приказу папы горожане чисто подметали улицы. Когда забрезжил рассвет, колокол на вершине Капитолийского холма в Риме начал звонить двойными ударами - звук, который никогда не раздавался иначе, кроме как в годовщину папской коронации или в день празднования Успения Богородицы в августе. Но было холодное и дождливое утро начала февраля 1492 г., когда стало известно о падении Гранады. Столь же не по сезону праздничные корриды вызвали в тот день такой энтузиазм, что многие граждане были забоданы насмерть еще до того, как быков выпустили на волю. Проводились скачки - отдельно для "стариков и юношей, мальчиков, евреев, ослов и буйволов". Был возведен имитационный замок, который должны были символически штурмовать мнимые нападавшие, но церемонию пришлось отложить из-за дождя. Папа Иннокентий VIII, уже настолько старый и немощный, что его окружение постоянно опасалось за его жизнь, решил отслужить мессу в больнице при церкви Св. Иакова Старшего, покровителя Испании. Там к нему присоединилась процессия духовенства из церкви Св. Петра, сопровождаемая такой неудержимо шумной толпой, что ему пришлось отложить свою проповедь из-за шума, который она производила ¹⁰. Папа назвал коронованных завоевателей "атлетами Христа" и даровал им новый титул, который с тех пор носили правители Испании - "католических монархов". Радость, вызванная в Риме, нашла отклик во всем христианском мире.

Однако каждый этап завоевания приносил Фердинанду и Изабелле новые проблемы: судьба покоренного населения; отчуждение, заселение и эксплуатация земель; управление горожами и сбор налогов с их жителей; безопасность побережья; ассимиляция противоречащих правовых систем и управление ими; а также трудности, возникающие из-за религиозных различий. Все эти проблемы обострились во время переговоров о сдаче города Гранада. Гранадские переговорщики предложили, чтобы жителям были даны гарантии "безопасности и защиты их личностей и имущества", за исключением рабов-христиан. Они должны были сохранить свои дома и поместья, а король и королева будут "уважать их и относиться как к своим подданным и вассалам". Мусульмане будут иметь право продолжать исповедовать ислам, даже если они когда-то были христианами, и сохранить свои мечети, школы и благотворительные учреждения. Матери, принявшие христианство, должны были отказаться от приданого, полученного от своих родителей или мужей, и лишиться права опеки над своими детьми. Местные купцы Гранады должны были получить свободный доступ к рынкам в любой точке Кастилии. Граждане, желавшие переселиться в мусульманские земли, могли сохранить свое имущество или продать его по справедливой цене, а вырученные средства вывезти из королевства. Все эти положения должны были применяться как к евреям, так и к мусульманам.

Как ни удивительно, но монархи приняли все эти условия - на первый взгляд, это был необычный отход от традиций, заложенных прежними кастильскими завоеваниями. За исключением королевства Мурсия, расположенного к востоку от Гранады, кастильские завоеватели всегда изгоняли мусульман с завоеванных ими земель. По сути, это означало слом всей существующей экономической системы и введение новой модели эксплуатации, как правило, основанной на скотоводстве и других видах деятельности, осуществимых при небольшом количестве новых колонистов. Первоначально соглашение, заключенное с Гранадой, больше напоминало традицию, установленную короной Арагона в Валенсии и на Балеарских островах, где завоеватели делали все возможное для обеспечения экономической преемственности именно потому, что им не хватало рабочей силы для замены существующего населения. Мусульмане были слишком многочисленны и слишком полезны. В королевстве Валенсия управление сельскохозяйственными поместьями зависело от труда крестьян-мусульман, которые оставались основой региональной экономики на протяжении более ста лет. Гранада, однако, не была похожа на Валенсию. Она могла бы процветать даже без мусульманского населения, судьба которого, несмотря на благоприятные условия капитуляции, оставалась неопределенной.

По условиям капитуляции Гранады мавры, как подданные и вассалы монархов, не только могли остаться в стране для поддержания экономики, но и несли военную повинность. Фердинанд и Изабелла даже попытались организовать их для охраны побережья от вторжения, но эта часть их политики была чрезмерно оптимистичной. Если бы в Испанию вторглись магрибцы или турки, большинство христиан не сомневались в том, на чьей стороне окажутся побежденные мавры. Как писал кардинал Сиснерос во время своего пребывания в Гранаде: "Поскольку на побережье, которое находится так близко к Африке, живут мавры, и поскольку они столь многочисленны, они могут стать большим источником вреда, если бы времена изменились".

Поначалу казалось, что завоеватели стремились действовать добросовестно. Фердинанд, несмотря на свое нежелание иметь больше мусульманских подданных, действовал так, как будто понимал, что стремление к созданию полностью христианской Испании, "поставленной на службу Богу", неосуществимо. Губернатор и архиепископ Гранады разделили власть с мусульманскими "компаньонами", и какое-то время их сотрудничество способствовало поддержанию мира. Среди компаньонов были самые разные люди - от уважаемых имамов, таких как Али Сармьенто, которому, по слухам, было сто лет и который был несметно богат, до сомнительных капиталистов, таких как аль-Фистели, ростовщик, который служил новому режиму в качестве сборщика налогов. В 1497 г. Испания предоставила убежище маврам, изгнанным из Португалии. Таким образом, изгнание еще не было неизбежным.

И все же, если бы монархи выполнили условия сделки, которую они заключили при падении города, это было бы благородно, но в то же время и невероятно. Фердинанд, как мы видели, заявил в переписке с папой о своем намерении изгнать мусульман еще до начала войны. В 1481 г. он писал в аналогичных выражениях своему представителю на северо-западе Испании: "Теперь мы с величайшим рвением намерены приложить все силы к тому, чтобы настало время, когда мы завоюем это королевство Гранада, изгоним из всей Испании врагов католической веры и посвятим Испанию служению Богу"¹¹. Большая часть завоеванного населения не доверяла монархам. Многие немедленно воспользовались положением условий капитуляции, которое гарантировало эмигрантам право отъезда и предусматривало бесплатную посадку на корабли. Из Гранады начался отток беженцев. Боабдил, дальнейшее присутствие которого в Испании явно становилось нежелательным для монархов, уехал со свитой в 1130 человек в октябре 1493 г.

Действительно, политика умиротворения побежденных мавров, пока она продолжалась, была второстепенной по сравнению с главной целью монархов - побудить их к миграции. Последнее давало дополнительные преимущества, заключавшиеся в уменьшении потенциально враждебной концентрации населения и освобождении земель для переселения христиан. Жители укрепленных городов не были защищены условиями, о которых договорились с представителями города Гранада. Им пришлось уехать. Их земли были конфискованы. Многие бежали в Африку.

В конце концов Фердинанд и Изабелла отказались от политики поощрения эмиграции в пользу изгнания. В 1498 г. городские власти разделили город на две зоны: христианскую и мусульманскую - верный признак роста напряженности. Между 1499 и 1501 годами настроения монархов изменились, поскольку среди мавров нарастали волнения и восстания, и большинство из них проявило явное безразличие к возможности обращения в христианство. Судьба бывших христиан спровоцировала насилие, когда инквизиция заявила о своем праве судить их. Их было всего триста, но они имели непропорционально большое значение: "отступники" для христиан, символы религиозной свободы для мавров. Мусульмане, принявшие христианство, были освобождены от преследования инквизиции на сорок лет. Новый архиепископ Гранады Эрнандо де Талавера добился для них этой уступки, отчасти потому, что он не любил инквизицию и не доверял ей, а отчасти потому, что понимал, что новообращенным нужно время, чтобы приспособиться к своей новой вере. Однако отступники относились к особой категории. Было трудно противостоять инквизиции. В 1499 г. Фердинанд и Изабелла послали примаса Испании кардинала Сиснероса разобраться в этой проблеме.

Можно было ожидать, что Сиснерос займет сочувственную позицию. Он был поклонником и, вероятно, практиком мистицизма. Он был большим покровителем гуманистического образования. Его репутация ученого, благочестивого, рассудительного и дипломатического человека была непревзойденной. Однако в то время как Талавера и губернатор Гранады, граф Тендилья, пытались убедить бывших христиан вернуться обратно в лоно Церкви, Сиснерос стремился подкупить или оказать на них давление, чтобы они обратились в христианство. Он приостановил преподавание на арабском языке. Он также воспользовался лазейкой в условиях капитуляции Гранады, допрашивая жён мусульман, бывших ранее христианками, и их детей, чтобы выяснить, хотят ли они вернуться к своей прежней вере. Он заявил, что не хочет их принуждать: это противоречило каноническому праву. Их реакция на давление зависела от них самых. Но грань между принуждением и силой была размыта, и методы Сиснероса казались мусульманам в целом насильственными по своей сути и, следовательно, нарушающими условия капитуляции Гранады. Ситуация была изложена в докладе, составленном для монархов. "Поскольку этим делом могла заинтересоваться инквизиция, - говорится в докладе Сиснероса, - он думал, что он сможет найти какой-нибудь способ заставить их признать свою вину и вернуться в нашу веру, чтобы, возможно, некоторые из мавров обратились... и нашему Господь было угодно, чтобы благодаря проповеди архиепископа и его дарам некоторые из мавров действительно обратились в христианство... Поскольку на ренегатов оказывалось небольшое давление, чтобы заставить их признать свои ошибки и обратиться в нашу веру, как это разрешено законом, а также потому, что люди архиепископа обращали сыновей и дочерей ренегатов в нежном возрасте, как это разрешено законом, мавры..., решив, что со всеми ними произойдет то же самое, взбунтовались и убили судебного исполнителя, который отправился арестовать одного из них, поэтому они восстали, забаррикадировали улицы, извлекли из тайников спрятанное оружие, сделали себе новое и оказали решительное сопротивление"¹².

Первый бунт вспыхнул, когда женщина, схваченная инквизиторами, позвала на помощь. Мятежники отступили, повинуясь приказу архиепископа Талаверы, но Сиснерос выдвинул новое условие: они должны были принять крещение или покинуть город. Это был пример непропорционального влияния, которым обладает человек, оказавшийся в нужном месте в нужное время; импровизированное решение, на которое были вынуждены пойти политики вопреки своему желанию. Пятьдесят или шестьдесят тысяч человек, если верить утверждениям пропагандистов Сиснероса, были приняты в лоно Церкви.

После разрушения их культуры в результате крупномасштабной эмиграции и обращения в другую веру, последовавших за завоеванием, новый поворот событий напугал некоторых мусульман и заставил их восстать. В набегах приняли участие берберские отряды. За пределами города Гранада масштабы восстания были огромными. Хронисты оценивали количество войск, необходимых для его подавления, в девяносто пять тысяч человек. Командование принял сам король. Зверства множились. Когда мятежные деревни отказались подчиниться условиям, которые теперь всегда включали требование принять христианство, их подвергали обстрелам из пушек, заставляя подчиниться, а защитников порабощали. В Андараксе христиане казнили три тысячи пленных повстанцев и взорвали мечеть, в которой нашли убежище сотни женщин и детей. Повстанцы, в свою очередь, жестоко расправлялись со всеми членами своих общин, кто не присоединялся к ним. Один из выживших просителей пожаловался монархам на то, что повстанцы сожгли его дом и зернохранилище, увели его жену и дочь и угнали скот.

Монархи, все еще опасавшиеся сговора с турками, встревожились, когда повстанцы обратились к османам за помощью. В 1502 г., после ряда мер, ограничивших свободу передвижения мусульман, те, кто отказался от крещения, были изгнаны из Кастилии, включая Гранаду. В знак признания того факта, что экономика Валенсии зависела от рабочих рук мусульман, им разрешили остаться на землях короны Арагона. Условия капитуляции повстанцев показывают, чт в действительности означало обращение в христианскую веру. Хотя монархи обещали, что бывшие мусульмане будут иметь духовенство, которое будет обучать их христианству, доктрина почти не распространялась: скорее, победители требовали модифицированной формы культурного преобразования, в которой побежденные подчинялись тому, что сегодня назвали бы "интеграцией". Их прежние преступления были прощены. Они могли носить свою традиционную одежду, "до тех пор, пока она не износится". У них могли быть свои мясники, но забой скота приходилось делать на кастильский манер. Они могли регистрировать юридические сделки на арабском языке, но в судах применялись только законы Кастилии. Они могли продолжать пользоваться банями. Они должны были платить только христианские налоги, но по особой - фактически карательной - ставке, в три раза превышающей ставку "старых христиан". Они должны были продолжать выплачивать благотворительные пожертвования, но уже не на содержание мечетей и исламских школ: ремонт дорог, оказание помощи бедным и выкуп пленных должны были стать единственными разрешенными целями. Прошлое будет предано забвению, а называть кого-либо "мавром" или "ренегатом" станет оскорблением ¹³.

Завоевание Гранады и его последствия изменили облик Европы на полтысячелетия. За пределами османских завоеваний, в Европе никогда не возникало ни одного государства, управляемого мусульманами. До создания суверенной Албании в 1925 г. не было государства с мусульманским большинством. Стало возможным утверждать - хотя, быть может, и неубедительно, - что культура Европы, если таковая существует, является христианской. Привычка отождествлять Европу с христианским миром практически не подвергалась сомнению до конца ХХ века. Только тогда, с крупномасштабной мусульманской миграцией и появлением в Боснии еще одного европейского государства с мусульманским большинством, европейцам пришлось пересмотреть свое представление о себе, чтобы принять во внимание вклад мусульман в создание Европы.

Однако события 1492 года не внесли большого вклада в создание современных политических институтов. Испания не стала современным государством ни в одном из обычно предполагаемых способов: она не была ни единой, ни централизованной, не подчинялась абсолютному правлению, и уж тем более не была бюрократической или "буржуазной". Только в одном отношении Фердинанд и Изабелла практиковали новую технику управления: они использовали печатный станок для более быстрого и эффективного распространения своих приказов по своим владениям. В остальном они управляли типично хаотическим, неоднородным средневековым государством, в котором монархи делили власть с "сословиями" - Церковью, дворянством и городами.

Монархи были "естественными властителями" над своим народом. Их власть была подобна власти головы над членами человеческого тела, а все знали, что человеческое тело - это микрокосм Вселенной. Природа представляла собой иерархию: даже самое поверхностное рассмотрение различных существ и природных явлений делало это очевидным. В церковных витражах изображались ступени творения, от небес до растений и существ под ногами Адама, где всему было свое место и все находилось на своем месте. Священное писание и традиции мистического богословия изображали сходные отношения между Богом и различными чинами ангелов. То же самое, естественно, было характерно и для человеческих отношений.

Хотя Арагон и Кастилия оставались отдельными государствами, монархия Фердинанда и Изабеллы обрела новое и возвышенное достоинство благодаря союзу монархов. "Вы будете владеть монархией всей Испании, - заверил короля Диего де Валера, - и восстановите империю готов, откуда вы родом"¹⁴. Готы, которых имел в виду Валера, были последними правителями государства, охватывающего весь - или почти весь - Пиренейский полуостров еще в VI и VII вв. Но Фердинанд и Изабелла не смогли воссоздать государство на всем полуострове и, вероятно, даже не думали о том, чтобы попытаться сделать это. Даже их личный союз был экстренной мерой - политическим решением, импровизированным для решения временных проблем.

Тот факт, что Изабелла была женщиной, создавал некоторые проблемы. До середины XVI в., когда Фаллопио вскрыл женские тела и увидел, как они на самом деле устроены, медицинская наука считала женщин неполноценными мужчинами - неудачной работой природы. Изабелле нужно было, чтобы Фердинанд был рядом с ней для расчетливой демонстрации ее достоинств. Более того, более ранние королевы в истории Кастилии подвергались осуждению как несостоятельные правительницы. Образ Евы - подверженной соблазнам, непостоянной, своенравной и отчасти неразумной - преследовал женщин и заставлял считать их непригодными для правления. Среди произведений, предназначенных в назидание юной Изабелле, были впервые напечатанная в 1481 г. книга Хуана де Мены "Laberinto de Fortuna" ("Лабиринт фортуны" (исп.)), в которой подчеркивалась важность женской самодисциплины для поддержания порядка в доме и королевстве, и книга Мартина де Кордовы "Jard"n de nobles doncellas" ("Сад благородных девиц" (исп.)), в которой были представлены образцы женских добродетелей. Помимо сексуального кокетства, Изабелла стала объектом женоненавистнической порнографии. В книге "Карачикомедиа", вышедшей, вероятно, через несколько лет после ее смерти, ее откровенно сравнивают со шлюхами и распутницами ¹⁵.

Противоречивые притязания монархов усугубляли ситуацию. Соперничество явно прослеживается в строках обращения Изабеллы, произнесенного на конференции в 1475 г., в котором разрешались их разногласия по поводу того, как они будут делить власть: "Мой господин, ...там, где существует согласие, которое, по милости Божьей, должно существовать между вами и мной, не может быть споров". Подразумевается, что соответствие отсутствовало и спор был очевиден. В обмен на паритет власти с Изабеллой при ее жизни Фердинанду пришлось отказаться от собственных претензий на престол в пользу потомства от жены. Изабелла назначила его своим "прокуратором" в Кастилии, наделенным полномочиями действовать от ее имени. Он провозгласил ее "соправительницей, губернатором и генеральным администратором в королевствах Арагонской Короны... как в нашем присутствии, так и в наше отсутствие"¹⁶.

Образ единства скрывал трещины в союзе монархов. Почти все документы их правления издавались совместно от имени обоих монархов, даже когда присутствовал только один из них. О них говорили, что они "любимцы друг друга", "два тела, управляемые одним духом", "имеющие один разум". Это было равенство Твидлдама и Твидлди (персонажи книги "Алиса в Зазеркалье" Л.Кэрролла; в западной культуре часто используется для обозначения двух неразличимо похожих людей. - Aspar). Чтобы замаскировать их разногласия, их пропаганда демонстрировала взаимную любовь. Любовные узлы, ярмо и стрелы были их излюбленными декоративными мотивами. Супружеское ярмо связало стрелы Купидона. Изображения монархов, обменивающихся довольно официальными поцелуями, украшали презентационные экземпляры королевских указов ¹⁷.

Были ли король и королева влюблены друг в друга? Их биографы, похоже, не могут ответить на этот глупый вопрос. Кокетство, с помощью которого она поощряла придворных поэтов, было частью арсенала Изабеллы. Неприязнь Фердинанда к ее фаворитам хорошо известна, и Изабелла в ответ удаляла любовниц своего мужа от двора. "Она любила так, - сказал один из придворных гуманистов, - так заботливо и ревниво, что, если она чувствовала, что он смотрит на какую-либо придворную даму взглядом, в котором сквозит желание, она очень осторожно находила пути и средства, чтобы убрать эту особу из своего окружения"¹⁸. Однако, согласно тому же источнику, преследуя пассий своего мужа, она желала скорее защитить свою собственную "честь и выгоду", чем получить любовное удовлетворение. В качестве доказательства её привязанности к мужу часто приводят письмо, написанное ею своему духовнику, в котором описывается спасение Фердинанда от покушения в Барселоне в декабре 1492 г., но этот инцидент раскрывает, что Изабелла питала более глубокие чувства, чем любовь. Маньяк с ножом, "давно помешанный и сошедший с ума", как заметил очевидец, воспользовался одной из регулярных пятничных аудиенций, на которых просителям разрешалось лично встретиться с монархом. На первый взгляд, чувства, высказанные королевой в тот момент, казались достойными восхищения и исполненными любви и бескорыстия. "Рана была такой большой, - писала она, - так говорит доктор Гваделупе, потому что у меня не хватило духу взглянуть на нее - настолько широкой и глубокой, что ее глубина превышала длину четырех пальцев, а ширина такова, что мое сердце трепещет, когда я пишу об этом... и это было одним из огорчений, которые я испытала, когда увидела, как страдает король, не заслужив той жертвы, которую он, казалось, принес ради меня, - это совершенно уничтожило меня".

Однако, несмотря на все свои проявления нежности к супругу, Изабелла, очевидно, больше всего горевала и боялась за себя. Она старалась показать, что ее горе сильнее, чем горе ее мужа. Профессиональный придворный льстец Алонсо Ортис сказал ей, что ее страдания "казались более сильными, чем страдания короля". Она поздравила себя с тем, что убедила потенциального убийцу исповедаться и тем самым спасла его душу. И большую часть своего письма к духовнику она посвятила размышлениям о собственной неготовности к смерти. Тяжелое положение Фердинанда убедило ее, "что монархи могут умереть от любого внезапного несчастья, как и другие люди, и это достаточная причина, чтобы всегда быть готовой умереть достойно". Далее она попросила своего духовника составить список всех совершенных ею грехов, в том числе, в особенности, тех обетов, которые она нарушила в погоне за властью ¹⁹.

Возможно, взаимная привязанность монархов, в конечном итоге оказалась искренней, но начиналась она как притворство. Язык любви, которым король и королева обменивались на публике, имел мало общего с реальными чувствами и гораздо больше - с куртуазным духом, из-за которого стиль правления монархов казался далеким от современности: культом рыцарства, который, вероятно, был ближе всего к идеологии. Мысленный образ рая Изабеллы наводит на размышления. Она представляла его чем-то вроде королевского двора, где живут образцы рыцарской добродетели. Возможно, рыцарство не могло сделать людей столь хорошими, как предполагалось. Однако оно позволяло выигрывать войны. Гранада пала, как сказал венецианский посол, в "прекрасной войне... Среди присутствующих не было ни одного сеньора, который не был бы влюблен в какую-нибудь даму", которые "часто вручали воинам их оружие... с просьбой, чтобы они проявили свою любовь делами". Королева Кастилии умерла, вознося молитвы архангелу Михаилу как "князю ангельского рыцарства"²⁰.

Чтобы понять, насколько важно было рыцарство, лучшим показателем является частота и интенсивность проведения рыцарских турниров. (Рыцарский турнир был величайшим рыцарским обрядом - видом спорта непревзойденного благородства, который предоставлял множество возможностей для политической спекуляции.) В апреле 1475 г., в разгар войны с Португалией, монархи устроили турнир в Вальядолиде, который местная хроника назвала "самым великолепным из когда-либо виденных, по словам людей, за последние пятьдесят с лишним лет". Хозяин и распорядитель турнира, герцог Альба, проявил настоящую доблесть. Он "упал с коня, готовясь рискнуть жизнью в бою, и онемел, не мог говорить, и разбил голову, и у него пошла кровь. Но он все равно вышел вооруженным и дважды участвовал в поединке". Король изобразил на своем щите девиз, который гласил: "Подобно наковальне, я страдаю беззвучно, пока я существую". Однако секретарь короля поделился основной целью собрания самых влиятельных сторонников монархов: они должны были знать, кто с ними, а кто против них. По словам Алонсо де Паленсии, у магнатов были свои планы: они намеревались воспользоваться случаем, чтобы отвлечь Фердинанда от государственных дел и склонить его к расходам и уступкам.

Не вся знать соблюдала нормы рыцарского поведения. Один из самых варварских случаев, зарегистрированных в истории, касался дона Фернандо де Веласко, брата самого высокопоставленного придворного в королевстве, который сжег заживо нескольких мужланов, которые в пьяном виде приняли его за еврея-сборщика налогов и соответственно оскорбили его. На последующие жалобы король ответил, что он сожалеет о смерти несчастных, которые не были предварительно приговорены к ней судом, но что Веласко поступил благородно, потребовав удовлетворения за насилие, которое они совершили против него.

Во многих университетах Кастилии стали появляться отпрыски знати. Образование, как и оружие, давало дворянский статус. "Мне достаточно моего происхождения, / Чтобы жить без дорогих вещей" - таков был девиз Алонсо Манрике, но он был опытным поэтом. С расширением вкусов возрос интерес к накоплению богатства. Адмирал Кастилии (чей титул был наследственным достоинством, а не военно-морской должностью) получил от короны монополию на производство красителей, хотя и нанял агента, который управлял ею от его имени: богатого генуэзского купца, обосновавшегося в Севилье, Франсиско да Ривароло, который был одним из финансовых спонсоров Колумба. Герцоги Мединасели, находившиеся в авангарде борьбы против Гранады, имели собственный торговый флот, а также завод по добыче и переработке тунца. Их соседи и соперники, герцоги Медина-Сидония, вложили значительные средства в другую развивающуюся отрасль того времени - производство сахара. Все дворяне должны были быть хорошими управляющими поместьями, чтобы не отставать от инфляции, которая начинала становиться нормальной чертой экономической жизни. Мединасели умело увеличивали свои доходы за счет натуральных сборов и сеньориальных налогов, а книги учета монашеских и духовных владений показывают, как они увеличивали доходы, чтобы соответствовать растущим расходам.

Некоторые авторы ставили под сомнение истинную природу благородства, указывая под влиянием Аристотеля и его комментаторов, чьи труды были легко доступны в каждой серьезной библиотеке, что благородство заключается в развитии добродетелей. "Бог создал людей, а не родословную" - такова была тема произведений Гомеса Манрике, рыцаря, поэта, воина, сражавшегося с маврами, и близкого придворного короля и королевы. Это не означало, что все люди были равны в социальном отношении, но что даже люди скромного происхождения могли подняться к высотам власти, если обладали необходимыми достоинствами. Король мог облагородить тех, кто этого заслуживал. Заслуги, за которые можно получить дворянство, могут быть интеллектуальными. "Я знаю, - заявил Диего де Валера, - как служить своему государю, используя не только силу своего тела, но и силу своего ума и интеллекта". "Трактат о рыцарском совершенстве" Алонсо де Паленсии олицетворяет практику рыцарства, когда испанский дворянин отправляется на поиски Дамы Благоразумия, и, в конце концов, встречает ее в Италии, на родине гуманизма.

Эти изменения в дворянском поведении и языке не следует принимать за "буржуазную революцию". Хотя дворяне и расправили свои крылья в экономическом и культурном плане, они остались верны традициям своего класса, добродетелью которого была доблесть, а стремлением - власть. Как писал секретарь Изабеллы магнату, раненному в битве с маврами: "Положение, которое ты занимаешь в рыцарском ордене, обязывает тебя подвергаться большему количеству опасностей, чем простых людей, точно так же, как ты заслуживаешь большего почета, чем они, потому что если бы у тебя было не больше мужества, чем у остальных, перед лицом таких невзгод, тогда мы все должны быть равны"²¹.

Из-за обязанности двора производить впечатление, показуха и пышность были важной частью повседневной жизни двора. Монархи научились у Бургундии и у северных художников, которых они нанимали при дворе, важности богатых и впечатляющих представлений в государственных делах и полезности зрелищ, которые символически подчеркивали превосходство короля. Множество наблюдателей подробно описывали наряды, которые монархи носили по каждому поводу, потому что каждая золотая стежка имела значение. Изабелла чувствовала себя виноватой из-за роскоши своего наряда и любила подчеркивать его относительную простоту. "На мне было только простое шелковое платье с тремя золотыми лентами по подолу", - как-то раз пожаловалась она в письме своему духовнику. Ее показная строгость никого не обманула.

Больше всего средств она тратила на одежду и обстановку. Огромное количество черного бархата использовалось для траурных нарядов, поскольку смерть была частым гостем в семье и при дворе. Драгоценности, особенно те, которые имели священное значение, занимали важное место. С 1488 г. часовня Изабеллы, должно быть, представляла собой настоящую сокровищницу золотых крестов, инкрустированных драгоценными камнями, бриллиантами и рубинами. Политические расходы нашли отражение в этих сокровенных бухгалтерских книгах. Когда Гранада была завоевана, Изабелла внесла свой вклад в кампанию по насильственному приобщению мавров к христианской культуре, предоставив им деньги на то, чтобы они могли переодеться по кастильской моде. Когда в 1488 г. сын эмира Гранады попал в плен, она снабдила его подходящей одеждой. Она дарила щедрые подарки - по сути, взятки - иностранным послам. Она заплатила за восстановление стен города Антекера. И семь из этих рулонов черного бархата достались гонцу, который принес известие о том, что Фердинанд захватил мавританский город Лоха в 1486 г.

Наряду с расходами такого рода можно найти записи о покупке сладостей для детей, оплате труда учителей, обучавших их латыни, и содержании художника, который писал их портреты. Монархи любили отмечать Рождество в кругу семьи. Они заранее запасались айвовым желе и покупали подарки, чтобы обменяться ими в конце праздника. В 1492 г. они подарили своим дочерям раскрашенных кукол со сменными блузками и юбками. Принц Хуан, который, будучи ребенком мужского пола и наследником престола, должен был быть выше подобных вещей, получил вышитый кошелек и четыре дюжины рулонов тонкого шелка. В целом для всей семьи король дополнил рождественские сладости большим количеством лимонного варенья.

Что касается правительства, самой важной чертой придворной жизни была мобильность. Монархи правили не так, как это делали более поздние испанские короли, из постоянной центральной столицы, а вели странствующий образ жизни, пересекая страну от города к городу, водя за собой двор, как зверинец на поводке. Они были самыми много путешествующими правителями Испании, побывав в тех частях королевства, которые десятилетиями не видели своего монарха. Некоторые области посещались чаще, чем другие, в зависимости от их важности. Большую часть времени они проводили в сердце Старой Кастилии, между центральными горными хребтами и рекой Дуэро, но часто посещали Новую Кастилию и Андалусию. Когда дела в Португалии шли хорошо, они ездили в Эстремадуру и совершали экскурсии в Арагон и Каталонию. Таким образом, не только поддерживались контакты монархов со своими подданными и их личная роль в управлении государством, но и распределялись обременительные расходы по приему двора, которые ложились на места, где проживал двор, или на сеньоров, выступавших в качестве хозяев. Однако им пришлось оплачивать расходы по перевозке собственного громоздкого и красочного каравана. Багаж, который Изабелла брала с собой, куда бы она ни отправлялась, занимал шестьдесят две повозки.

Фердинанд и его жена были явно несовременными монархами. Они непреднамеренно способствовали появлению современного мира, поскольку приспосабливались к чрезвычайным ситуациям и возвращались к традициям. Их завоевания и "чистки", как мы теперь говорим, ненавистных меньшинств были слишком жестокими, чтобы их можно было назвать христианскими, но они были религиозными. Монархи использовали религиозные различия для идентификации врагов, а религиозную риторику - для оправдания своих кампаний. Они правили во времена агрессивного религиозного пыла, вызванного тревожными территориальными завоеваниями ислама в предыдущие годы. Вполне естественно, что арагонские советники Фердинанда, воспитанные в страхе перед турками, воодушевлялись надеждой, что новые связи их господина с Кастилией придадут им сил, необходимых для нанесения решающего контрудара христианского мира, в то время как кастильцы, в свою очередь, ожидали, что помощь арагонцев будет полезной в продолжении войны против мавров. К этим ожиданиям примешивалась тысячелетняя лихорадка. Ничто из того, что сделали Фердинанд и Изабелла, не могло иметь совершенного смысла, кроме как на фоне возрождения давней веры в то, что появится Последний Мировой Император, который победит ислам и встретится лицом к лицу с Антихристом. Они сознательно готовились к концу света. Вместо этого они помогли создать новый порядок, в котором границы вероучения совпадали с границами цивилизаций.

На мгновение после падения Гранады показалось, что "объединение христианского мира" и крестовый поход против турок вот-вот обретут форму. Ислам и христианский мир боролись друг с другом за морем, время от времени обмениваясь риторикой, иногда открыто ведя войну, а иногда просто пытаясь привлечь на свою сторону отдаленные и не связанные обязательствами народы мира. Локальная победа, казалось, приобрела глобальное значение. И пока Фердинанд и Изабелла изо всех сил пытались справиться с последствиями своего успеха, события, к которым мы теперь должны обратиться, произошли по ту сторону Гибралтарского пролива, в совокупности определив будущие границы распространения христианства и ислама в Африке.

Примечания

1. A. de Santa Cruz, Cr"nica de los Reyes Cat"licos, ed. J. de M. Carriazo (1951), vol. 1, 41-43.

2. J. Go"i Gaztambide, "La Santa Sede y la reconquista de Granada," in Hispania Sacra, vol. 4 (1951), 28-34.

3. L. Su"rez Fern"ndez and J. de Mata Carriazo Arroquia, Historia de Espa"a, vol. 17, pt. 1 (Madrid: Editorial Espasa Calpe, 1969), 409-52.

4. "Historia de los hechos de Don Rodrigo Ponce de Le"n, marqu"s de C"diz," in Colecci"n de documentos in"ditos para la historia de Espa"a, vol. 116 (Madrid: Real Academia de la Historia, 1893), 143-317, at p. 198.

5. El tumbo de los Reyes Cat"licos del Concejo de Sevilla, ed. R. Carande and J. de Mata Carriazo Arroquia, 5 vols, (Seville: Universidad Hispalense, 1968), vol. 3, 193; L. Su"rez Fern"ndez and J. de Mata Carriazo Arroquia, Historia de Espa"a, vol. 17, 433.

6. D. de Valera, Epistle XXXIV, in M. Penna, ed., Prosistas castellanos del siglo XV, vol. 1 (Madrid: Atlas, 1959), 31.

7. M. A. Ladero Quesada, Las guerra de Granada en el siglo XV (Madrid: Ariel, 2002), 49.

8. Su"rez and Mata, Historia de Espa"a, vol. 17, 888.

9. F. Fern"ndez-Armesto, Ferdinand and Isabella (London: Weidenfeld, 1974), 89.

10. The Diary of John Burchard, ed. A. H. Mathew, 2 vols. (London: Francis Griffiths, 1910), 1:317-19.

11. Fern"ndez-Armesto, Ferdinand and Isabella, 95.

12. L. P. Harvey, The Muslims in Spain, 1500-1614 (Chicago: Chicago Univ. Press, 2005), 33.

13. Harvey, Muslims in Spain, 47.

14. D. de Valera, "Doctrinal de Pr"ncipes," in M. Penna, ed., Prosistas, 173.

15. See B. F. Weissberger, Isabel Rules: Constructing Queenship, Wielding Power (Minneapolois: Univ. of Minnesota Press, 2004), 135.

16. H. de Pulgar, "Cr"nica de los Reyes de Castilla Don Fernando e Do"a Isabel," in C. Rosell, ed., Cr"nicas de los Reyes de Castilla, vol. 3 (Madrid: Biblioteca de Autores Espa"oles, 1878), 255-57.

17. E. Pardo Canal"s, Iconograf"a del rey cat"lico (Zaragoza: Instituci"n Fernando el Cat"lico, 1951).

18. Перевод латинской версии в A. Alvar Ezquerra, Isabel la cat"lica, una reina vencedora, una mujer derrotada (Madrid: Temas de Hoy, 2002), 316.

19. D. Clemenc"a, Elogio de la Reina Cat"lica Do"a Isabel (Madrid: Real Academia de la Historia, 1820), 355-57.

20. P. K. Liss, Isabel the Queen (New York: Oxford Univ. Press, 1992), 24.

21. F. de Pulgar, Letras, ed. J. Dom"nguez Bordona (Madrid: Editorial Espasa Calpe, 1949), 151.

Глава 3

"Я вижу всадников"

Успехи ислама в Африке

20 декабря: умирает Сонни Сонгая Али Великий.

Возможно, ему было всего пять или шесть лет, когда его семья присоединилась к потоку беженцев из Гранады, но аль-Хасан ибн Мухаммад ибн Ахмад аль-Ваззан всегда называл себя "гранадцем". Его изгнание стало началом странствующей жизни: сначала он был беглецом, затем купцом, затем послом, а еще позже стал пленником у христианских пиратов. Он неубедительно утверждал, что побывал в Армении, Персии и евразийских степях. Он определенно знал многое о Средиземноморье, Западной и Северной Африке из первых рук. Его духовные путешествия были столь же далеко идущими. Будучи узником в Риме, он обратился в христианство, стал любимцем папы и под именем Джованни Леоне - или "Лев Африканский", как написано на большинстве титульных страниц - был автором самых авторитетных сочинений об Африке своего времени. Когда захватчики разграбили Рим в 1527 г., Лев бежал обратно в Африку и принял ислам.

Его самые впечатляющие маршруты пролегали через Сахару в страну, которую он и его современники называли Страной черных. Он так и не смог составить определенного мнения о чернокожих людях, поскольку разрывался между противоречивыми литературными традициями, которые затуманивали его восприятие. Предрассудки в отношении чернокожих были обычным явлением в Марокко и других регионах Северной Африки, куда черных рабов привозили в качестве обычного предмета торговли. Лев унаследовал эти предрассудки от Ибн-Халдуна, величайшего историка Средневековья, чьими трудами он беззастенчиво пользовался. "Жители Страны черных, - писал он, - ... лишены разума... лишены сообразительности и практического склада... Они живут как животные, без правил и законов". Однако Лев нашел "исключение... в больших городах, где немного больше здравого рассудка и человеческих чувств". Чернокожие в целом, заключил он, были "честными и добросовестными людьми. К чужестранцам они относятся с большой добротой, и все время развлекаются веселыми танцами и пиршествами. В них нет никакой злобы, и они оказывают великое почтение ученым и лицам духовного сана"¹.

Такое расположение стало ключом к медленному, но верному успеху ислама в регионе, постепенно распространявшемуся к югу от Сахары, в долину Нигера и Сахель, великую саванну.

По его собственным словам, Лев дважды посещал Сахель - один раз мальчиком, а затем в качестве посланника правителя Феса, где он провел часть своего детства и юности. В своем первом путешествии ему пришлось пересечь Атласские горы, в которых он едва спасся от грабителей, извинившись, что ему нужно справить малую нужду, а затем исчезнув в снежной буре. Должно быть, он видел белые вершины Сьерра-Невады из своего дома в Гранаде, но после того, как он почти до смерти продрог в Атласе, на всю оставшуюся жизнь возненавидел снег. Он пересек ущелье над рекой Себу в корзине, подвешенной на блоках. Вспоминая потом этот момент, он говорил, что его тошнило от ужаса. Он добрался до Тагазы, сонного города рудокопов, добывавших соль, которую так жаждали сахельские гурманы. Здесь, где даже дома были высечены из соляных глыб, Лев присоединился к соляному каравану и три дня ждал, пока блестящие глыбы навьючивали на верблюдов.

Целью путешествия был обмен соли на золото, буквально унцию за унцию. Без золота можно прожить, но не без соли. Соль не только придает вкус пище, но и сохраняет ее. Диетическая соль восполняет жизненно важные минералы, которые организм теряет с потоотделением. Жители долины Нигера и лесов на юге, где не было соляных шахт и доступа к морской соли, не имели элементарных средств к существованию. Тем временем средиземноморский мир имел достаточные запасы соли, но нуждался в драгоценных металлах. С северных берегов Средиземноморья источник золота можно было разглядеть лишь с трудом, несмотря на ослепительное сияние Сахары. Даже магрибские купцы, занимавшиеся торговлей, не были уверены в местонахождении рудников, спрятанных глубоко во внутренних районах Западной Африки, в районе Буре, между истоками рек Нигер, Гамбия и Сенегал, и дальше на запад, в районе Средней Вольты.

Золото поступало на север по маршрутам, секретным для торговцев, которые перепродавали его по пути. Согласно всем имеющимся в распоряжении европейцев отчетам, написанным, возможно, по традиции, а не на основе личного опыта, его получали с помощью "немой торговли". Предположительно, торговцы оставляли товары - иногда ткани, всегда соль - в традиционно отведенных местах. Затем они уходили и возвращались, чтобы забрать золото, которое их молчаливые, невидимые покупатели оставляли взамен. Распространялись странные теории. Золото росло, как морковь. Муравьи выносили его на поверхность в виде самородков. Его добывали голые мужчины, жившие в норах. Вероятно, его действительно добывали в шахтах в регионе Буре, в верхней Гамбии и Сенегале, а также, возможно, в средней Вольте.

В середине XIV в. Ибн Баттута, самый много путешествовавший паломник в исламском мире, присоединился к направлявшемуся на юг торговому каравану в Сиджилмассе, где начинался Золотой путь, и направился на юг в поисках места, откуда начиналась торговля. По его словам, его мотивом было любопытство увидеть Страну чернокожих. Он оставил непревзойденное описание ужасного путешествия через пустыню, между "горами песка... Один раз видишь песчаную гору в одном месте, а потом - что она переместилась в другое место". Говорили, что самыми лучшими проводниками были слепцы, потому что в пустыне появлялись обманчивые видения, и дьяволы забавлялись, вводя в заблуждение путников.

Чтобы добраться до Тагазы, потребовалось двадцать пять дней. Вода здесь, хоть и соленая, была ценным товаром, за который караванщики дорого платили. Следующий этап путешествия обычно занимал десять дней без возможности пополнения запасов воды - разве что изредка путем извлечения ее из желудков мертвых животных. Последний оазис находился почти в трехстах километрах от пункта назначения каравана, в стране, "населенной демонами", где "не видно дороги... только переносимый ветром песок"².

Несмотря на муки дороги, Ибн Баттута нашел пустыню "сверкаюшей и сияющей" и вдохновляющей - до тех пор, пока его караван не достиг еще более жаркого региона, недалеко от границы Сахеля. Здесь им пришлось идти в прохладе ночи, прежде чем, наконец, после двухмесячного пути они не добрались до Валаты, где их ждали чернокожие таможенники, а торговцы предлагали кислое молоко, сдобренное медом.

Здесь, на южном конце Золотого пути, лежала империя Мали, известная как самое отдаленное место, где можно было точно найти золото. Мали доминировала на среднем Нигере, контролируя в течение некоторого времени в XIV в. империю, включавшую все три крупных прибрежных торговых центра - Дженне, Тимбукту и Гао. Власть манде, западноафриканской элиты, находившейся у власти в империи, простиралась на обширные территории Сахеля и на юг, до окраин леса. Это был торговый и имперский народ, сильный в войне и коммерции. Каста торговцев, известная как вангара, выводила колонии за пределы прямой власти империи, основывая, например, поселения в глубине лесной страны, где они по дешевке покупали золото у местных вождей. Было неприятно находиться так близко к источнику такого богатства и в то же время зависеть от посредников для его доставки.

Но им так и не удалось установить контроль над добычей золота, поскольку рудники оставались за пределами их владений. Всякий раз, когда они пытались установить политическую власть на золотоносных землях, жители прибегали к форме пассивного сопротивления или "забастовки" - бросали инструменты и отказывались работать на рудниках. Мали, однако, контролировало пути, ведущие на север, и пункты обмена золота на соль, стоимость которой возрастала в три или четыре раза по мере того, как ее перевозили через территорию Мали. Правители забирали золотые самородки в качестве дани, оставляя золотой песок торговцам.

Манса, как называли правителя Мали, приобрел легендарную известность благодаря славе мансы Мусы, который правил примерно с 1312 по 1337 год. В 1324 г. он совершил впечатляющее паломничество в Мекку, благодаря которому его слава распространилась далеко за пределы страны. Он был одним из трех манс, совершивших хадж. Уже одно это показывает, насколько стабильным и сильным было малийское государство, поскольку путешествие заняло больше года, и лишь немногие правители в мире могли рискнуть столь длительным отсутствием на своих опорных пунктах власти. Муса совершил свое путешествие с размахом и с заметным эффектом. Жители Египта помнили об этом на протяжении веков, поскольку манса оставался там более трех месяцев и раздал так много золота, что вызвал инфляцию. По разным оценкам, стоимость золота в Египте упала на 10-25 процентов. Муса подарил пятьдесят тысяч динаров султану Египта и тысячи слитков чистого золота святилищам, которые он посещал, и чиновникам, которые его развлекали. Хотя он путешествовал с восемьюдесятью верблюдами, каждый из которых был нагружен тремястами фунтами золота, его щедрость превышала его запасы. Ему пришлось занять денег на дорогу домой. По слухам, по возвращении в Мали он рассчитался по долгам из расчета семьсот динаров на каждые триста взятых им взаймы.

Ритуальное великолепие двора Мали поражало посетителей почти так же сильно, как и богатство правителя. Ибн Баттута считал, что манса пользуется большей преданностью своих подданных, чем любой другой государь в мире. Арабские и латинские авторы не всегда высоко оценивали политическую культуру чернокожих. Это делает благоговейный трепет, исходящий от источников, в данном случае еще более впечатляющим. Все в мансе излучало величие: его величавая походка; сотни его слуг с позолоченными посохами в руках; то, как подданные общались с ним только через посредника; акты унижения - простирание ниц и посыпание головы пылью, - которым подвергали себя его собеседники; гулкое треньканье тетив и одобрительный гул, которым слушатели встречали его слова; причудливые табу, обрекавшие на смерть тех, кто носил сандалии или чихал в его присутствии. Разнообразие данников произвело впечатление на Ибн Баттуту, особенно посланцы-каннибалы, которым манса подарил рабыню. Они вернулись, чтобы поблагодарить его, обагренные кровью только что съеденного дара. К счастью, сообщал Ибн Баттута, "говорят, что есть мясо белых людей вредно, потому что оно еще не дозрело"³.

В этом экзотическом театре власти была достойная сцена и многочисленная труппа. Зал аудиенций мансы представлял собой куполообразный павильон, в котором декламировали свои стихи андалузские поэты. В его столице, окруженной кустарником, была кирпичная мечеть. Сила его армии заключалась в кавалерии. Сохранились терракотовые изображения малийских конных солдат. Аристократы с тяжелыми веками, с властно поджатыми губами и надменно поднятыми головами, предстают в увенчанных плюмажами шлемах, восседающими на богато украшенных лошадях. У некоторых на спине кирасы или щиты, или полоски кожаных доспехов, надетые на манер фартуков. Их кони носят поводья с гирляндами и украшены вырезанными на боках декоративными элементами. Всадники управляют ими с помощью коротких поводьев и напряженных рук, как практикующие выездку. На протяжении большей части XIV в. они были непобедимы, изгоняя захватчиков из пустынь и лесов Сахеля.

Магрибские торговцы и путешественники разносили по всему Средиземноморью истории о легендарном королевстве, словно песчинки, высыпанные из широких ладоней. Представление о великолепии мансы достиг Европы. На картах Майорки 1320-х годов и наиболее богато в Каталонском атласе начала 1380-х годов правитель Мали выглядит как латинский монарх, за исключением его черного лица, с бородой, в короне и восседающий на троне - суверен, равный по статусу любому христианскому государю. "В его стране так много золота, - говорится в тексте, помещенном рядом с его изображением, - что этот господин - самый богатый и благородный царь во всей стране"⁴. Возможно, это изображение с небольшими изменениями было перенесено на картину, изображающую трех царей при рождении Христа - именно в этом контексте европейские художники в то время регулярно рисовали воображаемых черных королей. А подарком черного короля божественному младенцу станет огромный золотой самородок, который манса держит в руке на карте.

Европейцы стремились избавиться от посредников и самостоятельно найти пути доступа к источникам золота. Некоторые из них пытались следовать за караванами через пустыню. В 1413 г. торговец Анслем д'Изальгье вернулся в свою родную Тулузу с гаремом негритянок и тремя черными евнухами, которых, как он утверждал, приобрел в Гао, одном из крупнейших торговых центров среднего Нигера. Никто не знает, как ему удалось забраться так далеко. В 1447 г. генуэзец Антонио Мальфанте добрался до Туата, доставив лишь слухи о золоте. В 1470 г. во Флоренции Бенедетто Деи утверждал, что побывал в Тимбукту и наблюдал там оживленную торговлю европейским текстилем. Между 1450 и 1490 гг. португальские купцы стремились открыть путь к Нигеру через всю страну из своей недавно основанной торговой станции в Аргуиме на побережье Сахары и сумели перенаправить туда несколько караванов с золотом.

Однако, как и любое Эльдорадо, Мали и ее жители могут разочаровать тех, кто действительно зашел так далеко. "Я раскаялся в том, что приехал в их страну, - жаловался Ибн Баттута, - из-за их дурных манер и презрения к белым людям"⁵. К середине XV в., когда Мали пришло в упадок, впечатления о нем в целом были неблагоприятными. Империя отступала, находясь между туарегами пустыни и лесными моси. В пограничных областях появлялись узурпаторы, в то время как различные соперничавшие группировки разрушали Мали в центре. Императоры потеряли контроль над крупными рынками вдоль Нигера. Преемники знаменитых поэтов и учёных предыдущих поколений, которые довольствовались меньшей платой за свои услуги, удешевили искусство и образование при дворе. Когда европейские исследователи наконец проникли в пределы империи в 1450-х гг., они остались разочарованы. Там, где они ожидали увидеть великого, бородатого, владеющего самородками монарха, такого как изображенный в Каталонском атласе, они нашли лишь бедного, измученного и робкого правителя. На новых картах региона изображение роскошно одетого мансы было вырезано и заменено грубыми рисунками "сценического негра", с отвисшими обезьяньими половыми органами. Это был драматический момент в истории расизма. До этого белые жители Запада видели только положительные образы чернокожих на картинах, изображающих волхвов, которые пришли поклониться младенцу Иисусу. Или же они знали африканцев как дорогих домашних рабов, которые были близки со своими владельцами и проявляли достойные уважения таланты, особенно в качестве музыкантов. Знакомство еще не породило презрения.

Новыми предрассудками стали презрение к чернокожим как к людям, по своей сути стоящим ниже других, и утверждение, что разум и человечность пропорциональны бледному цвету кожи на Западе. Их подпитывало отвращение к Мали. Отношения оставались неоднозначными, но баланс мнений белых склонился против черных. Если бы уважение белых к чернокожим обществам пережило столкновение с Мали, насколько иной могла бы быть последующая мировая история? Массового порабощения чернокожих не удалось бы предотвратить, поскольку ислам и средиземноморский мир уже в значительной степени зависели от африканской работорговли. Но подчинение черного мира, несомненно, было бы оспорено раньше и с большим авторитетом - и поэтому, возможно, с большим успехом.

В то время как европейцы с разочарованием наблюдали за страданиями Мали, соседи империи с ликованием наблюдали за тем же развитием событий. Для язычников, живущих в лесах моси, наступавших с юга, Мали была подобна затравленному зверю, от которого можно было отрывать куски. Для туарегов, совершавших набеги из пустыни на север, поверженные императоры были потенциальными вассалами, которыми можно было манипулировать или доить. В последней трети XV в. правители народа, известного как Сонгай, чьи земли граничили с Мали на востоке, начали вынашивать более грандиозные планы: они полностью вытеснят Мали.

Историки называли правящую семью Сонгая "Сонни", хотя, похоже, это был наиболее часто используемый из их титулов, а не фамилия. Это была династия-долгожительница, основанная, как гласит легенда, убийцей драконов, который изобрел гарпун и использовал его для освобождения народов Нигера от змея-колдуна. С тех пор и до 1492 г., согласно большинству традиционных подсчетов, последовательно правили восемнадцать его наследников. Мы можем распознать в этой легенде типичную историю о короле-чужаке, который привносит очарование и объективность пришельца в борьбу за власть, которую он сумел выдержать, и в конечном итоге становится правителем.

История сонни началась в начале XIV в., когда они были наместниками Гао и беспокойными подчиненными Мали. Гао был впечатляющим городом, не окруженным стенами и, по словам Льва Африканского, полным "чрезвычайно богатых купцов". Сотни прямых, длинных, переплетающихся улиц с одинаковыми домами окружали огромный рынок, специализирующийся на продаже рабов. За прекрасную лошадь можно было купить семь девушек-рабынь и, конечно же, обменять соль на золото или продать магрибские и европейские ткани. Там были полные воды колодцы, а кукурузы, дынь, лимонов и риса столько же, сколько мяса. Дворец наместника был полон наложниц и рабов. "Удивительно видеть, какое множество товаров привозится сюда ежедневно, - писал Лев Африканский в версии своего труда, подготовленной английским переводчиком XVI в., - и насколько все это дорого и роскошно". Лошади стоили в Гао в четыре-пять раз дороже, чем в Европе. Тонкая алая ткань из Венеции или Турции стоила в тридцать раз дороже, чем в Средиземноморье. "Но из всех других товаров соль - самый дорогой товар"⁶.

У правителей города было много возможностей для самообогащения и много соблазнов объявить о своей независимости. Чтобы обеспечить их покорность, манса Муса взял в заложники детей правителя, когда проезжал через Гао в 1325 г. Но такие меры могли иметь лишь временный эффект. К началу XV в. сонни освободились от малийского господства. Вероятно, около 1425 г. сонни Мухаммад Дао почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы возглавить набег на Мали, достичь Дженне, захватить пленников Манде и породить легенды.

Сонни давали своим детям такие имена, как Али, Мухаммед и Умар, что свидетельствовало о приверженности исламу или, по крайней мере, знакомстве с ним. На протяжении веков ислам распространялся по Сахаре, вовлекая в орбиту своего влияния правителей и дворы западноафриканского выступа. Еще в IX в. арабы, посещавшие вождества и королевства Сонинке, отмечали, что некоторые люди придерживались "королевской религии" - той или иной формы доисламского язычества - в то время как другие были мусульманами. Хотя до XI в. ислам практически не распространялся в Западной Африке, иммиграция и приобщение к культуре вдоль сахарских торговых путей подготовили почву для исламизации. Основными причинами, побуждавшими мусульман совершать поездки в "Землю черных", были коммерческие интересы, хотя они также отправлялись на юг, чтобы воевать, искать богатых покровителей, если они были учеными или художниками, и обращать местное население в ислам. Таким образом, на этой границе исламу не хватало профессиональных миссионеров, но иногда мусульманский купец мог заинтересовать исламом торгового партнера или даже языческого правителя.

Арабский компилятор собрания сведений о Западной Африке конца XI в. рассказывает такую историю из Малала, к югу от Сенегала. Во время ужасной засухи гость-мусульманин поведал царю о последствиях, если он примет ислам: "Ты принесешь милость Аллаха народу своей страны, и твои враги будут завидовать тебе". Дождь, как положено, пошёл после молитв и чтения Корана. "Тогда царь приказал разбить идолов и изгнать колдунов. Царь вместе со своими потомками и знатью искренне приобщился к исламу, но простые люди остались язычниками"⁷.

Наряду с мирной миссионерской деятельностью, ислам распространялся вследствие войн. Первый хорошо задокументированный случай исламизации посредством джихада произошел в королевстве Сонинке в Гане в XI и XII вв. Это королевство было предшественником Мали и Сонгай, процветая за счет налогообложения транссахарской торговли и занимая аналогичную территорию вокруг верхнего Нигера, несколько восточнее будущего центра Мали. В середине XI в. Альморавиды - как на Западе называют аль-мурабитун, движение воинов-аскетов - вырвались из пустыни, создав империю, простиравшуюся от Испании до Сахеля. Они нацелились на Гану как на родину "колдунов", где, согласно собранным сообщениям, люди при погребении своих умерших клали в могилу дары, "совершали подношения алкоголем" и держали в пещере священную змею. Мусульмане - предположительно, торговцы - имели свой собственный большой квартал в столице Ганы Кумби-Сале или рядом с ней, но отдельно от королевского квартала города. До 1076 г. Сонинке с некоторым успехом отбивались от армий Альморавидов. В этом году Кумби пал, а его защитники были убиты. Политическое господство северян к югу от Сахары продлилось недолго, но борьба ислама с язычеством продолжалась.

Сообщения испанских и сицилийских путешественников дают нам представление о более поздней истории Ганы. Самый обширный отчет полон сенсационных и непристойных историй, восхваляющих рабынь, превосходно умеющих готовить "засахаренные орехи и пончики с медом" и обладающих привлекательными фигурами, упругой грудью, тонкой талией, пышными ягодицами, широкими плечами и половыми органами, "такими узкими, что рабынями можно наслаждаться, словно девственницами, в течение неопределенного времени"⁸. Но перед глазами возникает яркая картина королевства с тремя или четырьмя процветающими густонаселенными городами, производящими медь, выделанные шкуры, крашеные одежды, атлантическую амбру, а также золото. Авторы также разъясняют способы распространения ислама в регионе, частично путем расселения магрибских торговцев в городах, а частично благодаря усилиям отдельных святых людей или благочестивых купцов, устанавливающих доверительные отношения с местными царями. Переводчики и чиновники, как правило, уже были мусульманами, и в каждом городе было несколько мечетей, но даже правители, симпатизировавшие исламу, сохраняли свои традиционные придворные обычаи и то, что мусульмане называли "идолами" и "колдунами".

К середине XII в. ислам явно находился на подъеме. Арабские писатели считали Гану образцовым исламским государством, царь которого почитал истинного халифа в Багдаде и отправлял правосудие с образцовой открытостью. Они восхищались его дворцом - великолепным сооружением с произведениями искусства и стеклянными окнами; огромным золотым самородком, который был символом его власти; золотым кольцом, к которому он привязывал свою лошадь; его шелковой одеждой; его слонами и жирафами. "В прежние времена, - сообщал один ученый из Испании, - жители этой страны исповедовали язычество... Сегодня там живут мусульмане, у них есть ученые, законоведы и чтецы Корана, которые стали выдающимися специалистами в этих областях. Некоторые из их вождей... совершили паломничество в Мекку и посетили могилу Пророка"⁹.

Археология подтверждает эту картину. Раскопки в Кумби выявили город площадью около полутора квадратных миль, основанный в X в., в котором проживало от пятнадцати до двадцати тысяч человек, с правильной планировкой и наличием больших многоэтажных зданий, в том числе теми, которые археологи назвали "девятикомнатными особняками", и большой мечетью. Среди артефактов, найденных при раскопках, были стеклянные гири для взвешивания золота, множество металлических инструментов тонкой работы и свидетельства существования местной формы денег ¹⁰. Всё это великолепие продлилось недолго. После длительного периода застоя или упадка языческие завоеватели вторглись в государство Сонинке и разрушили Кумби. Но к тому времени ислам настолько широко распространился среди воинов и торговцев Сахеля, что сохранял свои позиции к югу от Сахары до конца Средневековья.

Важнейшими вопросами для мировой истории были: насколько прочной окажется эта власть? Как далеко она распространится? Насколько глубоко проникнет ислам? И как он изменит образ жизни и мышления людей? Для будущего ислама в Западной Африке позиция правителей Сонгая имела решающее значение.

Ведь в Сонгае ислам оставался поверхностным. Его цари полагались на мусульманскую интеллигенцию Гао в качестве писцов, бюрократов, панегиристов и дипломатов при дворах образованных правителей. Но им также приходилось владеть традиционной магией своего народа. Чтобы управлять Сонгаи, вождь должен был сочетать в себе трудносовместимые роли доброго мусульманина и хорошего мага одновременно. Он должен был быть тем, кого его народ называл дали, - одновременно королем и шаманом, наделенным пророческим даром, способным вступать в контакт с духами, а также молиться Богу.

Сонни Али Бер ("Бер" означает "Великий"), взошедший на престол в 1460-х годах, вырос на родине своей матери, в окрестностях Сокото. Здесь ислам едва появился и почти не имел приверженцев, даже при королевском дворе. Сонни Али пил джитти, волшебное зелье, защищающее от колдовства, буквально с молоком матери. Он кое-что знал об исламе. В детстве он выучил отрывки из Корана. Родители отправили его на обрезание. Но он, казалось, всегда предпочитал язычество: по крайней мере, именно так его представляют источники, написанные священнослужителями или их приближенными. Некоторые из его объективно проверяемых поступков, по-видимому, соответствуют его антиклерикальной репутации. Например, вместо того, чтобы жить в Гао, который был космополитическим и, следовательно, мусульманским, сонни Али предпочитал второй город своего королевства, Кукью, город-дворец, куда не приходили караваны.

То, как функционировало королевство, связывало сонни Али с древним языческим прошлым. Сонгай был данническим государством. При рождении сонни Али со всего королевства была собрана дань просом и рисом. По сорок голов быков, телят, коз и кур было обезглавлено, а мясо роздано бедным. Это был древний обряд аграрного правления, поскольку роль царя заключалась в сборе продовольствия и контроле его складирования, с целью обеспечения справедливых долей для всех и запасов на случай голода. Поступила и дань железом, выкованным на кострах, разожженных мехами бога огня. Каждый кузнец ежегодно поставлял сто копий и сто стрел для королевской армии. Каждый из двадцати четырех подвластных народов, поставлявших дворцовых рабов, платил особую дань: корм для царских лошадей, сушеную рыбу, ткани.

Контроль над рекой был жизненно важен для того, чтобы система работала, поскольку Нигер был главной магистралью, соединявшей лес с пустыней. Но для того, чтобы овладеть рекой, необходим был контроль над Сахелем. Сонни Али знал это и действовал соответственно. Своей репутацией жестокого человека он во многом был обязан сгущению красок своих врагов-клерикалов, но в некоторой степени и своей собственной стратегии. Чтобы победить, ему нужно было внушить страх. Он оттеснил туарегов и моси - ранее непобедимые воинственные группировки вокруг верхней Вольты - и правил посредством раззий, периодически вторгаясь на земли своих данников, чтобы добиться их подчинения. Он построил три дворцовых гарнизона вокруг своего королевства, чтобы облегчить контроль.

Он установил монополию или почти монополию на насилие и восстановил в королевстве мир. Мир сонни Али благоприятствовал торговле и, следовательно, особенно элитам городов долины Нигера. В то время Тимбукту был величайшим из них - "изысканным, чистым, восхитительным, прославленным, благословенным, живым, богатым". Лев Африканский описал примечательные здания: дома Тимбукту из глинобитных плетней с соломенными крышами, большую мечеть из камня и раствора, дворец губернатора, "очень многочисленные" мастерские ремесленников, торговцев и особенно ткачей хлопчатобумажной ткани. Как и любое оживленное городское пространство, город "находился под серьезной угрозой пожара". Лев видел, как половина города сгорела "за пять часов", когда сильный ветер раздувал пламя, а жители другой половины города перенесли свои вещи в безопасное место ¹¹.

"Жители, - сообщал он, - очень богаты", особенно иммигрантская магрибская элита торговцев и ученых, которая создавала такой большой спрос на книги, импортированные из Магриба, что - как утверждал Лев - "от этой торговли можно получить больше прибыли, чем от всех других товаров". Люди, заявил Лев, "по своей натуре миролюбивы. У них есть обычай почти беспрерывно гулять по городу вечером (кроме тех, кто торгует золотом), между десятью и часом ночи, играя на музыкальных инструментах и танцуя... К услугам горожан множество рабов, как мужчин, так и женщин. Женщины города придерживаются обычая закрывать свои лица, за исключением рабынь, которые занимаются продажей всего, что идет в пищу"¹².

Золотые самородки и раковины каури обменивались на соль, которой было "очень мало", рабов, европейские ткани и лошадей. По словам Льва, "в этой стране не водятся лошади, кроме маленьких иноходцев, на которых обычно ездят купцы во время своих путешествий, а также некоторые придворные для перемещения по городу. Но хороших лошадей доставляют из Берберии. Они прибывают с караваном и через десять или двенадцать дней их приводят к правителю, который берет столько, сколько хочет, и платит за них соответствующую плату"¹³.

Ко времени сонни Али малийский суверенитет над Тимбукту был номинальным. Город балансировал между двумя потенциальными хозяевами: пустынными скотоводами туарегами, от которых малийцы больше не могли защитить, и сонни. Сохранение эффективной независимости требовало тщательного соблюдения баланса, посредством натравливания соперников друг на друга. В первые годы правления Али Мухаммад Над, коварный старый правитель Тимбукту, относился к сонни с осторожностью, умиротворяя его данью и сдерживая угрозой вмешательства туарегов. Великолепие двора Мухаммеда Нада было достойно короля. Лев описывает, как он ехал на верблюде, выслушивал мольбы становившихся на колени подданных и собирал сокровища из монет, слитков и огромных золотых самородков. За счет этого богатства оплачивалось содержание армии численностью "около трех тысяч всадников и бесчисленного множества пеших воинов". Война велась за дань и пленников: "[Когда] он одерживает победу, он продает в Тимбукту всех взятых в плен во время сражения, вплоть до детей". Тем не менее, Мухаммад Над умел идти на уступки, когда в этом возникала необходимость. Он присоединился к сонни Али в его первых завоевательных походах против лесных жителей юга: участие в походах было обрядом подчинения, частью нормальных отношений данников со своими сюзеренами.

Сын и преемник Мухаммеда Нада, Аммар, был менее дипломатичен. Возмущенный признанием своей зависимости от Сонгая, он отправил письмо с вызовом: "Мой отец ушел из этой жизни, не имея ничего, кроме льняного савана. Сила оружия, находящегося в моем распоряжении, превосходит всякое воображение. Пусть тот, кто сомневается в этом, придет и посчитает". Но вскоре стало очевидно, что без помощи сонгайцев ему не обойтись. Когда туареги напали на город и запугали его, заставив отказаться от части традиционного дохода губернатора от пошлин на торговлю на реке, Аммар заключил сделку с сонни. В январе 1468 г. он принимал у себя Акила, вождя туарегов, когда на горизонте появилось облако пыли.

"Песчаная буря", - предположил хозяин.

"Ты зря потратил время на книги", - ответил Акил. - "У меня старые глаза, но я вижу приближающихся вооруженных всадников"¹⁴.

Туареги оставили Тимбукту сонни Али, который, как утверждала традиция, сравнил город с женщиной, "в ужасе закатывающей глаза и игриво изгибающей свое тело, чтобы соблазнить нас"¹⁵. Муллы, однако, не присоединились к соблазнительному представлению или покорному поведению губернатора и торговой элиты. Они поддержали туарегов. Трудно отделить причину от следствия: не отталкивало ли духовенство язычество сонни Али? Или его отождествление со старыми богами было частью его реакции на клерикальную враждебность? Во всяком случае, его откровенно презрительное и мстительное обращение с ними стало очевидным в оставшиеся годы его правления.

Кажется более убедительным рассматривать его позицию как часть игры за власть, которая уравновешивала фракции в Тимбукту, чем предполагать, что он практиковал антиклерикализм из-за приверженности язычеству или принципиальной ненависти к муллам. Антиклерикализм и благочестие не являются несовместимыми понятиями, и религиозные взгляды и чувства Али, похоже, были гораздо более глубоко проникнуты почтением к исламу, чем это представляла клерикальная пропаганда. Сонни Али из года в год совершал праздничные молитвы на Рамадан во время своих кампаний. "Несмотря на свое жестокое обращение с учеными, - сообщал один более поздний, но в целом справедливый летописец, - он признавал их ценность и часто говорил: "Без духовенства мир не был бы таким приятным и добрым""¹⁶. Сыновья и внуки Мухаммада Надя, напротив, были небрежны в исполнении мусульманских обрядов. И все же они подверглись гораздо меньшей критике со стороны клерикалов.

С другой стороны, свидетельств враждебности сонни Али по отношению к городскому патрициату Тимбукту достаточно, особенно в напряженный период взаимного недоверия с 1468 по 1473 год. Мухаммад Над был большим другом городской элиты, как заметил Лев Африканский. "В Тимбукту много судей, ученых, священнослужителей", назначенных Мухаммадом Надом, который "очень почитает образованных людей"¹⁷. Али отказался от такого отношения, относился к городу с презрением и редко останавливался в нем во время своих поездок по королевству.

Его завоевание спровоцировало массовый исход элиты. Караван из тысячи верблюдов отвез изгнанников в Валату, где они могли рассчитывать на защиту туарегов, в то время как Али убил, обратил в рабство или заключил в тюрьму детей одного из главных судей города - Андага Мухаммада аль-Кабира. Он унизил - хронисты не приводят подробностей - семью другого, аль-Кади аль-Хаджа, и вырезал группу тех, кто пытался бежать в Валату. Его политика была направлена не только на отмщение, но и на сдерживание потенциальной оппозиции внутри Сонгая, поскольку аль-Хадж был близок к семье помощника сонни Али и самого успешного военачальника аскии Мухаммада - единственного возможного соперника сонни в борьбе за господство. В 1470 или 1471 г. последовали восстание, резня и новый массовый исход. Вражда между Али и Тимбукту начала наносить ущерб королевству. Новые беженцы распространяли истории о мученичестве среди изгнанников и положили начало непримиримой вражде ученых против Али. Что еще хуже для доходов сонни, упадок города подорвал торговлю.

Однако к этому моменту сонни Али начал чувствовать себя в безопасности. В 1471 г. (или, возможно, чуть позже - хронология источников запутана) он завоевал Дженне, несмотря на брандеры, направленные защитниками города против сонгайского флота. Дженне был последним и крупнейшим из великих речных портов Нигера, где, как говорили, зов муэдзина с огромного минарета разносился эхом по семи тысячам мест. К тому времени Али создал империю, сравнимую по размерам с Мали в период ее расцвета. Его главной целью стала консолидация, а не завоевание. Примерно с 1477 г., в течение восьми или девяти лет, он пытался восстановить свои отношения с патрициями и учеными Тимбукту и оживить торговлю королевства. Он спроектировал канал из Нигера в Валату, но так и не успел его построить. На должность главного судьи Тимбукту он назначил потомка мудреца, которого манса Муса привез в Сахель: это был решительный жест уважения к традиции. Он посылал женщин, захваченных в походах против фуланей, в подарок ученым Тимбукту, хотя некоторые из получателей восприняли этот подарок как оскорбление. Если намерения Али и были благими, то они проявились слишком поздно. Возобновившаяся война с моси прервала его планы по восстановлению города и спровоцировала новую волну репрессий.

В 1485 г. он отстранил сына Мухаммада Нада от поста губернатора Тимбукту и назначил своего собственного кандидата. Вероятно, в 1488 г. он приказал провести то, что летописцы называют "выселением" Тимбукту ¹⁸. Другие свидетельства не подтверждают картину разрушенного и обезлюдевшего города, представленную духовными источниками, так что, вероятно, это было просто изгнание подозрительных семей. Духовенство усилило свою пропагандистскую кампанию. Сонни Али стал пугалом для благочестивых. В Египте его возвышение называли бедствием для ислама, сравнимым с захватом Аль-Андалуса христианскими завоевателями. В 1487 г. муллы в Мекке осыпали его проклятиями. Позже юрист из Магриба отрицал, что Али вообще был мусульманином ¹⁹. Тем временем, вернувшись в Сахель, Али продолжал уделять приоритетное внимание войне, передавая власть от мулл и торговцев военачальникам.

Аския Мухаммад Туре был величайшим из них. Будучи одним из ближайших соратников, командиров и советников Али, он демонстрировал абсолютную преданность, но противники сонни, естественно, рассматривали его как своего потенциального защитника или, по крайней мере, как посредника, в чьей благосклонности они нуждались. Популярность и успех аскии Мухаммада раздражали наследника престола сонни Баро. Баро пытался возбудить у своего отца подозрения против Мухаммада, утверждая, что мусульманское благочестие военачальника подразумевает союз с вероломным духовенством.

Обвинения имели под собой некоторые основания. Мухаммед пытался спасти жертв резни в Тимбукту и использовал свое влияние, чтобы смягчить антиклерикальные эксцессы сонни Али. В результате у него появилось множество поклонников и сторонников, особенно в городе, который считал его своим защитником. Сонни Баро, напротив, был ненавистной фигурой, отождествляемой со всеми наиболее неприятными чертами своего отца - его приверженностью языческим обрядам, его унижением священнослужителей, его угнетением Тимбукту. К декабрю 1492 г., когда пришло известие о смерти сонни Али, многие муллы и купцы были готовы поднять восстание. Аския Мухаммад находился в Тимбукту, когда 1 января 1493 г. туда пришло известие о смерти короля.

Один из элитных гонцов, обученный проводить в седле до десяти дней и пересекать все королевство, прибыл со срочным сообщением:

"Али Великий, твой и мой повелитель, король Сонгая, звезда мира, сияющее солнце наших сердец, ужас наших врагов, умер десять дней назад... Он возвращался в Гао из экспедиции... Когда он переправлялся через небольшой приток Нигера, внезапно поднялась волна и унесла нашего господа, его коня, багаж и свиту в бушующие волны. Армия беспомощно наблюдала за происходящим с берега. Я был там. Мы ничего не могли поделать. Все произошло так быстро"²⁰.

Жители города высыпали из своих жилищ и подняли крик: "Тиран мертв! Да здравствует король Мухаммед!" Но их герой оборвал проповедника, осуждавшего память "нечестивого, ужасного и жестокосердного тирана, худшего из когда-либо известных угнетателей, разрушителя городов, который убил так много людей, чьи имена известны одному Богу, и который относился к ученым и благочестивым с унижением и презрением"²¹. Проявление Мухаммедом преданности своему умершему хозяину только укрепило его репутацию набожного человека и усилило требования о том, чтобы он стал королем. Летописцы позолотили его железное честолюбие блеском благочестия.

Говорили, что он не хотел принимать трон. Народ умолял его; армия приветствовала его. Посланники от смертного одра старого короля заверили его, что Али хотел, чтобы он спас королевство от нечестия и некомпетентности сонни Баро. Правда в том, что Мухаммад не осмелился уступить власть сонни Баро. Слишком долго они соперничали в глазах старого короля и боролись за влияние на него. Мухаммад выступил против Баро, заявив, что требует от него принятия истинной веры. Это был старый и неизменный предлог для насилия: джихад против предполагаемого вероотступника.

Сохранившиеся хроники, которые в целом благосклонны к аскии Мухаммеду, изображают сонни Баро, готовящегося к битве в наркотическом экстазе, общающегося со своими идолами, особенно с За Бери Ванду, богом, породившим реку Нигер. Колдун вызвал для Баро видение духа его отца. Баро увидел, как губы призрака шевелятся, но ничего не слышал. Медиум передал ему послание: "Король радуется вашей доблести и призывает вас мужественно бороться с исламом". Сонни Баро, тем временем, решил напугать эмиссара Мухаммеда, старого шейха, который предъявил оскорбительное требование о покаянии и обращении в другую веру, демонстрацией магии. Один факир выплюнул цепочку из чистого золота. Другой заставил задрожать дерево в безветренной местности. Когда шейх попытался скрыться с места этого дьявольского действа, сонни Баро поднялся и избил его почти до смерти. "Я царствую по праву рождения, - воскликнул он, - и под защитой богов"²².

Для хронистов, записавших или сочинивших эту сцену, это было двойное богохульство, поскольку только Аллах дарует власть царям. Ложные предсказания обманули Баро даже в разгар последовавшей за этим битвы. Однако решающим фактором в победе Мухаммеда, похоже, стало не сверхъестественное вмешательство, а союзники-туареги, пришедшие из пустыни, чтобы его поддержать.

Это была одна из величайших решающих битв в мире, хотя западная традиция забыла или проигнорировала ее. Сонни Баро ничем не был обязан муллам и имел все основания остановить распространение ислама к югу от Сахары. Если бы он одержал победу, ислам мог бы быть остановлен на границе Сахеля. Аския Мухаммед, с другой стороны, был обязан своим троном мусульманам и вкладывал значительные средства в исповедание и пропаганду своей религии. В 1497 г. он повторил самое показное проявление благочестия мансы Мали, совершив паломничество в Мекку с тысячей пехотинцев и пятьюстами всадниками, желая подражать великолепной свите мансы Мусы. Он узаконил свою узурпацию власти в Сонгае, предъявив свои претензии на трон шарифу Мекки. По возвращении в Сонгай в 1498 г. он принял титул халифа - самое амбициозное притязание, которое любой правитель мог предъявить к наследию Пророка.

Причина, по которой Мухаммад присвоил себе этот титул, возможно, была связана с региональной борьбой за власть: Али Гадж, грозный король Борну - государства, раскинувшегося в Сахеле вокруг озера Чад, - носил тот же титул до своей смерти в 1497 г. Борну был воинственным государством, обменивавшим рабов на лошадей. Преемник Али Гаджа, Идрис Катакармаби, находился на троне, когда его страну посетил Лев Африканский. Он обнаружил, что Борну богат редкими сортами зерна, а в деревнях живут богатые торговцы, но жители гор ходили нагишом или были одеты в шкуры. "Они вообще не исповедуют никакой религии... живут без веры, как животные, и имеют общих жен и детей". Тем не менее, у Борну было три тысячи всадников и огромное количество пехотинцев, которые содержались за счет десятины от выращиваемого зерна и военных трофеев. Хотя король и был скуп по отношению к купцам - так говорили купцы, - "он кажется удивительно богатым; ибо его шпоры, уздечки, блюда, котелки и прочая утварь... все из чистого золота, и даже цепи у его собак тоже из золота"²³. Короче говоря, Борну был крупной региональной державой, с которой сонгайскому государству-выскочке приходилось мериться силами. В любом случае, стиль правления халифа соответствовал представлениям Мухаммеда о себе как о мусульманине. Когда он развязывал войну, он называл это джихадом.

Прогресс ислама стал теперь необратимым. Это не означает, что он был неоспоримым или неограниченным. Язычество, хотя и окровавленное и поверженное, сохранилось. В долгосрочной перспективе оно было неискоренимо, существуя как форма народной религии или "альтернативной" субкультуры и всегда загрязняло ислам синкретическими влияниями. Когда заговорщики свергли стареющего аскию Мухаммеда в 1529 г. и заточили его на острове на Нигере, его наследники снова вернулись к двусмысленным практикам, напоминающим методы сонни Али.

Более того, даже когда сонни Али умер в Нигере, в Западную Африку, расположенную к югу от Сахары, вторглась новая религия. Как соперник ислама, христианство имело одно большое преимущество: его приверженцы несли его морем. Они могли обойти ислам с фланга и, минуя леса, проникнуть вглубь тропической Африки через побережье.

Первым форпостом стал форт, основанный португальскими исследователями в 1482 г. в Сан-Жоржи-да-Мина, в нижней части Африканского выступа, недалеко от устьев рек Бенья и Пра, примерно в ста километрах от Вольты. Более полувека португальцы оправдывали свои набеги за рабами и торговые предприятия на побережье африканской Атлантики как часть крестового похода по распространению христианства. Амбициозный принц дон Энрике, которого историки называют "Мореплавателем" (довольно ошибочно, поскольку он совершил всего два коротких морских путешествия), спонсировал путешествия вплоть до своей смерти в 1460 г. при поддержке сменявших друг друга пап и отправлял экспедиции на территорию современной Сьерра-Леоне; но он так и не выполнил своих обещаний послать миссионеров в этот регион. Испанские монахи пытались восполнить этот пробел, но португальцы ненавидели их как иностранных агентов, и они почти не добились успеха. У купцов и частных предпринимателей, руководивших португальскими предприятиями с 1469 по 1475 год, не было причин растрачивать вложенные средства на духовные цели.

Однако в 1475 г. корона взяла на себя управление этим предприятием, возможно, для того, чтобы противостоять испанским нарушителям. Судоходство в Западной Африке перешло в ведение старшего принца королевского дома, инфанта дона Жуана. Отныне у Португалии появился наследник, а с момента его вступления на престол в 1481 г. - король, посвятивший себя дальнейшему исследованию и эксплуатации Африки. Похоже, он рассматривал Африканскую Атлантику как своего рода "португальскую магистраль", укрепленную прибрежными торговыми центрами. Многочисленные неофициальные и неукрепленные португальские аванпосты уже были разбросаны по региону Сенегамбии. Большинство из них создали не находившиеся на государственной службе эмигранты, которые при этом "становились местными жителями". Дон Жуан, однако, обладал воинственным и организаторским складом ума, сформировавшимся в ходе войны, которую он вел против испанских захватчиков на побережье Гвинеи между 1475 и 1481 гг.

Поэтому, когда он отправил сотню каменщиков и плотников для строительства форта Сан-Жоржи, он сделал нечто новое: положил начало политике постоянных укреплений, упорядоченной торговли и королевских инициатив. Местные жители могли сами увидеть перемены и испугаться их. Местный вождь заявил, что предпочитал "оборванных и плохо одетых людей, которые торговали здесь раньше"²⁴. Еще одним направлением новой политики была централизация африканской торговли в Лиссабоне, на складах под королевским дворцом, где должны были регистрироваться все рейсы и храниться все грузы. Еще более важным элементом плана Жуана было установление дружеских отношений с могущественными прибрежными вождями: вождями племени волоф в Сенегамбии; правителями - или "оба", как их называли - оживленного портового города Бенин; и, в конечном счете, намного южнее, королями Конго. Обращение в христианство не было обязательным условием для поддержания хороших отношений, но способствовало этому. В Европе это позволило узаконить привилегированное присутствие Португалии в регионе, где другие державы стремились к возможности торговать. В Африке это могло создать связь между португальцами и принимающими их странами.

Таким образом, дон Жуан руководил необычайной сменой крещений и повторных крещений быстро впадавших в отступничество от веры черных вождей. В одной необычной политической пантомиме в 1488 г. он устроил для изгнанного правителя волофов настоящий королевский прием, на котором гостя нарядили в европейскую одежду, а стол уставили серебряной посудой ²⁵. Дальше на восток вдоль побережья португальские миссионерские усилия все еще были слабы, но форт Сан-Жоржи был витриной христианства в регионе, создавая привлекательную экспозицию. Его богатство и размеры были скромными, но картографы изображали его как великолепное сооружение с высокими укреплениями, башенками с вымпелами и сверкающими шпилями - своего рода черный Камелот. У него не было явной миссионерской роли, но в замке находились постоянные капелланы, к которым обращались местные вожди и их соперники, которые поняли, что могут получить помощь в виде португальских технических специалистов и оружия, если проявят интерес к христианству. Оба в Бенине играли в эту игру с некоторым умением, никогда по-настоящему не становясь верными слугами Церкви, но получая помощь, как покупатели супермаркетов, ориентирующиеся на "специальные предложения". С точки зрения реальной христианизации ни один из этих контактов не принес существенных результатов, а в религиозной конкуренции в регионе ни христианство, ни ислам поначалу не были очень эффективны. Но Западная Африка стала тем, чем оставалась с тех пор: ареной миссионерских усилий, на которой ислам и христианство боролись за религиозную принадлежность.

Дальше на юг, куда заходили португальские корабли, но где не знали мусульманских купцов и миссионеров, находилось королевство Конго. Здесь люди восприняли христианство с энтузиазмом, совершенно несоразмерным с вялыми попытками Португалии обратить их в свою веру. Королевство доминировало в судоходных низовьях реки Конго, вероятно, с середины XIV в. Амбиции его правителей стали очевидны, когда в 1480-х гг. португальские исследователи установили с ним контакт. В 1482 г., борясь с встречным Бенгельским течением, Диогу Кан достиг берегов королевства. Последующие рейсы доставили эмиссаров из Конго в Португалию, а португальских миссионеров, ремесленников и наемников - в обратном направлении.

В Конго правители сразу почувствовали, что португальцы могут быть им полезны. Они приветствовали их грандиозным парадом, сопровождавшимся игрой на рожках и боем барабанов. Король, размахивая венчиком из конского хвоста и в церемониальном головном уборе из плетеного пальмового волокна, восседал на троне из слоновой кости, покрытом блестящими львиными шкурами. Он милостиво приказал португальцам построить церковь, а когда протестующие стали роптать из-за этого акта кощунства по отношению к старым богам, предложил казнить их на месте. Португальцы благочестиво воспротивились.

3 мая 1491 г. король Нзинга Нкуву и его сын Нзинга Мбемба приняли крещение. Возможно, их обращение в христианство началось с просьбы о помощи во внутренних политических конфликтах. Законы о престолонаследии были плохо определены, и Нзинге Мбембе, или Афонсу I, как он себя называл, пришлось бороться за престол. Он приписывал свою победу явлениям на полях сражений Девы Марии и святого Иакова Компостельского - тех самых небесных воинов, которые часто появлялись на полях сражений в Иберии в конфликтах с маврами и снова появлялись на стороне Испании и Португалии во многих завоевательных войнах на американском континенте. Конго с энтузиазмом переняло технологии европейских посетителей и сделало их своими партнерами в набегах за рабами во внутренние районы и в войнах против соседних королевств. Христианство стало частью пакета помощи этих, казалось бы, одаренных иностранцев. Королевская резиденция была перестроена в португальском стиле. Короли издавали документы на португальском языке, а члены королевской семьи отправлялись в Португалию для получения образования. Один принц стал архиепископом, и короли продолжали носить португальские имена, полученные при крещении, на протяжении столетий после этого.

Благодаря португальским связям Конго в XVI в. стало самым хорошо обеспеченным документальными источниками королевством в Западной Африке. По каким бы мотивам Афонсу I ни принял христианство, он был искренним приверженцем христианства и ревностно его пропагандировал. Миссионерские отчеты превозносили "ангельского" правителя за то, что он знал "книги пророков и Евангелие Господа нашего Иисуса Христа, и все жития святых, и все, что касается нашей святой матери-Церкви, лучше, чем мы сами знаем их... Мне кажется, что через него всегда говорит Дух Святой, ибо он только и делает, что учится, и много раз засыпает над своими книгами, и часто забывает есть и пить за разговорами о Господе нашем... и даже когда он собирается провести аудиенцию и выслушать людей, он говорит только о Боге и Его святых"²⁶.

Отчасти благодаря покровительству Афонсу христианство распространилось за пределы двора. "По всему королевству", - сообщал тот же писатель португальскому монарху, Афонсу "послал много мужчин, уроженцев этой страны, христиан, у которых есть школы и которые учат людей нашей святой вере, а также есть школы для девочек, где преподает одна из его сестер, женщина, которой около шестидесяти лет, которая очень хорошо умеет читать и научилась этому на старости лет. Вашему Высочеству было бы приятно это увидеть. Есть и другие женщины, которые умеют читать и каждый день ходят в церковь. Эти люди молятся Нашему Господу на мессе, и истинно знайте, Ваше Высочество, что они делают большие успехи в христианстве и добродетели, ибо они продвигаются в познании истины; кроме того, пусть Ваше Высочество всегда посылает им какие-нибудь дары и радуется, помогая им и, для их искупления, как лекарство посылайте им книги, потому что они нуждаются в них больше, чем в каких-либо других вещах, для своего искупления"²⁷.

Афонсу, возможно, любил книги. Однако его собственным приоритетом были просьбы о присылке того, что мы сейчас называем медицинской помощью - врачей, хирургов, аптекарей и лекарств - не столько из восхищения западной медициной, сколько из страха перед связью между традиционными методами лечения и языческими практиками, поскольку, как объяснял Афонсу королю Португалии,

"у нас всегда бывает много разных болезней, которые очень часто приводят нас к такой слабости, что мы доходим почти до последней крайности; и то же самое происходит с нашими детьми, родственниками и туземцами из-за отсутствия в этой стране врачей и хирургов, которые могли бы знать, как правильно лечить такие болезни. А так как у нас нет ни аптек, ни лекарств, которые могли бы помочь нам в этом отчаянии, то многие из тех, кто уже был утвержден и наставлен в святой вере Господа нашего Иисуса Христа, умирают; а остальные люди в своем большинстве лечатся травами, заклинаниями и другими древними методами, так что они возлагают всю свою веру на упомянутые травы и обряды, если они живы, и верят, что они спасутся, если умрут; и это не так уж много значит для служения Богу"²⁸.

Не все усилия Афонсу по обращению своего народа были полностью благоприятными. Миссионеры также хвалили его за то, что он "сжигал идолопоклонников вместе с их идолами". Трудно оценить, насколько успешно сочетались проповедь, пропаганда, образование и репрессии. Португалия ограничивала ресурсы, необходимые для эффективной христианизации Конго. А жадность португальских работорговцев препятствовала миссионерской деятельности. Афонсу жаловался королю Португалии на белых работорговцев, которые нарушали королевскую монополию на торговлю европейскими товарами и без разбора захватывали рабов. "Чтобы удовлетворить свой ненасытный аппетит", они "захватывают многих наших людей, свободных и вольноотпущенников, и очень часто случается, что они похищают даже дворян, и сыновей дворян, и наших родственников, и увозят их на продажу белым людям, находящимся в наших королевствах; и для этой цели они прячут их, а других приводят ночью, чтобы их не никто не узнал. И как только они попадают в руки белых людей, их немедленно заковывают в кандалы и выжигают клеймо огнем... И чтобы избежать такого большого зла, мы приняли закон, согласно которому любой белый человек, живущий в наших королевствах и желающий каким-либо образом приобрести рабов, должен сначала сообщить об этом трем нашим дворянам и чиновникам нашего двора, на которых мы полагаемся в этом вопросе, ...которые должны выяснить, являются ли упомянутые рабы пленными или свободными люди, и если они дадут добро, то больше не будет ни сомнений, ни запрета на то, чтобы их взяли и погрузили на борт. Но если белые люди не будут соблюдать этот закон, они потеряют вышеупомянутых рабов. И если мы оказываем им эту услугу и уступку, то только из-за того, что Ваше Высочество принимаете в этом участие, поскольку мы знаем, что эти рабы изымаются из нашего королевства в ваших интересах также"²⁹.

Несмотря на ограничения, связанные с евангелизацией Конго, динамизм христианства к югу от Сахары задал образец на будущее. Этот регион был полон культур, которые с удивительной легкостью адаптировались к новым религиям. До интенсивных миссионерских усилий XIX в. христианизация была неоднородной и поверхностной, но христиане никогда не теряли своего преимущества перед мусульманами в борьбе за души жителей стран южнее Сахары.

Приняв христианство, конголезская элита в некоторой степени компенсировала изоляцию и застой христианской Восточной Африки примерно в то же время. Христианство было религией правителей Эфиопии с середины IV в., когда царь Эзана начал заменять прославление своего бога войны обращением к "Отцу, Сыну и Святому Духу" в надписях, прославляющих его завоевательные кампании и порабощение. Следующее тысячелетие существования империи было отмечено катастрофами, но Эфиопия выжила - отклонившийся от нормы форпост христианского мира со своей особой ересью. Ибо эфиопское духовенство придерживалось доктрины, осужденной римской традицией в середине V в., согласно которой человеческая и божественная ипостаси Христа слились в единую, полностью божественную природу. В конце XIV в., находясь почти в изоляции от контактов с Европой, Эфиопское царство снова начало выходить за пределы своих горных областей и господствовать над окружающими регионами. Монастыри стали школами миссионеров, задачей которых было упрочение власти Эфиопии на завоеванных языческих землях Шоа и Годжам. Тем временем правители сосредоточились на открытии своего древнего выхода к Красному морю и, следовательно, к Индийскому океану. К 1403 г., когда царь Давид отвоевал порт Массауа на Красном море, власть Эфиопии распространилась на торговый путь вдоль Великой Рифтовой долины, по которому на север поступали рабы, слоновая кость, золото и циветта, что приносило ценные таможенные сборы.

Однако ко времени смерти царя Зара Якоба, ближе к концу 1460-х гг., экспансия привела к истощению ресурсов, и завоевания прекратились. Жития святых являются важным источником по истории Эфиопии того периода. Они рассказывают не о внешней экспансии, а о внутренней консолидации, когда монахи превращали пустоши в сельскохозяйственные угодья. Царство начало чувствовать себя осажденным, и правители обратились за помощью извне, ища союзников даже в Европе. Европейские посетители уже были знакомы с Эфиопией, поскольку эфиопский порт Массауа был стандартным маршрутом к Индийскому океану. Итальянские купцы, стремившиеся прибрать к рукам часть богатств Индийского океана, поднимались вверх по Нилу до Кене, где присоединялись к верблюжьим караванам, пересекавшим восточную Нубийскую пустыню в тридцатипятидневном путешествии к Красному морю. Воодушевленные этими контактами, эфиопские правители отправляли послов к европейским дворам и даже заигрывали с идеей подчинить эфиопскую церковь католическому обряду. В 1481 г. папа Римский предоставил церковь в саду Ватикана для размещения приезжих эфиопских монахов.

Царство все еще было достаточно большим и богатым, чтобы произвести впечатление на европейцев. Когда начали прибывать португальские дипломатические миссии - первая в лице Педро де Ковильяна примерно в 1488 г.; вторая в 1520 г. - они нашли "людей, золото и провизию в таком же изобилии, как морской песок и звезды на небе", в то время как двор, состоявший из "бесчисленных шатров", которые перевозили пятьдесят тысяч мулов, странствовал по всему королевству ³⁰. Толпы людей по две тысячи человек одновременно выстраивались в очередь на королевские аудиенции, сопровождаемые стражниками на конях с плюмажами, одетых в попоны из тонкой парчи. Правитель Эфиопии негус Искендер сразу же оценил Ковильяна как ценного человека, которого он удержал при своем дворе, щедро вознаградив.

Однако Эфиопия уже превзошла свой потенциал государства-завоевателя. Мигранты-язычники проникли на южную границу. Мусульманские захватчики наступали с востока, усиливая натиск, пока через пару поколений не стали угрожать покорением высокогорья. Эфиопия едва устояла. Границы христианского мира начали сужаться.

Между тем, за пределами Эфиопии восточное побережье Африки было доступно мусульманскому влиянию, но отрезано от христианского. В XVI в. морской путь вокруг мыса Доброй Надежды привел в этот регион португальских купцов, изгнанников и гарнизоны. Однако здесь христианство никогда не обладало достаточной численностью или привлекательностью, чтобы конкурировать с исламом, в то время как внутренние государства оставались в значительной степени недосягаемыми для миссионеров той или иной веры.

Крупнейшее из этих государств находилось в дальнем конце Рифтовой долины, вокруг Замбези с ее золотыми россыпями. Плодородное плато за ней, простиравшееся на юг до реки Лимпопо, было богато солью, золотом и слонами. Как и Эфиопия, эти регионы ориентировались на Индийский океан для долгосрочной торговли с экономиками морской Азии. В отличие от Эфиопии, общины в долине Замбези имели свободный доступ к океану, но столкнулись с потенциально более сложной проблемой. Их выходы к морю находились вне зоны действия муссонной системы и, следовательно, за пределами обычных торговых путей. Тем не менее, предприимчивые купцы - большинство из них, вероятно, были выходцами из южной Аравии - рисковали отправиться в путешествия, чтобы привезти промышленные товары из Азии в обмен на золото и слоновую кость. Некоторые из наиболее ярких свидетельств этого можно найти в мечети в Килве, на территории современной Танзании, где внутренняя часть купола была украшена китайскими фарфоровыми чашами XV в. - изделиями, которые арабские купцы переправляли через весь океан.

Еще одно свидетельство влияния торговли находится внутри страны, где на протяжении веков были обычным явлением укрепленные каменные административные центры, называемые "зимбабве". В конце XIV и XV вв. зимбабве вступили в период расцвета. Самый известный из них, Великий Зимбабве, включал в себя грозную цитадель на холме высотой 350 футов, но остатки других цитаделей разбросаны по всей стране. Возле каменных зданий элиту, питавшуюся говядиной, хоронили с дарами: золотом, ювелирными изделиями, украшенными драгоценными камнями изделиями из железа, большими медными слитками и китайским фарфором.

Во второй четверти XV в. в связи с экспансией новой региональной державы центр власти переместился на север, в долину Замбези. Государство Мвене Мутапа, как его называли, возникло во время миграции на север отрядов воинов с территорий, которые сейчас являются частями Мозамбика и Квазулу-Натала. Когда один из их вождей завоевал среднюю долину Замбези, он принял титул Мвене Мутапа, или "повелитель плательщиков дани" - имя, которое впоследствии распространилось на все государство. Примерно с середины XV в. структура торговых путей изменилась по мере того, как завоевания Мвене Мутапы распространились на восток, к побережью. Но Мвене Мутапа так и не достиг океана. Местные купцы, торговавшие на внутренних ярмарках, не были заинтересованы в прямом выходе к морю. Они достаточно преуспевали, используя посредников на побережье, и не имели ни стимулов, ни опыта океанской торговли. Колонисты медленно тянулись на север (но их никто не гнал туда), хотя, возможно, их переезду способствовало ухудшение судоходства по реке Саби.

События 1492 г. почти не затронули отдаленные районы внутренней и южной Африки. Но смерть сонни Али Бера в водах Нигера, усиление португальского влияния, последовавшее за крещением Нзинги Нкуву в Конго, и возобновление - происходившее примерно в то же время - дипломатических контактов Эфиопии с остальными странами христианского мира стали решающими событиями в разделении континента между исламом и христианством. С триумфом аскии Мухаммада в Сонгае, воцарением Афонсу I в Конго и успехом миссии Педро де Ковильяна в Эфиопии, конфигурация религиозной карты сегодняшней Африки, где ислам господствует по всей Сахаре и в Сахеле, вплоть до северного лесного пояса, и вдоль побережья Индийского океана, тогда как христианство преобладает во всех остальных частях континента, стала если не неизбежной, то в высшей степени предсказуемой.

Примечания

1. N. Davis, Trickster Travels: In Search of Leo Africanus (London: Faber and Faber, 2007), 145-47.

2. H. A. R. Gibb and C. Beckingham, eds., The Travels of Ibn Battuta, vol. 4 (Cambridge: The Hakluyt Society, 2001), 317-23.

3. Gibb and Beckingham, The Travels of Ibn Battuta, 323.

4. J. Matas i Tort and E. Pognon, eds., L'atlas catal" (Barcelona: Di"fora, 1975), 4.

5. Gibb and Beckingham, The Travels of Ibn Battuta, 335.

6. Leo Africanus, The History and Description of Africa, ed. R. Brown, 3 vols. (London: The Hakluyt Society, 1896), 3:827.

7. N. Levtzion and J. F. P. Hopkins, eds., Corpus of Early Arabic Sources for West African History (Princeton, NJ: Markus Wiener Publishers, 2000), 82.

8. Levtzion and Hopkins, Early Arabic Sources, 76-85, 107-12.

9. Levtzion and Hopkins, Early Arabic Sources, 119.

10. T. Insoll, The Archaeology of Islam in Sub-Saharan Africa (Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2003).

11. Leo Africanus, History, 3:824.

12. Leo Africanus, History, 3:825.

13. Leo Africanus, History, 1:156.

14. L. Kaba, Sonni Ali-Ber (Paris: ABC, 1977), 77.

15. Kaba, Sonni Ali-Ber, 79.

16. E. N. Saad, Social History of Timbuktu (New York: Cambridge Univ. Press, 1983), 42.

17. S. M. Cissoko, Tomboctou et l'empire songhay (Dakar: Les Nouvelles "ditions Africaines, 1975), 55.

18. Cissoko, Tomboctou, 57.

19. Saad, Social History of Timbuktu, 45.

20. I. B. Kake, and G. Comte, Askia Mohamed (Paris: ABC, 1976), 58.

21. Kake and Comte, Askia Mohamed, 60.

22. Kake and Comte, Askia Mohamed, 68.

23. Leo Africanus, History, 3:833-34.

24. F. Fern"ndez-Armesto, Before Columbus (London: Folio Society, 1986), 194.

25. Fern"ndez-Armesto, Before Columbus, 195.

26. J. Thornton, "The Development of an African Catholic Church in the Kingdom of Kongo, 1491-1750," Journal of African History 25:2 (1984), 147-67.

27. S. Axelson, Culture and Confrontation in Lower Congo (Stockholm: Gummesson, 1970), 66.

28. A. Br"sio, Monumenta missionaria africana, vol. 1 (Lisbon: Agen"a Geral do Ultramar, 1952), 266-73.

29. Br"sio, Monumenta, 294-323, 470-87.

30. F. Alvares, The Prester John of the Indies, ed. C. Beckingham and G. Huntingford (Cambridge: The Hakluyt Society, 1961), 303-4, 320-21.

Глава 4

"Нет более плачевного зрелища"

Средиземноморский мир и миграция сефардов

1 мая: опубликован королевский указ об изгнании некрещеных евреев из Испании.

"Не было ни одного христианина, который не сочувствовал бы им", - сообщал Андрес де Бернальдес, священник и хронист, который наблюдал за толпами евреев, направлявшихся в изгнание из Кастилии летом 1492 г. Музицируя на ходу, играя на тамбуринах и стуча в барабаны, чтобы поднять себе настроение, "они шли по дорогам и полям с великим трудом и страданиями, одни падали, другие снова с трудом поднимались на ноги, третьи умирали или болели". Увидев море, "они издавали громкие крики и причитания, мужчины и женщины, старые и молодые, умоляя о милости Божией, ибо надеялись на какое-то чудо от Бога и на то, что море расступится, открыв им дорогу. Прождав много дней и не видя ничего, кроме невзгод, многие пожалели, что родились на свет". Те, кто поднялся на борт кораблей, "подвергались бедствиям, грабежам и смерти на море и на суше, куда бы они ни направлялись, от рук как христиан, так и мавров". Бернальдес признавал, что "нет более плачевного зрелища"¹.

Несмотря на это признание в сострадании, Бернальдес ненавидел евреев. Упрямо отказываясь признать своего Мессию, они утратили в пользу христиан свое наследие избранного Богом народа. Роли в книге Исход теперь поменялись местами: евреи были "порочными, неверующими идолопоклонниками", а христиане - "новыми детьми Израиля". Бернальдес ненавидел евреев за то, что они высокомерно заявляли об особой милости Бога. Он ненавидел вонь, исходившую у них изо рта, в их домах и синагогах, которую он приписывал использованию оливкового масла для приготовления пищи - ведь, как ни удивительно для любого, кто знаком с современной испанской кухней, средневековые кастильцы избегали оливкового масла и использовали свиное сало в качестве основного источника пищевых жиров. Он ненавидел их ненавистью, порожденной экономической завистью, как жителей "лучших мест городов и поселков и самых отборных, богатейших земель" и как трутней-капиталистов, которые "искали процветающих занятий, чтобы разбогатеть, не прилагая особых усилий, ...хитрых людей, которые обычно жили за счет многочисленных поборов и ростовщических процентов, которые они взимали с христиан"².

Он ненавидел их прежде всего за их привилегии. Евреи были освобождены от уплаты десятины и, если они жили в собственных гетто (что делали далеко не все), не были обязаны платить муниципальные налоги. Они избирали должностных лиц своих общин. Они пользовались собственной юрисдикцией и до 1476 г. сами регулировали свои деловые отношения между собой по своим законам. Даже после этой даты судебные тяжбы между евреями разрешались вне рамок общей правовой системы судьями, специально назначенными короной. Инквизиция - трибунал, которого боялись все остальные, - не могла их тронуть, если только их не подозревали в склонении христиан к преступлениям или в богохульстве. Поскольку их обычаи позволяли взимать более высокие процентные ставки, чем те, что были разрешены христианским законом, они имели преимущество в любой форме бизнеса, связанной с обслуживанием долгов. Они собирали налоги и занимали выгодные должности в королевском и сеньориальном бюрократических аппаратах, хотя к концу XV в. их доля в чиновничьих структурах стала уменьшаться. Во многих случаях они жили как арендаторы и ставленники Церкви, короны или аристократии. Большинство евреев, конечно, были бедными ремесленниками, мелкими торговцами или чернорабочими, но Бернальдес наблюдал то, что мы сейчас назвали бы эффектом "просачивания", когда богатые члены общины поддерживали менее удачливых. В этом отношении евреи были типичной группой средневекового общества - "сословием", выходившим за пределы класса, в котором чувство товарищества и общности интересов объединяли людей разного уровня благосостояния и образования для защиты своей общей идентичности и коллективных привилегий.

Слово "еврей" стало ругательством. Ругательства редко используются буквально. В наши дни слово "фашист" - это оскорбление, которое без разбора бросают в адрес людей, не имеющих никакого сходства с фашистами. "Либерал" быстро становится таким же расплывчатым термином в Соединенных Штатах. Лишь немногие из людей, которых на бандитском жаргоне называют "ублюдками", на самом деле практикуют инцест. Что касается большинства людей, которых в Испании XV в. называли евреями, то нет никаких независимых свидетельств, связывающих их с еврейским происхождением, культурой или верованиями. Если этот термин что-то и значил, то, похоже, он означал что-то вроде "людей, якобы придерживающихся еврейского мышления", что на практике означало мышление фарисейское: например, буквально толковать закон или быть более озабоченными материальными или юридическими ценностями, чем духовными. Конечно, эти образы мышления не были истинно еврейскими - их можно встретить у людей всех вероисповеданий или даже у неверующих, - но читатели посланий святого Павла распознали бы в них те мысли, которые апостол считал нехристианскими.

Антисемитизм настолько иррационален, что его трудно понять любому здравомыслящему человеку. Христиане, в частности, должны быть невосприимчивы к его яду, поскольку их религия берет свое начало в иудаизме и во многом обязана своей доктриной, ритуалами и священными писаниями еврейскому прошлому. Христос, его мать и все апостолы были евреями. Благо, которое евреи принесли миру в области науки, искусства, литературы и образования, было совершенно несоизмеримо с их численностью. Ни одна община подобного размера не может соперничать с евреями в тех благословениях, которые они принесли всем нас. Однако любое заметное меньшинство - а евреи всегда были таковым - похоже, разжигает предрассудки и вызывает ненависть. Привилегированные меньшинства разжигают ненависть еще сильнее. И хотя само по себе христианство не породило антисемитизма, который был распространен в древнегреческом и римском мире до Рождества Христова, оно дало ему новый предлог. Толпы регулярно грабили евреев, когда чтения в церкви напоминали им, что единоверцы Христа требовали Его распятия и кричали: "Кровь Его на нас и на детях наших!"

На печально известном судебном процессе, состоявшемся в Авиле в 1491 г., на основании показаний, записанных по слухам или полученных под пытками, евреи и некоторые бывшие евреи были осуждены за распятие ребенка, с большим количеством издевательств над распятием Христа, и поедание его сердца в пародии на мессу, а также за воровство и кощунственное оскорбление освященной облатки в целях черной магии. Предположительно убитый ребенок, чьё имя никто точно не знал и чьё тело так и не было найдено, вероятно, никогда не существовал, но он стал героем сенсационной литературы, объектом популярного культа и символом святыни, которая и по сей день привлекает верующих в Авилу. Предполагаемых виновников преступлений задушили или разорвали на куски раскаленными докрасна клещями, а их обезображенные останки сожгли, чтобы не загрязнять землю. Инквизиция придала этому делу огромное значение. Большая часть материалов по нему была заслушана в присутствии самого Великого инквизитора, и выводы - умело сфальсифицированные для сокрытия неправдоподобности большинства обвинений и противоречий в показаниях - были преданы широкой огласке. Некоторые из самых образованных юристов Испании поддержали приговор, несмотря на вопиющую нехватку доказательств.

Этот случай выявил три тревожных аспекта ухудшающейся репутации евреев в королевстве. Во-первых, легковерие общественности было показателем того, насколько глубоко антисемитизм проник в культуру. Во-вторых, образы жертвы Христа на кресте и в Евхаристии, несмотря на моральный долг христиан перед иудаизмом, легко могли быть использованы против евреев. Наконец, в ретроспективе кажется, что судебный процесс был явно задуман в политических целях. Демонстрируя сговор евреев и бывших евреев с целью совершения ритуальных убийств и обрядов черной магии, инквизиторам удалось внедрить в сознание политиков гипотетическую связь между иудаизмом и христианским отступничеством.

Ибо что действительно беспокоило сторонников изгнания евреев, так это то, что, пока еврейские общины оставались в стране, новообращенные из иудаизма не могли избежать разлагающего воздействия еврейской среды. В деле Ла Гуардии единственное обвинение, которое было предъявлено одному из предполагаемых заговорщиков, состояло в том, что, "не довольствуясь тем, что ради одного только блага человечества, как предписывает наша святая вера, он вместе со всеми другими евреями имеет право общаться и беседовать с верными христианами-католиками, он совратил некоторых христиан в свой проклятый закон ложными и лживыми проповедями и внушениями, как распространитель ереси, говоря и разъясняя им, что закон Моисея был единственным истинным законом, в котором они обретут спасение, а закон Иисуса Христа - ложным законом, который никогда не был насажден и установлен Богом"³.

Поэтому политика инквизиции заключалась в том, чтобы оградить общество от еврейского влияния. Это тоже было популярное дело. Результатом свободного общения между христианами и евреями, по мнению Бернальдеса, который был достаточно недалеким, чтобы разделять народные предрассудки, стало то, что новообращенные из иудаизма и их потомки, как правило, были либо "тайными евреями", либо "ни евреями, ни христианами" - "как вьючное животное Мухаммеда, ни лошадь, ни мул", как говорилось в трактате 1488 г.⁴ Скорее, они были безбожными антиномистами, которые отказывали своим детям в крещении, не соблюдали посты, не исповедовались и не подавали милостыню, но жили, погрязнув в чревоугодии и сексуальных излишествах или, в случае отступников от иудаизма, ели еврейскую пищу и соблюдали еврейские обычаи.

Вероятно, в менее сенсационных из этих обвинений содержалась доля правды: в культурно неоднозначной, трансгрессивной среде люди могут легко переступать через традиции, избегать догм и создавать новую синергию. Расследования инквизиции выявили множество случаев религиозного безразличия или откровенного скептицизма. Обращенный в конце XV в. Альфонсо Фернандес Семуэль попросил, чтобы его похоронили с крестом у ног, Кораном на груди и Торой "высоко на голове" - как мы знаем из сатиры, осуждающей его за безумное поведение ⁵. Искушенный новообращенный еврей, ставший епископом и королевским инквизитором, считал, что "поскольку новообращенные из иудаизма образованы и умны, они не могут и не будут верить в ту чепуху, в которую верят и распространяют неевреи, перешедшие в католицизм"⁶. В районах, где евреев было относительно много, их обычаи влияли на культуру в целом. "Вы должны знать, - утверждал Бернальдес, - что привычки простых людей, как обнаружила инквизиция, были не больше и не меньше, чем еврейскими, и были пропитаны их зловонием, и это было результатом постоянного контакта людей с ними".

Антисемитизм был частью предыстории, которая делает изгнание евреев понятным, но не был его причиной. Действительно, Иберия терпела своих евреев дольше, чем другие страны Западной Европы. Англия изгнала своих евреев в 1291 г., Франция - в 1343 г., а многие государства западной Германии последовали этому примеру в начале XV в. Главная проблема изгнания заключается не в том, почему оно произошло, а в том, почему оно произошло именно тогда. Жажда денег не была мотивом. Отказавшись от взятки за отмену указа об изгнании, монархи Кастилии и Арагона удивили еврейских лидеров, которые считали всю эту политику просто уловкой с целью вымогательства денег. Евреи были надежными финансовыми дойными коровами. Изгнав тех, кто занимался сбором налогов, монархи поставили под угрозу свои собственные доходы. Потребовалось пять лет, чтобы доходы вернулись на прежний уровень. Говорят, что османский султан Сулейман I был поражен изгнанием, поскольку оно было равносильно "растрате богатства"⁷. "Мы изумлены, - писал король в самооправдание одному из противников изгнания, - что вы думаете, будто мы хотим забрать себе имущество евреев, ибо это очень далеко от наших мыслей... Хотя мы хотим вернуть нашему двору, насколько это разумно, все, что по праву наше, что евреи задолжали нам в виде налогов или других сборов, причитающихся с их общины, после того, как их долги нам и другим кредиторам будут выплачены, то, что останется, должно быть возвращено евреям, каждому свое, чтобы они могли делать с ним, что пожелают"⁸.

Монархи, похоже, были совершенно искренни в своей решимости не извлекать выгоды из изгнания: для них это было духовное очищение. Синагоги были конфискованы для превращения в церкви, богадельни и другие общественные учреждения, а кладбища вообще переданы под общий выпас скота; но остальная еврейская общинная собственность была передана на хранение в качестве залога для погашения долгов евреев, которые, теоретически, могли быть взысканы как христианскими, так и еврейскими кредиторами. Евреи могли продать свое имущество за наличные и, в изменение первоначального указа о высылке, вывезти вырученные средства с собой за границу вместе с неограниченным количеством движимого имущества в виде драгоценностей, облигаций и векселей. Это была примечательная уступка, поскольку законы королевств Арагона и Кастилии строго запрещали вывоз денег и ценностей. Были даже сделаны некоторые исключения для вывоза слитков: лидирующей фигуре среди изгнанников, Исааку Абранавелю, было разрешено вывезти десять тысяч дукатов золотом и драгоценными камнями. Вероятно, не более дюжины человек во всем королевстве могли бы владеть такой суммой денег.

В каждой епархии монархи назначали администраторов для присмотра за личным имуществом, которое евреи оставили непроданным при изгнании, и, когда его стоимость могла быть реализована, для выплаты вырученных средств изгнанникам в их новых домах за границей, а также для взыскания и перевода неоплаченных долгов изгнанным евреям. Некоторые из этих администраторов трудились на этой работе годами, но результаты были неоднозначными, и оставшиеся от них документы показывают, насколько пагубными были некоторые непредвиденные последствия. Покупатели вымогали имущество у отчаявшихся изгнанников. Муниципалитеты незаконно конфисковывали имущество евреев и использовали все мыслимые формы отговорок, чтобы избежать его продажи. На рынке невозможно было получить справедливую цену за еврейскую собственность. Алчные чиновники отнимали у изгнанников наличные деньги или вымогали незаконные взятки и сборы. Должники перед еврейскими кредиторами уклонялись от выполнения своих обязательств. Перевозчики завышали цены. Несмотря на честные усилия администраторов, назначенных короной, большинство нарушений, вероятно, так и не были исправлены. Весь процесс был плохо продуман, и монархи просто не выделили достаточно времени для решения всех проблем до того, как евреи будут вынуждены уехать.

Истинные мотивы изгнания, причины, которые могут объяснить его своевременность, следует искать в непосредственных обстоятельствах этого события. Отчасти причиной был возвышенный религиозный пыл, вызванный войной и раздутый страхом. Война с Гранадой потребовала от подданных монархов объединенных усилий. Легенда приписывала евреям вспомогательную роль в первых мусульманских завоеваниях иберийских земель почти восемьсот лет назад. Копаясь в прошлом в поисках материала, пропагандисты вновь пробудили старые опасения по поводу того, можно ли поалгаться на лояльность евреев. В 1483 г. монархи в ответ на петиции местных жителей разрешили изгнать всех евреев из Андалусии, как бы очистив пограничную зону от подозрительных иностранцев. Отвоевывая территорию Гранады, монархи постепенно вытесняли из нее евреев, как будто опасаясь взрастить потенциально предательскую пятую колонну, тайно подрывающую стабильность изнутри. И, как и в случае с завоеванием Гранады, угроза или обещание наступления нового тысячелетия нависли над евреями подобно тени. Обращение мира, согласно традиционной христианской эсхатологии, было одним из признаков его приближающегося конца.

Инквизиция внесла свой вклад. В 1478 г. монархи убедили Папу передать им контроль над назначениями и деятельностью инквизиции в Испании, фактически превратив ее из орудия Церкви в бич государства. Это было единственное учреждение, которое действовало на территориях как Арагона, так и Кастилии, не соблюдая границ и особенностей законов обоих королевств. Раньше инквизиция почти не проявляла активности на Пиренейском полуострове, сосредоточившись исключительно на вопросах догматики и занимаясь только серьезными ересями. Теперь она превратилась в своего рода полицию мыслей, пугающе всеведущую сеть трибуналов и информаторов, вмешивающуюся в жизнь людей на всех социальных уровнях и распространяющую свою юрисдикцию от вопросов веры до морали и частной жизни. Довольно слабое теологическое обоснование этого состояло в том, что моральные проступки были prima facie (очевидным (лат.)) доказательством неправильной веры, а личная жизнь и обычаи демонстрировали истинную религиозность верующих.

Инквизиция стала органом контроля и обеспечения социального единообразия - котлом для создания единого государства, в который бросались и перемешивались элементы неоднородности. Номинально задачей организации было искоренение "еретической развращенности". Единственные распространенные отклонения от ортодоксальности в Испании были результатом невежества, плохого образования и недостаточной катехизации со стороны перегруженного работой или недостаточно подготовленного духовенства. Но широко распространенное убеждение, что ересь возникает главным образом под влиянием еврейских примеров или из памяти об иудаизме у потомства новообращенных, в массовом сознании перевешивало истину. "Правосудие", которое осуществляла инквизиция, было привлекательным для любого, кто хотел осудить соседа, конкурента или врага. Оно было опасно для любого, кто стал жертвой зависти или мести. И оно было дешево. Ни в одном другом суде вы не могли предъявить обвинение без каких-либо затрат или рисков. Инквизиторское правосудие также носило скрытный характер. Ни в одном другом суде вы не могли предъявить обвинение, не раскрыв свою личность обвиняемому. Поскольку суды имели право конфисковывать активы обвиняемых во время судебных процессов, инквизиция была кровно заинтересована в серьезном рассмотрении доносов и затягивании разбирательств. Все эти особенности делали инквизицию популярным трибуналом, к которому охотно обращались жалобщики, и мощнейшей силой, с которой едва справлялись ее собственные чиновники и которую никто не мог контролировать. Скорее, как это происходило в то время в других частях Европы, где началось повальное увлечение преследованием за колдовство, или как мы наблюдаем в наше время в связи с распространением случаев предполагаемого жестокого обращения с детьми, основанного на якобы "восстановленных" воспоминаниях, количество обвинений, казалось, подтверждало опасения инквизиторов. Судя по скудным уликам, Испанию внезапно захлестнуло вероотступничество.

Фердинанд и Изабелла серьезно отнеслись к опасности. Поскольку Фердинанд был героем Макиавелли, который считал его безжалостно расчетливым, стремившимся к успеху и не стесненным моральными принципами, о Фердинанде сложился миф как о светском политике с современным мышлением. Напротив, он был традиционно благочестив, восприимчив к пророчествам и глубоко осознавал свою ответственность перед Богом. Ни один монарх того времени не мог избежать воздействия традиционных представлений о королевской власти - в своем ежедневном обучении, когда они еще были принцами, в чтении книг, которые предписывали им наставники, в проповедях и на исповеди, когда они находились у власти. Одним из наиболее часто повторяемых принципов традиции была ответственность правителя за спасение своих подданных.

Бернальдес, пожалуй, выделил самую главную причину изгнания. Число conversos - евреев, принявших христианство, - тревожно росло. Меньшинства легко терпеть до тех пор, пока их численность не достигнет критического уровня, который различен в каждом случае и в каждом обществе, но который существует всегда и при превышении которого, словно при пересечении красных линий, срабатывал сигнал тревоги. На фоне войны рост потенциально подрывного меньшинства способствовал распространению неврозов. Испания была охвачена Великим страхом - неизлечимым, потому что он был иррациональным и, следовательно, неподвластным фактам, подобно столь же иррациональному страху перед террористами, бедными иммигрантами и "растущей преступностью" в современных западных демократиях. Корона и Церковь должны были быть довольны растущим числом обращенных в христианство, но страх мешал им радоваться. Каждый новообращенный был потенциальным отступником или "тайным евреем". Большая текучесть новообращенных свидетельствовала о том, что они были поверхностно наставлены в вере и, возможно, во многих случаях оппортунистически настроены. В сложившихся обстоятельствах, возможно, имело бы больше смысла изгонять новообращенных, чем евреев, но это была немыслимая стратегия. Их было слишком много. Общество не могло бы функционировать без их услуг. Естественное право и закон Церкви защищали их, в то время как евреи формально находились во власти короны, присутствовали на территории Испании с ее попустительства, зависели от королевской милости, которая могла быть отменена. Более того, инквизиция обладала юрисдикцией над новообращенными и могла осуществлять контроль над их убеждениями, в то время как трибунал не имел права подвергать сомнению веру евреев. Поэтому инквизиторы считали, что без евреев, которые могли бы совратить их в ересь или отступничество, новообращенные могли быть искуплены или принуждены к спасению.

Поэтому инквизиторы обратились к короне с просьбой устранить то, что, по их мнению, было причиной проблемы. Они издали указ об изгнании евреев из Андалусии. Превысив свои законные полномочия, они попытались (безуспешно, из-за недовольства местных жителей их деспотичной тактикой) выступить с аналогичными инициативами в других частях королевства. Великий инквизитор Томас де Торквемада составил первый проект указа об изгнании евреев со всей территории королевства в марте 1492 г. В документе, измененном при королевском дворе и подписанном и скрепленном печатями короля и королевы в последний день месяца, были четко изложены аргументы, которые повлияли на решение монархов. Нет причин не доверять содержащимся в нем заявлениям. То, что монархи думали о евреях, возможно, и не соответствовало действительности. Но то, что они в это верили, - это правда. "Нам сообщили, - начинался указ, - что в наших владениях есть некоторое количество дурных христиан, которые иудействуют и отступили от нашей святой католической веры, главной причиной чего стало общение между христианами и евреями". Далее в указе подробно описывались конкретные случаи - большинство из них были подтверждены на слушаниях в инквизиции - "которые нанесли огромный вред христианам... вследствие контактов, бесед и общения между ними и евреями, которые, согласно имеющимся данным, всегда стремятся любыми доступными средствами ниспровергнуть и отвлечь верных христиан от нашей святой католической веры, отделить их от нее, привлечь и совратить их в свою проклятую веру и закон, обучая их обрядам и соблюдению их традиции; созывая собрания, на которых они зачитывают и учат их тому, во что они должны верить и что соблюдать в соответствии со своей традицией; стремясь обрезать их самих и их сыновей; давая им книги, по которым они могут читать свои молитвы, и объясняя им, какие посты они должны соблюдать, а также вместе с ними читая и рассказывая свои версии их истории; заранее уведомляя их о датах Песаха и советуя им, какие действия и обряды они должны выполнять в это время; раздавая им и забирая из их домов опресноки и мясо ритуально зарезанных животных; инструктируя их о том, чего следует избегать, как в отношении продуктов питания, так и других вопросов, которых требует их закон; и убеждая их, насколько они могут, соблюдать и придерживаться закона Моисея и давая им понять, что нет другого закона или истины, кроме него; все это следует из многих заявлений и признаний как самих евреев, так и тех, кого они совратили и обманули"⁹.

Далее в документе объяснялось, что монархи надеялись решить проблему, разрешив изгнание евреев из Андалусии, где был нанесен наибольший ущерб. Результаты, однако, оказались неудовлетворительными, и они решили прибегнуть к более радикальной политике, поскольку "упомянутые евреи продолжают все более активно действовать в своих пагубных и вредных целях во всех местах, где бы они ни жили вместе" с христианами. Однако монархов мучили угрызения совести, вытекающие из соображений естественной справедливости: изгоняя всех евреев, они, по сути, наказывали заведомо невиновных наряду с якобы виновными. Они справились с этим, утверждая, что все евреи вместе взятые составляли единую корпорацию по аналогии с коллегией или университетом:

"потому что, когда какое-либо тяжкое или отвратительное преступление совершается некоторыми членами коллегии или университета, справедливо, чтобы такая коллегия или университет был распущен и упразднен, а рядовые члены понесли бы наказание из-за своего начальства, и наоборот".

Как и большинство поспешно разработанных политических мер, изгнание имело эффект, противоположный запланированному: оно значительно увеличило число неискренних, недостаточно евангелизированных и нерадивых новообращенных. Демографические данные о количестве подвергшихся изгнанию людей вызвали ожесточенные и безрезультатные споры, но два обезоруживающих факта неопровержимы: евреев, подлежащих высылке, никогда не было очень много. И многие из них - вероятно, большинство, включая большинство раввинов, согласно современным утверждениям еврейского обозревателя, - предпочли крещение изгнанию ¹⁰. Термин "изгнание" кажется неправильным. Это событие, пожалуй, скорее следовало бы назвать насильственным обращением.

Хотя достоверных данных не существует, все источники сходятся во мнении, что на момент изгнания общая численность еврейского населения составляла по меньшей мере 150 000 человек, а возможно, и 200 000. В источниках нет оснований для какой-либо значительно более высокой оценки. Оценки летописцев о количестве изгнанников, вероятно, как и оценки почти всех других летописцев, неосознанно или намеренно завышены. Христианские летописцы, которые пытались подсчитать цифры, оценивали их в 100 000 - 125 000 человек; еврейские летописцы, которым можно было бы простить преувеличение, приводили цифры в 200 000 или 300 000 человек, что, по меньшей мере, равнялось, а возможно, и превышало число всех евреев в обоих королевствах. Если мы допустим, что многие приняли крещение, а другие вернулись, чтобы сделать это после того, как отчаялись наладить жизнь за границей, было бы опрометчиво утверждать, что число изгнанных превысило 100 000 человек, и разумно иметь в виду, что реальное число могло быть намного меньше. Указ об изгнании привел к тому, что новообращенных стало больше, чем изгнанников.

Большинство из тех, кто сохранил верность своим религиозным убеждениям и отправися в изгнание, пережили мучительные лишения или умерли в пути. Соседние королевства Наварра и Португалия приняли беженцев, но ненадолго. Дипломатическое давление со стороны Фердинанда и Изабеллы в сочетании со страхом и негодованием, которое вызывает любой приток иностранцев, заставило правителей обеих стран стремиться выпроводить евреев из своих владений. Несколько семей купили право на проживание в Португалии, но это оказалась невыгодная сделка, которая была аннулирована, когда последовало изгнание местных евреев: в Португалии в 1497 г. в качестве цены за переговоры о династическом союзе с Кастилией, и в Наварре в 1512 г., когда Фердинанд завоевал и аннексировал ту часть королевства, которая лежала к югу от Пиренеев. Беженцы, въехавшие в Португалию нелегально или нарушившие условия допуска в страну, подлежали порабощению. Их детей схватили и отправили в самое отдаленное и самое смертоносное место португальского мира, на остров Сан-Томе в Гвинейском заливе, на фоне крушения мечтаний португальцев о создании сахарных плантаций и торговле такими материковыми богатствами, как рабы, медь, слоновая кость и приправы. Почти вся горстка колонистов, которых даже в конце десятилетия насчитывалось всего пятьдесят человек, были ссыльными преступниками. Земля, как сообщил губернатор, была неплодородной, а колония настолько бедна, что там не было ни товаров для торговли, ни еды для еврейских детей. Их пришлось отправить на соседний остров Принсипи, "чтобы они могли найти себе пропитание"¹¹.

Некоторые беженцы отправились в Марокко. Испанский хронист, описывавший их страдания, возможно, преувеличил, поскольку хотел показать, "какие бедствия, бесчестия, невзгоды, боль и страдания" проистекают от неверия. Он также наслаждался возможностью составить каталог мусульманского варварства. Но он утверждал, что слышал истории, которые он рассказывал, от репатриантов, испытавших облегчение от того, что они вернулись домой, "в страну разумных людей". Список злодеяний удручает: по дорогам "приходили мавры и раздевали их догола, насиловали женщин, убивали мужчин и вспарывали им животы в поисках золота, потому что знали, что они его проглотили"¹².

В Марокко изысканный город Фес был одним из самых любимых мест для евреев. Лев Африканский хорошо знал Фес. Он неоднозначно отзывался о городе. Он предложил читателям поразиться тому, "насколько велик, густонаселен, хорошо укреплен и окружен стенами этот город"¹³. Он составил список его удобств: канализация, по которой все нечистоты сбрасывались в реку по 150 трубам; дома, прекрасно построенные и причудливо расписанные, с ярко отделанной черепицей и крышами, выкрашенными в "золотой, лазурный и другие изысканные цвета", а также летние особняки знати за городом, каждый со своим "хрустальным фонтаном, окруженным розами и другими благоухающими цветами и травами". Здесь было более ста бань и двести гостиниц, превосходивших своей красотой все здания христианского мира, за исключением Испанской коллегии в Болонье. В городе было двести школ, семьсот мечетей и более двух тысяч мельниц. Девятьсот светильников в главной мечети были выкованы из колоколов, захваченных в христианских церквях. Но больницы пришли в упадок, а коллегии обнищали - "и это, - полагал Лев, - может быть одной из причин, почему правительство так подло". Городская элита была столь же выродившейся: "Если вы сравните их с дворянами и господами Европы, они могут показаться жалкими и подлыми людьми; не из-за недостатка еды, а из-за отсутствия хороших манер и чистоты". Они ели, сидя на земле, и не пользовались "ни ножами, ни ложками, а только своими десятью ногтями... По правде говоря, во всей Италии нет такого скупого дворянина, который по изысканности питания и роскошной мебели не превосходил бы величайших властителей и сеньоров всей Африки"¹⁴.

Попавшие туда испытали на себе "все проклятия Торы и даже больше", как позже вспоминал один из них, которому на момент изгнания было десять лет ¹⁵. Они построили хижины из соломы. Пожар уничтожил их вместе со всеми ценностями и многими коллекциями книг на иврите. Но для выживших Фес обладал, по крайней мере, всеми преимуществами космополитизма и соответствующей терпимости к религиозному разнообразию и инакомыслию. В культуре присутствовали пережитки христианских и языческих церемоний. Независимо от вероисповедания, на Рождество люди подавали на стол бобы, а на Новый год, как сообщал Лев Африканский, детям в масках "давали фрукты за пение определенных колядок или песен". Гадание и некромантия были широко распространены, хотя и были запрещены, как отметил Лев, "магометанскими инквизиторами". Еврейское образование имело свою рыночную нишу. Каббала была особенно популярна, ее приверженцы "никогда не ошибались, что вызывает большое восхищение их искусством каббалы: хотя оно и считается естественным, тем не менее я никогда не видел ничего, что имело бы большее сходство со сверхъестественным и божественным знанием". Евреи монополизировали обработку золота и серебра, запрещенную мусульманам из-за ростовщических прибылей, которые ювелиры получали от сдачи ими в ломбард ювелирных изделий ¹⁶.

Однако, судя по рассказам Льва Африканского, последствия притока беглецов из Испании были пагубными для всей еврейской общины Феса. Евреи заняли одну длинную улицу в новом городе, "где у них есть свои лавки и синагоги, и их число значительно увеличилось с тех пор, как они были изгнаны из Испании". Это увеличение превратило их в меньшинство, слишком многочисленное, чтобы быть желанными гостями. Раньше пользовавшиеся благосклонностью, а теперь ставшие жертвами, они платили дань вдвое больше, чем полагалось по традиции. "Эти евреи, - заметил Лев, - вызывают большое презрение у всех людей, всем им запрещено носить башмаки, и поэтому они надевают туфли, сделанные из морского тростника".

Тлемсен, в котором, как и в Фесе, уже существовала большая еврейская община, был еще одним местом, которое выглядело привлекательным до тех пор, пока туда не прибыли изгнанники. Лев "никогда не видел более приятного места", но в Тлемсене, как вспоминал один из испанских беженцев, вновь прибывшие евреи бродили "нагие, ...цепляясь за мусорные кучи"¹⁷. Тысячи евреев погибли во время последовавшей за этим эпидемии чумы, но выжило достаточно людей, чтобы обострить этническую и религиозную напряженность. Хотя евреи "в прошлые времена" были "все без исключения чрезвычайно богаты", во время беспорядков во время междуцарствия 1516 г. "все они были настолько ограблены и разорены, что теперь стали почти нищими"¹⁸. Встревоженные горожане обвиняли их в распространении сифилиса: "Многие евреи, приехавшие в Берберию... принесли болезнь из Испании... Некоторые злополучные мавры вступали в связь с еврейскими женщинами, и так мало-помалу, через десять лет, нельзя найти семью, не затронутую болезнью". Поначалу больных заставляли жить с прокаженными. Лекарство, по мнению Льва, заключалось в том, чтобы дышать воздухом Страны Черных ¹⁹.

Некоторые евреи устремились к атлантическому побережью Марокко, где от королевства Фес отпадала одна окраинная область за другой, поскольку пастухи из Сахары колонизировали сельскохозяйственные угодья и сокращали производство пшеницы на экспорт, от которой зависели правители в отношении получения пошлин. В портах Сафи и Аземмур власть Феса почти не ощущалась, а контроль над ними находился в руках вождей скотоводческих племен. Но там все еще оставалось достаточно пахотной земли, чтобы выращивать немного пшеницы, и влиятельные люди племени сотрудничали с испанцами и португальцами, сбывая им по дешевке излишки урожая, а взамен часто получали взятки и даже иберийские дворянские титулы. По сути, регион стал совместным испано-португальским кондоминиумом или, по крайней мере, протекторатом - своего рода зоной свободного порта, освобожденной как от контроля султанов в Фесе, так и от церковных правил, запрещающих торговлю с неверными.

Еврейские беженцы были идеальными посредниками в этой торговле. Их изгнание из Испании резко повлияло на товарооборот, сделав этот регион основным источником экспорта иностранной пшеницы в Португалии в начале XVI в. Они также занимались торговлей рабами, медью и железом. Кроме того, семьи Замеро и Леви специализировались на организации производства яркой шерстяной ткани, которая ценилась в золотоносных регионах к югу от пустыни. Частично из-за этого с 1492 или 1493 г. до конца десятилетия в Сафи поступало больше западноафриканского золота, чем в форт Сан-Жоржи ²⁰.

Однако нигде в Магрибе, и даже в самом Сахеле, евреям не удалось обрести полного покоя. Антисемитизм ярого странствующего проповедника аль-Магили преследовал их по всему Магрибу. В Туате он подстрекал к погромам и поджогам еврейских домов и синагог. Он превратил долину Нигера в опасную зону после своей проповеднической миссии за пределами Сахары в 1498 г. В Сонгае Аския Мухаммад стал "ярым врагом евреев. Он не позволяет никому из них жить в городе. Если он слышит, что берберский купец часто посещает их или ведет с ними дела, он конфискует его имущество и забирает его в королевскую казну, оставляя ему едва ли достаточно денег, чтобы добраться домой"²¹.

Для евреев, которые сумели бежать из Испании через порты на побережье Средиземного моря, Италия была заманчивым местом назначения. На этом лоскутном полуострове, состоящем из множества государств разного размера, существовало так много конкурирующих юрисдикций, что вряд ли он когда-либо был единообразно враждебным к какой-либо группе. Евреи всегда где-нибудь находили убежище. Сицилия и Сардиния были закрыты: их контролировал король Арагона и распространил условия изгнания из Испании на эти острова. Временным убежищем был Неаполь, откуда большинство евреев, если их пощадила чума, снова бежали, когда французский король Карл VIII завоевал город в 1494 г.

Тем временем, как сообщил один из изгнанников из Испании, "Италия и весь Левант наполнились... работорговцами и пленниками, которые задолжали морякам стоимость их перевозки". Для многих беженцев лучшей надеждой было найти уже существующую сочувствующую им еврейскую общину и отдаться на милость хозяев. В Кандии, на Крите, находившемся под властью венецианцев, отец еврейского летописца Илии Капсали нашел "много милостей" и собрал 250 флоринов для помощи еврейским беженцам в 1493 г. После многих приключений Иуда бен Якоб Хайят, который в ходе своих путешествий был заключен в тюрьму в Тлемсене, обращен в рабство в Фесе и чудом пережил эпидемию чумы в Неаполе, нашел помощь в Венеции, где над ним сжалились товарищи-испанцы. Его также радушно приняли в Мантуе, где он мирно скончался в процветавшей и состоятельной еврейской общине. Для тех, кто остался верен своей религии, их страдания казались испытанием веры - новой священной историей искушения Бога, новым исходом, ведущим в новый Ханаан, или повторением мучений Иова ²².

Среди самых гостеприимных мест были Венеция и, возможно, по иронии судьбы, Рим. Первый город находился под властью торгового патрициата, который знал, что лучше не изгонять потенциальных создателей богатства, в то время как в Риме у папства не было причин бояться евреев и оно было заинтересовано в их эксплуатации. Как и все бедные иммигранты на протяжении веков, евреи там приспосабливались к работе, которую никто другой не стал бы выполнять. В начале следующего столетия Франсиско Деликадо, новообращенный из евреев, который попеременно жил то в Риме, то в Венеции, написал один из первых романов в духе социального реализма, "La Lozana andaluza" ("Андалузская бродяжка"), действие которого происходит в еврейском и новообращенном полусвете Рима, где жители гетто ведут неприметную жизнь в борделях и сточных канавах, в мире, изуродованном сифилисом и заляпанном грязью. Двусмысленность, приспособляемость и изворотливость были единственными способами выживания в этом мире. Эти свойства было легко принять за нечестность. Римский эссеист 1530-х годов считал новообращенных горожан лукавыми и лживыми, как летучая мышь Эзопа, которая представлялась мышью петуху и птицей кошке. Соломон ибн Верга был одним из этих изменчивых созданий. Он выдавал себя за христианина в Лиссабоне, а позже вернулся, чтобы в безопасности исповедовать свою веру в Риме, где он услышал, как один из его товарищей по депортации воскликнул после всех страданий в пути:

"Господь Вселенной! Ты многое сделал, чтобы заставить меня отречься от своей религии, так знай же честно, что, несмотря на тех, кто обитает на небесах, я еврей и останусь евреем. И не имеет значения, какие бедствия ты обрушил или навлекаешь на меня!"²³

Но многие изгнанники сдались, вернулись в Испанию и приняли крещение. Андрес де Бернальдес описал крещения сотни репатриантов из Португалии в своем приходе в Лос-Паласиосе, недалеко от Севильи. Он видел, как другие люди возвращались из Марокко, "голые, босые, завшивевшие и умирающие от голода"²⁴.

Самым безопасным местом для изгнанных евреев, где их общины и культура нашли радушный прием и смогли выжить и процветать на протяжении столетий, была Османская империя - одно из самых быстрорастущих государств мира, которое охватывало почти всю Анатолию, Грецию и большую часть Юго-Восточной Европы. Османские правители долгое время представляли себя воинами, сражающимися за защиту и укрепление ислама, но они поддерживали культурно многообразное и конфессионально неоднородное государство, в котором к христианам и евреям относились терпимо, но подвергали их дискриминационному налогообложению и обременительным формам служения государству, наиболее печально известной из которых был ежегодный набор детей-христиан, которых изымали из их семей, воспитывали как мусульман и порабощали в качестве солдат или слуг султана. В целом османы предпочитали евреев христианским подданным: они вряд ли сочувствовали врагам империи. Среди стимулов, которые побуждали евреев селиться на османских землях, были финансовые привилегии, получение бесплатных участков под жилье и свобода строить синагоги - в отличие от христиан, которые могли пользоваться существующими церквями на землях, завоеванных османами, но которым не разрешалось их расширять и перестраивать.

Атмосфера, гостеприимная для религиозных изгнанников, была результатом двух поколений османской экспансии. В то время как большинство других европейских государств стремились к той централизации, которая возникает из единой идентичности, целенаправленной преданности и культурного единства, османы приступили к эксперименту по строительству империи среди культурно различающихся народов и созданию единства в разнообразии. В течение тридцати лет после своего восшествия на престол в 1451 г. Мехмед II упорно работал над этим проектом. До него турки имели репутацию разрушительных налетчиков, "подобных проливным дождям", как вспоминал в своих мемуарах один из военачальников Мехмеда.

"...и все, на что обрушивается эта вода, она уносит и притом разрушает... Но такие внезапные ливни длятся недолго. Так и турецкие налетчики... не задерживаются надолго, но везде, куда бы они ни напали, все жгут, грабят, убивают и уничтожают так, что там долгие годы после этого не слышно пения петуха"²⁵.

После правления Мехмеда было невозможно продолжать рассматривать османские армии как налетчиков, а политику Османской империи как разрушительную. Мехмет превратил завоевания в конструктивную силу, а Османское государство - в культурно гибкую, потенциально универсальную империю.

Его предшественники осознавали двойственное наследие: они были паладинами ислама и наследниками степных завоевателей, призванных править миром. Не поступаясь этими представлениями, Мехмед создал новый образ себя как наследника древнегреческой цивилизации и Римской империи. При его дворе были итальянские гуманисты, которые каждый день читали ему отрывки из истории Юлия Цезаря и Александра Великого. Он ввел новые правила придворного этикета, объединив римские и персидские традиции. В 1453 г. он завоевал Константинополь, жители которого все еще называли себя римлянами, и сделал его своей столицей. Когда он завоевал его, город был мрачным и безлюдным, разрушенным многими поколениями упадка. Заявленная цель Мехмеда заключалась в том, чтобы "сделать город во всех отношениях самым обеспеченным и сильным городом, каким он был давным-давно, обладающим властью, богатством и славой"²⁶. Чтобы заново заселить его и восстановить былую славу, Мехмет щедро делал уступки иммигрантам:

"Те из вас, из всего моего народа, кто находится со мной, да пребудет с ним его Бог, пусть придут в Стамбул, место моего императорского трона. Пусть они живут в лучшем месте земли, каждый под своей виноградной лозой и под своей смоковницей, с серебром и золотом, с богатством и со скотом. Пусть они живут на этой земле, торгуют на ней и владеют ею".

По словам одного из еврейских подданных Османской империи, в ответ на этот призыв евреи "съехались со всех городов Турции". В то время раввины, получавшие жалование от Мехмеда, распространяли среди евреев, ставших жертвами преследований и местных изгнаний в Германии, эквивалент рекламных брошюр XV в. "Я был изгнан из своей родной страны, - писал один из них своим соплеменникам-евреям, оставшимся в Германии, - и отправился в турецкую землю, благословенную Богом и наполненную добром. Здесь я обрел покой и счастье. Турция также может стать для вас страной мира" ²⁷. Задолго до изгнания из Испании еврейские сети определили Османскую империю как подходящее место для бизнеса и безопасное место для изгнанников.

Большинство других завоеваний Мехмеда были совершены на западном фронте его империи, к югу от Дуная, где проживало все большее количество христианских подданных. Он приглашал к своему двору художников из Италии, приказывал изображать себя в стиле Возрождения на портретах и медалях, изучал греческий и латынь, а также принципы христианства, чтобы лучше понимать своих христианских подданных. Он понял, что ключ к успешному государственному строительству заключается в том, чтобы превратить побежденных в союзников или приверженцев. Угнетение редко срабатывает. Он завоевал преданность большинства христиан своей империи. Действительно, они поставляли в его армию многих рекрутов. Он открыл доступ на высокие посты для представителей греческой, сербской, болгарской и албанской аристократии, хотя большинство из них были обращены в ислам. Он сознательно объединял Европу и Азию. Он называл себя правителем Анатолии и Румелии, султаном и кесарем, императором турок и римлян и повелителем двух морей - Черного и Средиземного. Он начал интенсивную программу инвестиций в свой флот, и в 1480 г. турецкие войска, высадившись с кораблей, захватили итальянский город Отранто. Мехмет, казалось, хотел не только возродить Римскую империю, но и воссоздать ее заново. Папа готовился покинуть Рим, срочно призывая к новому крестовому походу.

Однако завоевания Мехмета обошлись настолько дорого, что империи потребовалась передышка. Кроме того, большой институциональной слабостью государства была нечетко определенная система престолонаследия, которая ввергала империю в гражданскую войну после смерти каждого султана. Поэтому, когда Мехмет умер в 1481 г., наступил период хаоса. Отранто был потерян, и когда к власти пришел новый султан Баязид II, началась реакция против политики Мехмеда. Баязид проявлял большую осторожность, сдерживал османскую военную машину и отказался от политики романизации, которую проводил его предшественник. Он вернул мечетям земли, которые Мехмед секуляризовал для оплаты своих войн, и - по крайней мере, на уровне риторики - провозгласил возвращение к исламскому праву как закону государства. Он также переосмыслил войну как джихад, хотя его призыв к оружию, который показывает, что добыча и земля по-прежнему были главными целями османских кампаний, был адресован "всем, кто желает присоединиться к священному завоеванию, насладиться набегами и джихадом, и кто жаждет добычи и грабежа, и всем храбрым собратьям, добывающим свой хлеб мечом"²⁸.

Однако Баязид не отступил от всех принципов Мехмеда. Он рассматривал изгнание 1492 г. как шанс обогатить свои владения и предоставил евреям неограниченные права на въезд и поселение. Хронисты представили это как проявление сострадания. Тут дело было скорее в расчете. Одной из немногих записанных шуток Баязида была насмешка над предполагаемой мудростью короля Испании, "который разоряет свою страну и обогащает нашу собственную", изгнав евреев ²⁹.

Не менее важным для будущего средиземноморского мира было решение Баязида в пользу морской политики его предшественника. Он не ослаблял усилий по созданию военно-морского флота; напротив, он продолжал их с еще большей энергией. Превращение Османской империи в великую морскую державу стало одним из самых удивительных эпизодов в истории Средиземноморья. С тех пор, как Рим разгромил Карфаген, ни один сухопутный народ не выходил в море так быстро и успешно. Тяга турок к морю возникла не внезапно и не появилась во всеоружии. С начала XIV в. турецкие вожди содержали пиратские гнезда на левантийских берегах Средиземного моря. Некоторые из них якобы имели в своем распоряжении сотни судов. Чем большую протяженность береговой линии завоевывали османы по мере того, как их сухопутные войска продвигались на запад, тем больше у турецких корсаров было возможностей оставаться в море, имея доступ к станциям снабжения на суше. Однако на протяжении всего XIV в. это были неамбициозные предприятия, ограничивавшиеся небольшими кораблями и тактикой "нападай и беги".

С 1390-х гг. османский султан Баязид I начал создавать собственный постоянный флот, но при этом придерживаясь стратегии, радикально не отличающейся от стратегии независимых корсаров, которые предшествовали ему. Но ветры и течения Средиземноморья благоприятствуют военным кораблям, вступающим в бой с севера или запада, потому что ветер, как правило, дует в их паруса. Таким образом, христианские державы, располагавшиеся вдоль этих берегов, обычно одерживали верх над своими исламскими противниками. Венеция, Генуя и испанские государства установили своего рода вооруженное равновесие - поверхностное напряжение, которое охватывало море и которое турки не смогли нарушить. Регулярные сражения обычно происходили вопреки намерениям турок и заканчивались их поражениями. Еще в 1466 г. венецианский купец в Константинополе утверждал, что для успешного ведения боя турецким кораблям необходимо численно превосходить венецианские в четыре или пять раз. Однако к тому времени инвестиции Османской империи в военно-морскую мощь, вероятно, были выше, чем у любого христианского государства. Дальновидный султан Мехмед II понимал, что для того, чтобы завоевания на суше продолжались, их необходимо поддерживать силой на море.

Баязид II надеялся поначалу сосредоточиться на инвестициях в большую армию и полагаться на договоренности с Венецией, чтобы обеспечить безопасность империи в Средиземноморье. Но венецианцы оказались ненадежными и, в частности, не желали предоставлять свои порты в распоряжение Османской империи. Даже если экспансионистские амбиции империи на какое-то время были приостановлены, все равно приходилось бороться с пиратами и защищать торговлю. Поэтому Баязид приказал строить корабли, "проворные, как морские змеи", и привлек к их постройке христианских технических специалистов. Тень самозванца сдерживала его. Его брат Джем, которого он победил в борьбе за трон, нашел убежище сначала у мамлюков Египта, затем у христиан Запада. Удерживать границу с государством мамлюков было трудно. На европейском фронте жестокие кампании 1491 и 1492 гг. привели к поражению в Австрии, хотя Баязид укрепил свои позиции на западном берегу Черного моря. Однако с устранением Джема Баязид мог уже не сдерживать свои амбиции. Когда в 1495 г. умер его главный соперник за трон, он почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы бросить вызов морскому господству Венеции в восточном Средиземноморье. Война 1499-1502 гг. имела драматические последствия. Баязид в первый год послал против венецианцев триста кораблей. К концу войны его флот из четырехсот судов включал двести галер, оснащенных тяжелыми орудиями. Ни одна другая средиземноморская держава не могла сравниться с этой мощью. Венеция была унижена, а османы получили статус сверхдержавы - силы, превосходящей любой мыслимый союз врагов империи. В новом столетии Египет и большая часть североафриканского побережья вплоть до Марокко оказались под властью Османской империи.

В то время как османы взяли под свой контроль восточное Средиземноморье, Испания достигла примерно такого же контроля в западной половине того же моря. Как только королевства начали оправляться от ущерба, нанесенного самим себе изгнанием евреев, объединенная мощь Кастилии, Арагона и Гранады стала непреодолимой. Король Фердинанд унаследовал Сицилию, Корсику, Балеарские острова и Сардинию вместе со своими землями на восточном берегу Испании, а также притязания на трон Неаполя, которые он осуществил путем завоевания в начале нового столетия. Вскоре после этого испанская корона присоединила значительные территории в северной Италии и приобрела Мелилью на побережье Северной Африки в 1497 г., хотя многие другие попытки Испании завоевать тот же регион редко увенчались успехом и никогда не продолжались долго.

Таким образом, после 1492 г. и отчасти в результате событий того года были намечены линии фронта в Средиземноморье на следующее столетие. Если ни одна из гигантских держав, противостоявших друг другу на противоположных берегах моря, так и не установила полной гегемонии над ним, то отчасти это произошло потому, что условия мореплавания в Средиземноморье естественным образом разделили его на две половины. Мессинский пролив и море вокруг Сицилии подобны пробке, закупоренной стремительным течением и опасными водоворотами, препятствующими судоходству в обоих направлениях. Место слияния двух половин Средиземного моря, хотя и судоходное в мирное время, легко контролируется. Из-за ветров и течений турки, несмотря на численное превосходство их флотов, постоянно оказывались в невыгодном положении. Следствием патовой ситуации между Испанией и Турцией стало то, что единство средиземноморского мира, основы которого в древности заложили греческие и финикийские мореплаватели и которого достигла Римская империя, так и не было восстановлено. Берега моря имеют схожий климат и экосистемы, а также многие элементы общей культуры. Но они остались разделенными: ислам распространился на южное побережье и участки восточного Средиземноморья, тогда как северный и западный берега океана остались в христианском мире. Море, которое когда-то было "срединным морем" западной цивилизации, стало и остается границей.

Еще одним, чрезвычайно важным фактором было то, что природа всегда сдерживала военно-морские усилия османов, сколько бы времени и инвестиций они в них ни вкладывали. Подобно тому, как Мессинский пролив перекрывал доступ к западной части Средиземного моря, так и подход турок к Индийскому океану был ограничен узкими пространствами Красного моря и Персидского залива, откуда путь на восток преграждали легко охраняемые проливы. Как мы увидим, после 1492 г., когда европейцы начали осваивать океанские пути, которые привели их через Атлантику к ветровым системам мира, невыгодные условия для турок стали до боли очевидными и в конечном итоге непреодолимыми.

С любой рациональной точки зрения изгнание евреев из Испании представляется глупой и губительной политикой. Предположения, на которых оно основывалось, оказались ложными. Доказательства, приведенные в его пользу, были ошибочными. Аргументы, использованные для его обоснования, были неубедительными. Материальные потери испанских королевств в виде растраченных впустую богатств и талантов были неисчислимы. Вместо того, чтобы решить проблему непостоянства converso, оно усугубило ее, увеличив число неискренних или недостаточно наставленных в вере новообращенных. Однако отчасти изгнание евреев следует рассматривать как успешный эпизод в гораздо более длинной и масштабной истории: консолидации и гомогенизации европейских государств. Меры против других общин, считавшихся иностранными, были обычным явлением в тот период как в Испании, так и по всей Европе. Хотя испанские монархи не изгоняли никакие другие группы населения со всей своей территории, они подвергали иностранные общины произвольным формам дискриминации, иногда конфискуя их собственность и довольно требовательно относясь к просьбам о натурализации.

Фердинанд и Изабелла, как и другие монархи того времени и позже, хотели, чтобы их подданные имели все более единообразные представления о себе и бескомпромиссную приверженность общей идентичности. Они не хотели - и, вероятно, не могли себе представить - создания политически единого государства. Долгая, противоречивая история их королевств и контрастирующие институты определили и отличают Арагон и Кастилию друг от друга. Когда Фердинанд и Изабелла называли себя "королем и королевой Испании", они имели в виду не создание новой сверхдержавы, а начало периода тесного партнерства между странами, которые впоследствии останутся отдельными друг от друга. Но они хотели, чтобы эти страны имели единую культуру и общее вероисповедание. В одном отношении для Испании эффект от их политики по отношению к евреям был положительным. Испания получила своего рода бонус в виде талантов бывших евреев, решивших принять крещение. Число новообращенных превышало число изгнанных. Раньше такие таланты и такой большой потенциал обогащали еврейскую общину. Теперь, эффективно принуждая к обращению в другую веру, монархи использовали эти способности, заставляя бывших евреев влиться в основное русло испанской жизни. Ученые склонны искать происхождение converso почти у всех, кто играл важную роль в испанской культуре XVI и XVII вв.; но масштабы достижений бывших евреев и их потомков в области литературы, образования, науки и искусства были огромными - вне всякой пропорции к их численности. Обращенные евреи были тем алхимическим ингредиентом, который создал золотой век Испании.

Примечание

1. A. Bern"ldez, Historia de los Reyes Cat"licos (Madrid: Atlas, 1953), 617-53.

2. A. Bern"ldez, Memorias del reinado de los Reyes Cat"licos, ed. M. G"mez Moreno and J. de Mata Carriazo (Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Cientificas, 1962), 96-101.

3. F. Fita, "El martirio del santo ni"o," Bolet"n de la Real Academia de la Historia 11 (1887): 12-13.

4. Libro de Alborayque, quoted in J. P"rez, History of a Tragedy: The Expulsion of the Jews from Spain (Urbana: Univ. of Illinois Press, 2007), 69.

5. Y. Baer, History of the Jews in Christian Spain, 2 vols. (Philadelphia: The Jewish Publication Society, 1966), 2:527.

6. Perez, History of a Tragedy, 79.

7. Perez, History of a Tragedy, 90.

8. R. Conde y Delgado de Molina, La expulsi"n de los jud"os de la Corona de Arag"n: Documentos para su estudio (Zaragoza: Instituci"n Fernando el Cat"lico, 1991), 95-96.

9. P. Le"n Tello, Los jud"os de "vila ("vila: Instituci"n Gran Duque de Alba, 1963), 91-92; L. Su"rez Fern"ndez, Documentos acerca de la expulsi"n de los jud"os (Valladolid: Consejo Superior de Investigaciones Cientificas, 1964), 391-95.

10. Perez, History of a Tragedy, 86.

11. Fern"ndez-Armesto, Before Columbus, 201.

12. Bern"ldez, Memorias, 113.

13. Leo Africanus, History, 2:419.

14. Leo Africanus, History, 2:424, 443, 447-48.

15. Abraham ben Solomon, quoted in D. Raphael, ed., The Expulsion 1492 Chronicles (North Hollywood: Carmi House Press, 1992), 175.

16. Leo Africanus, History, 2:453, 461.

17. Leo Africanus, History, 2:477.

18. Raphael, Expulsion 1492 Chronicles, 87.

19. Davis, Trickster Tales, 137.

20. V. J. Cornell, "Socioeconomic Dimensions of Reconquista and Jihad in Morocco: Portuguese Dukkala and the Sadid Sus, 1450-1557," International Journal of Middle East Studies 22, no. 4 (November 1990): 379-418.

21. Quoted in Davis, Trickster Tales, 32.

22. Raphael, Expulsion 1492 Chronicles, 23, 115.

23. H. Beinart, The Expulsion of the Jews from Spain (Oxford: Littman Library of Jewish Civilization, 2002), 279.

24. Bern"ldez, Memorias, 113.

25. Konstantin Mihailovc, Memoirs of a Janissary, quoted in H. W. Lowry, The Nature of the Early Ottoman State (Albany: SUNY Press, 2003), 47.

26. G. Necipolu, Architecture, Ceremonial, and Power: The Topkapi Palace in the Fifteenth and Sixteenth Centuries (New York: Architectural History Foundation; Cambridge, Mass.: MIT Press, 1991), 8.

27. S. Shaw, The Jews of the Ottoman Empire and the Turkish Republic (London: Macmillan, 1991), 30, 32.

28. Lowry, Early Ottoman State, 48.

29. Shaw, Jews of the Ottoman Empire, 33.

Глава 5

"Гневается ли на нас Бог?"

Культура и конфликты в Италии

8 апреля: Лоренцо Великолепный умирает во Флоренции.

Предзнаменования варьировались от возвышенных до нелепых. К 1492 г. Лоренцо Медичи правил Флоренцией более двух десятилетий. С тех пор, как ему исполнилось двадцать лет, он управлял городом, даже не занимая какой-либо официальной государственной должности, манипулируя его институтами и его богатством, покровительствуя писателям, ученым и художникам и безжалостно устраняя своих политических врагов. Пока не появились предзнаменования, созданная им система безопасности казалась неуязвимой.

5 апреля 1492 г. женщина вскочила со своего места в церкви Санта-Мария-Новелла во время ранней мессы и "заметалась с ужасными криками", утверждая, что видела "разъяренного быка с пылающими рогами, разрушающего этот великий храм". Вскоре после этого "небо внезапно заволокло тучами", и молния ударила в знаменитый купол собора - самого высокого в то время в мире. Мраморная световая решетка на вершине рухнула и врезалась в северную стену, "и особенно с той стороны, где виден дворец Медичи, большие куски мрамора отвалились, словно вырванные с ужасающей силой и неистовством. В это предзнаменование случилось также, что один из позолоченных шаров, которые также можно увидеть на крыше, был поражен молнией, и упал"¹. Это было особенно сильное предзнаменование, поскольку шары были символами Медичи и были добавлены на крышу собора по велению Лоренцо.

Три дня спустя Лоренцо умер. Полициан, один из поэтов, находившихся на содержании у Лоренцо, позаботился о том, чтобы его корреспонденты не питали иллюзий; небеса предсказали кончину его хозяина: "И в ночь, когда умер Лоренцо, над загородной виллой, где он лежал, умирая, на небе появилась звезда, более яркая и крупная, чем обычно, и в тот самый момент, когда он испустил последний вздох, она как будто упала и погасла"². Итак, смерть Лоренцо сопровождалась знамением, столь же могущественным, как и рождение Христа. В течение трех ночей после этого события сверкали молнии, освещая склеп, где покоились останки представителей семьи Медичи. Словно в преддверии последовавшей междоусобицы, вспыхнула драка между двумя львами, которых содержали в клетках для устрашения и развлечения горожан. Неестественно вспыхивавшие в небе огни и вой волчицы были среди других событий, классифицированных как предзнаменования. Даже самоубийство известного врача было истолковано как "подношение тени принца" на том основании, что "Медичи" буквально означает "врачи".

Лоренцо умер, шутя, что хотел бы, чтобы смерть подождала, пока он не прочитает все содержимое своей библиотеки. Один из коллег-гуманистов написал Полициану со словами утешения: "Неужели Бог гневается на нас за то, что он отнял у нас в лице мудрейшего из людей всякую надежду, все знаки и символы добродетели?" Но далее он сделал обобщение, которое мало кто оспаривал: "Беды, которые обрушиваются на нас на наших высотах, часто подобны снегам, которые, тая на горных вершинах, образуют могучие реки". Лоренцо, как правильно подметил писатель, "сохранял мир в Италии"³. Король Неаполя оплакивал конец жизни, "достаточно долгой для славы, но слишком короткой для блага Италии". Были ли шансы на сохранение мира теперь, когда Лоренцо не стало?

"Я не синьор Флоренции, - писал Лоренцо в 1481 г., - а всего лишь гражданин, обладающий определенным авторитетом"⁴. Это была чистая правда. В обществе, где были укоренены республиканские добродетели, стремление стать синьором не имело практического смысла. В период позднего Средневековья другие флорентийские коммуны подчинялись синьорам, но не Флоренция - по крайней мере, так флорентийцы обманывали себя. Леонардо Бруни, великий идеолог Флоренции начала XV в., гордился тем, что, в то время как тираны торжествовали в других местах, его город оставался верным своему наследию, основанному - так гласил миф - республиканцами Древнего Рима. Политические диссиденты, замышлявшие убить Лоренцо в 1478 г., считали себя воплощением добродетелей Брута, принесшего Цезаря в жертву ради сохранения чистоты республики. Постоянным лозунгом мятежников было "Народ и свобода!", но его не следует воспринимать слишком буквально, поскольку большинство восстаний представляли собой борьбу отдельных семей против тех, кого поддерживали Медичи, и лишь немногие заговорщики были готовы пожертвовать благами олигархии: они просто хотели свободы, чтобы использовать их в своих интересах. Аламанно Ринуччини, один из самых вдумчивых сторонников мятежников, тайно осудил Лоренцо в неопубликованном "Диалоге о свободе", но его главная претензия заключалась в выскочках, которых Медичи возвели в ранг правомочных кандидатов на должность ⁵.

"Определенный авторитет", которым, по его признанию, пользовался Лоренцо, возвышал его над всеми согражданами. Он никогда не занимал никаких политических должностей. Он никогда не был даже членом исполнительного совета Флоренции, не говоря уже о том, что не являлся главой государства, но это не имело значения. Флорентийская конституция была проникнута республиканскими принципами и изобиловала гарантиями от тирании: как следствие, номинальные должностные лица никогда не могли удержаться у власти. Они менялись каждые два месяца, отбираясь путем непрямых выборов и лотереи из меняющихся списков подходящих богатых или аристократических семей. Ключ к осуществлению постоянной власти заключался не в том, чтобы самому занимать должность, а в управлении системой. Лоренцо правил, оставаясь за кулисами.

Первым элементом его системы управления было ловкое манипулирование институтами и сетями. Он объединял все, заботился обо всех. В отличие от предыдущих правителей династии Медичи, он беседовал с согражданами в соборе и на площади. Он состоял в гораздо большем количестве братств, гильдий и комитетов, чем кто-либо мог надеяться посещать регулярно; но они были средством расширения круга его обязанностей и позволяли ему быть в курсе того, что происходит в городе. Официальная информация о деятельности всех организаций, в которые он вступал, доводилась до его сведения как нечто само собой разумеющееся; возможно, более важным было то, что он узнавал о сплетнях, передаваемых на собраниях. Управление республикой было делом кибернетики. Ключ к успеху заключался в манипулировании системой непрямых выборов и отбора по жребию, которая определяла, кто заседает в правящем совете и других влиятельных комитетах. Ринальдо Альбицци, например, который на короткое время отстранил отца Лоренцо от власти и отправил его в изгнание, не позаботился о фальсификации выборов, в результате чего его сторонники были свергнуты, а его враг вернулся в родной город. Единственный способ быть уверенным в своем положении - прибегать к нечестным методам. Лоренцо использовал подкуп и запугивание, чтобы устанавливать правила отбора кандидатов, предоставлять привилегии своим ставленникам и друзьям и гарантировать, что финальная жеребьевка для получения должности всегда была сфальсифицирована.

В результате, хотя у него и не было формального права на юрисдикцию, которое в то время считалось главным атрибутом суверенитета, он отправлял правосудие, по сути, произвольно, по своей прихоти. В печально известном случае в 1489 г. он приказал провести безапелляционную публичную казнь - с бичеванием прохожих, имевших неосторожность возражать. Единственное смягчающее обстоятельство, которое можно привести в его пользу, заключается в том, что подагра, которая обычно мучила его, в тот день особенно усилилась. По сути, Медичи были монархами. Лоренцо был четвертым в своем роду, кто правил городом подряд. Когда он умер, виднейшие граждане выстроились в очередь, чтобы умолять его сына взять власть в свои руки.

Лоренцо полагался на богатство, чтобы купить власть, которую он не мог получить ни силой, ни хитростью. Щедрость сделала его великолепным. Толпа, сплотившаяся в поддержку Лоренцо, когда он пережил покушение в 1478 г., приветствовала "Лоренцо, который дает нам хлеб"⁶. Он тратил государственные средства в личных целях (доказательства, хотя и не окончательные, слишком убедительны, чтобы их не принимать во внимание) и присваивал деньги своих кузенов, когда они были его партнерами в бизнесе. Он неправомерно распоряжался богатством, чтобы получить и сохранить власть. Он так и не решил проблему соотношения богатства и расходов; как сказал Лоренцо, "во Флоренции нет безопасности без контроля". Но контроль стоил денег, и Лоренцо, как и его предшественники, был склонен тратить слишком много денег на его приобретение. По его собственным оценкам, он унаследовал состояние, превышавшее 230 000 флоринов. Это было самое большое состояние во Флоренции, хотя оно уменьшилось по сравнению с пиковыми значениями, которых достигло во времена его деда. Мошенничество привело к его сокращению. Новое предприятие - экспорт квасцов - едва не оказалось разорительным. Личная расточительность Лоренцо только усугубила ситуацию ⁷.

Следующим элементом системы Лоренцо была эксплуатация религии. Хотя он был всего лишь частным лицом незнатного происхождения, он относился к святости почти так же, как если бы был королем. Его любовные стихи заслуженно известны. Его религиозная поэзия имела большее политическое значение, но это не значит, что она была неискренней; чтобы стать великим святым, неплохо сначала стать большим грешником. Действительно, есть что-то притягательное в строках Лоренцо, с их стремлением к "покою" с Богом и "облегчению" для "измученного ума": понятные стремления сердца, обескровленного делами, и совести, терзаемой ответственностью власти. В поэме "О высшем благе" он поднимает эту проблему:

Как может сердце, зараженное алчностью,

Переполненное такими возмутительными надеждами,

И такими безграничными страхами, обрести покой? ⁸

Братства, к которым он принадлежал, повторяли его призывы к покаянию. Он вложил значительные средства в украшение религиозных обителей, созданных его семьей, и повышение их престижа. В частности, он поддерживал доминиканский монастырь Сан-Марко во Флоренции - очаг величия, где писал картины Фра Анджелико. Сан-Марко изо всех сил пытался выжить в финансовом отношении и набирать новых кандидатов, пока Лоренцо не вложил в него деньги. Его мотивы были не просто благочестивыми. Он рассматривал Сан-Марко как место сбора сторонников: он находился в самом центре квартала города, издавна связанного с семьей Медичи. Он пытался сделать его главной обителью доминиканцев Тосканы и источником более широкого влияния на дела Церкви. Он также пытался, хотя и безуспешно, добиться канонизации архиепископа Флорентийского Антонино, любимого церковника своей семьи во времена его отца. Когда Лоренцо умер, его сторонники возвели его в ранг святого ⁹.

В конце концов, что вряд ли соответствовало святым устремлениям, он изобрел искусство устрашения. За богатство можно было купить власть в ее самой грубой форме: головорезы и bravos (наемные убийцы (итал.)) запугивали сограждан внутри города, а наемники и иностранные союзники запугивали Флоренцию извне. Лоренцо обзаводился союзниками - иногда папами римскими, иногда королями неаполитанскими, но всегда герцогами Миланскими. Неизменной частью этих соглашений было то, что они должны были послать войска ему на помощь в случае попытки государственного переворота или восстания в его городе. Дело было не только в том, что все знали, что он был способен подавить оппозицию с помощью наемников или иностранных войск, если бы захотел. Он практиковал политику террора, чтобы устрашить оппозицию. Просвещенная Флоренция была жестоким, дикарским, кровавым местом, где по улицам были разбросаны части тел осужденных преступников, а мстители имитировали ритуальный каннибализм, чтобы завершить вендетту. Лоренцо поражал своих врагов ужасающими проявлениями террора и беспощадными кампаниями мести.

Участники заговора 1478 г. стали жертвами самого жестокого, но весьма показательного акта насилия, которое Лоренцо когда-либо совершал. Обычно преступники умирали на виселицах прямо за городскими стенами, чтобы не загрязнять город, но Лоренцо приказал выбросить кричащих заговорщиков из окон дворца правящего совета. Толпа, собравшаяся на главной площади, могла наблюдать, как они раскачиваются и дергаются в предсмертных конвульсиях, прежде чем утолить свою месть, буквально разрывая тела на куски, когда они падали на землю. Лоренцо превратил мстительность в политику, доводя выживших родственников своих жертв до нищенства. Некоторое время правительство Флоренции даже считало преступлением женитьбу на одной из сирот или родственниц заговорщиков, потерявших своих близких: это было равносильно осуждению женщин на голодную смерть.

Лоренцо, конечно, был великолепен как в сфере искусств, так и в управлении. Будучи меценатами, правящая ветвь Медичи никогда не отличалась тонким вкусом. Для них искусство было синонимом власти и богатства. Лоренцо, однако, не был тем грубияном, каким его представляет современная наука. Он был настоящим, страстным эстетом. Одна только его поэзия является достаточным свидетельством богатой чувствительности и совершенного слуха. У него, возможно, был далеко не идеальный глаз. Его целью было коллекционирование предметов роскоши, производящих потрясающий визуальный эффект: ювелирных украшений, небольших антикварных шедевров из бронзы и золота, а также изделий из драгоценных камней. Внутренний двор дворца Медичи был украшен античными надписями - демонстрацией моды и богатства.

Он не был строителем такого масштаба, как его предшественники-Медичи. Политика, возможно, сдерживала его. Он по-прежнему активно интересовался всеми проектами общественных зданий и незаметно украшал многие величественные здания и религиозные обители, которым традиционно покровительствовала его семья. Но даже в той архитектуре, которую он предпочитал, был оттенок вульгарности и показухи: золотой венец собора был ярким напоминанием об этом, особенно когда в него ударила пророческая молния. Картины, которые предпочитал Лоренцо (эта черта, по-видимому, передавалась по наследству в правящей линии дома Медичи), были старомодными по стандартам эпохи Возрождения: жесткие, похожие на драгоценные камни цвета работ Гоццоли и Уччелло, богатые пигменты - позолота, ляпис-лазурь и кармин - сияли, как сказочная коллекция драгоценностей, которую собрал Лоренцо. Его пристрастие к батальным полотнам было частью его стремления к культу рыцарства. Турниры были одними из его любимых зрелищ, и он собирал великолепные ритуальные доспехи, чтобы выступать в них на ристалище. Но ювелирные изделия и небольшие изысканные предметы антиквариата составляли самую большую часть его расходов: они были осязаемым сокровищем, от которого можно было получать тактильное удовольствие, и которое можно было быстро увезти с собой в случае изменения политической конъюнктуры - потенциальное утешение в изгнании, подобное тому, что постигло отца и сына Лоренцо ¹⁰.

И все же, какими бы ни были недостатки его вкуса или избирательность в расходах, он был величайшим меценатом своего времени. Его смерть не только разрушила его политическую систему, но и поставила под угрозу исчезновения великое художественное и культурное движение, которое мы называем Ренессансом.

Эпоха Возрождения больше не выглядит уникальной. Историки отмечают возрождение античных ценностей, вкусов, идей и стилей почти в каждом столетии, с пятого по пятнадцатое. Запад никогда не терял связи с наследием Греции и Рима. Ислам тоже. Культура классической античности и все ее более поздние проявления были в любом случае продуктом широкомасштабного культурного взаимодействия, охватывающего Евразию, отражающего и смешивающего влияния Восточной, Южной, Юго-Западной и Западной Азии. Реальность эпохи Возрождения также не соответствует ее репутации. Изучая прошлое в поисках признаков пробуждения Европы к прогрессу, процветанию и ценностям, которые мы можем признать своими собственными, мы разделяем энтуазизм, с которым западные писатели конца XV в. предвкушали наступление нового "золотого века". В результате, если вы являетесь продуктом господствующего западного образования, почти все, что вы когда-либо думали о Ренессансе, скорее всего, окажется ложным.

"Он был революционным". Нет: ученые выявили полдюжины предшествующих ренессансов. "Он был светским" или "Он был языческим". Не совсем: церковь оставалась покровительницей большей части искусства и науки. "Это было искусство ради искусства". Нет, им манипулировали плутократы и политики. "Его искусство было беспрецедентно реалистичным". Не совсем: перспектива была новой техникой, но эмоциональный и анатомический реализм можно найти во многих произведениях искусства до Ренессанса. "Ренессанс возвысил художника". Нет: средневековые художники могли причисляться к лику святых; богатство и титулы по сравнению с этим казались уничижительными. "Он сбросил с пьедестала схоластику и возвеличил гуманизм". Нет, эпоха Ренессанса выросла из средневекового "схоластического гуманизма". "Он был платоническим и эллинофильским". Нет: платонизм, как и прежде, сохранился, и лишь немногие ученые изучали греческий язык на достаточно углубленном уровне. "Он заново открыл утраченную античность". На самом деле это не так: античность никогда не была утрачена, а классическое вдохновение никогда не иссякало (хотя в XV в. интерес к ней возрос). "Ренессанс открыл природу". Вряд ли: раньше в Европе не было пейзажной живописи в чистом виде, но природа приобрела культовый статус в XIII в., как только святой Франциск обрел Бога под открытым небом. "Он был научным". Нет: на каждого ученого приходился колдун. "Он положил начало современности". Нет: у каждого поколения есть своя современность, которая вырастает из всего прошлого. Если для нас современность становится заметной примерно в то время, когда умер Лоренцо Медичи, мы должны совершить обзор всего мира, чтобы увидеть ее оживление.

Даже во Флоренции Ренессанс пришелся по вкусу лишь меньшинству. Проект дверей баптистерия, принадлежавший Брунеллески - проект, по широко распространенному мнению, положивший начало эпохе Возрождения в 1400 г. - был отвергнут как слишком продвинутый. Мазаччо, художник-революционер, привнесший перспективу и скульптурный реализм в свою работу для часовни в церкви Санта-Мария-дель-Кармине в 1430-х годах, был лишь помощником в проекте, которым руководил реакционный мастер. В Италии в целом самыми популярными художниками того времени были самые консервативные: Пинтуриккьо, Бальдовинетти и Гоццоли, чьи работы напоминают шедевры средневековых миниатюристов - блестящие сусальным золотом и яркими, дорогими пигментами. Разработанный Микеланджело проект главной площади города, в соответствии с которым это пространство должно было быть окружено классической колоннадой, так и не был реализован. Большая часть якобы классического искусства, вдохновлявшего флорентийцев XV в., была подделкой: баптистерий на самом деле был зданием VI или VII вв. Церковь Сан-Миниато, которую знатоки принимали за римский храм, на самом деле была построена не раньше XI в.

Таким образом, Флоренция не была по-настоящему классической. Возможно, некоторые читатели сочтут это утверждение опрометчивым. В конце концов, по аналогичной логике можно было бы утверждать, что классические Афины не были классическими, поскольку большинство их жителей исповедовали другие ценности: они поклонялись орфическим мистериям, цеплялись за иррациональные мифы, подвергали остракизму или осуждали некоторых из своих наиболее прогрессивных мыслителей и писателей и отдавали предпочтение социальным институтам и политическим стратегиям, аналогичным тем, которые разделяет сегодняшнее "молчаливое большинство": строгие, чопорные "семейные ценности". Пьесы Аристофана, высмеивавшие дурные аристократические привычки - лучший путеводитель по греческой морали, чем "Этика" Аристотеля. Во Флоренции тоже было свое молчаливое большинство, чей голос звучал в 1490-х гг. в кровавых и громовых проповедях монаха-реформатора Джироламо Савонаролы и в леденящих кровь криках уличных революционеров, которых его слова помогли взбудоражить несколько лет спустя.

Савонарола родился в 1452 г. и жил в достатке, даже в роскоши. Почему он отказался от этого, остается загадкой - возможно, его вдохновлял благочестивый дед или отталкивал ведущую светскую жизнь отец. В тоне, который он использовал, когда писал отцу о своем религиозном призвании, был намек на упрек или неповиновение.

"Причина, побудившая меня вступить в религиозный орден, заключается в следующем: во-первых, великие страдания мира, беззаконие людей, плотские преступления, прелюбодеяния, кражи, гордыня, идолопоклонство и жестокие богохульства, - все это присутствует в таком масштабе, что хорошего человека больше не найти... из-за чего я ежедневно молил моего Господа Иисуса, чтобы он вытащил меня из этой трясины... Я хочу, чтобы вы поверили, что за всю мою жизнь я не испытывал большей скорби и большего душевного потрясения, чем когда я оставил своих родных по плоти и крови и ушел к незнакомым мне людям, чтобы принести свое тело в жертву Иисусу Христу... Мне приходится вести жестокую борьбу, чтобы не позволить дьяволу победить меня, и чем больше я думаю о вас, тем сильнее эта борьба становится... Эти времена, когда горе еще свежо, скоро пройдут, и я надеюсь, что со временем мы с вами будем утешены благодатью в этом мире, а затем славой в будущем"¹¹.

Гомосексуальность и блуд были грехами, которые волновали его больше всего. В отношении большинства других людей он точно не прояснял свою позицию. К двадцати годам он был убежден, что станет "врагом мира". Он присоединился к доминиканцам - ордену монахов с призванием к проповеди и служению бедных. Он принадлежал к самому строгому течению ордена, отказываясь даже от самых элементарных личных вещей.

Но он еще не был библейским громовержцем. Напротив, он был ученым среди ученых, сделав выдающуюся карьеру преподавателя логики в школах своего ордена. Аудитория, посещавшая его первые проповеди, состояла из "простаков и нескольких женщин-простолюдинок". В конце 1480-х гг. он открыл в себе талант популярного проповедника. Общественное восхищение вскружило ему голову. Он начал верить, что "Христос говорит моими устами". Он часто превозносил свои притязания на безумие, называя его Божьим безумием. Его взгляды, всегда резкие, становились все более фанатичными. Рим извратил веру. Истинная Церковь принадлежала бедным и была известна только Богу. Его обличения грехов богачей становились все более политически подрывными по мере того, как он провозглашал себя апостолом отчаявшихся и недовольных. "Дьявол, - заявил он, - использует власть имущих для угнетения бедных". Он осуждал жадность и эгоизм тех, кто мог "купить что угодно за деньги". Гравюры показывают, какими были его выступления (называть их "проповедями" как-то не совсем правильно) в то время, когда он вернулся во Флоренцию в 1490 г. после трехлетнего обучения в Болонье: монах делает драматические, демонстративные жесты перед переполненной аудиторией, одна его рука протянута в знак упрек, другая указывает на небеса ¹².

К тому времени, по его более поздним воспоминаниям, он читал Библию, начиная с Книги Бытия, "но тогда я не знал, зачем" - что было равносильно утверждению, что его чтение было вдохновлено Богом. "Когда я дошел до Потопа, - писал он, - идти дальше было невозможно". Ощущение надвигающейся гибели, нового наказания, постигшего порочный мир, было парализующе сильным. Внезапно он обратился к пророчеству. Во второе воскресенье Великого поста 1491 г. он произнес проповедь, которая, по его словам, привела в ужас даже его самого. После бессонной ночи он предсказал конец расточительности и наступление новой эпохи бедности и благотворительности, при котором "Христос будет жить в сердцах людей"¹³.

В его видениях стали появляться одни и те же образы, повторяющиеся в его проповедях. Он продолжал видеть мечи и ножи, обрушивающиеся градом на Рим, и золотой крест над Иерусалимом. Рука Божья была готова поразить нечестивцев, в то время как ангелы раздавали кресты тем, кто хотел предпринять духовный крестовый поход, чтобы спасти Церковь и город от порчи. Ангелы вернулись с полными чашами и напоили сладким вином тех, кто принял крест, и горьким осадком тех, кто отказался это сделать. На гравюре, которую его поклонники раскупали в больших количествах, изображены жители Иерусалима, раздевающиеся для крещения, в то время как флорентийцы отводят взгляды. На медали, отчеканенной с целью расширения рынка сувениров Савонаролы, были изображены контрастные сцены божественного возмездия и изобилия. "Я видел, - писал он в своих воспоминаниях, которые передают суть проповедей, - силой воображения над вавилонским Римом возник черный крест, на котором было написано "ГНЕВ БОЖИЙ", и на него падали мечи, ножи, копья и всякое оружие, буря из града и камней, и длинные, устрашающие всполохи молний в темном и хмуром небе. И я увидел другой, золотой, крест, который простирался от неба до земли над Иерусалимом и на котором было написано "МИЛОСТЬ БОЖИЯ", и здесь небо было спокойным, светлым и ясным, насколько это было возможно; а потому, на основе этого видения, я говорю вам, что Церковь Божия должна быть обновлена, и как можно скорее, ибо Бог разгневан... Другой образ: я увидел над Италией меч, и он сотрясался, и я увидел приближающихся ангелов, у которых в одной руке был красный крест, а в другой - множество белых одежд. Некоторые взяли эти одежды, другие не хотели их брать... Внезапно я увидел, как этот меч, сотрясавшийся над Италией, обратился острием вниз и со страшной бурей, подобно бичу, обрушился на них и содрал кожу со всех... Покайся, Флоренция, ибо для нас нет другого лекарства, кроме покаяния. Наденьте белые одежды, пока еще есть время... ибо потом уже поздно будет приносить раскаяние" ¹⁴.

Критики его фанатизма выдвигали вполне предсказуемые обвинения. "Я не сумасшедший", - парировал Савонарола. Сначала он отказывался говорить, откуда он берет свои пророчества, потому что "раньше я бы тоже посмеялся над такими вещами... Я не говорю и никогда не говорил вам, что Бог говорит со мной. Я не говорю ни "да", ни "нет". Вы настолько далеки от веры, что все равно не поверите. Вы скорее поверите в какого-нибудь дьявола, который говорит с людьми и предсказывает будущее". Савонарола также не совершил ошибки, заявив о каких-либо личных заслугах или кощунственно утверждая, что благоволение Бога является свидетельством Божьей благодати. "Этот свет, - признавался он, имея в виду дар пророчества, - не оправдывает меня". Однако к январю 1492 г. он стал менее осторожен. "Это Бог, - начал он утверждать, - а не я говорю все это"¹⁵.

Поскольку речь в них шла скорее о Флоренции, чем о Церкви, гневные обличения Савонаролы против богатства и коррупции и общего морального состояния города, несомненно, были направлены против Лоренцо Великолепного. Лоренцо, однако, не выказал ни возмущения, ни беспокойства. Он изгнал Бернардо да Фельтре, еще одного демагога, которого подозревал в политической подрывной деятельности, но к Савонароле относился снисходительно. Лоренцо очень любил доминиканцев. Он считал их монастырь во Флоренции особым проектом своей династии. Он надеялся использовать программы и аргументы реформаторов, чтобы усилить влияние своей семьи на Церковь.

Тем не менее, становилось очевидным, что Савонарола готовится открыто бросить вызов Лоренцо. Выбранная им почва была не только и даже не столько политической, сколько философской и вкусовой, и он заручился поддержкой интеллектуалов, а также толпы. Он предварял свои собственные пророчества анализом ложности астрологии, что было одним из эзотерических увлечений круга Лоренцо. Другая причина конфликта касалась полезности разума и науки. Одной из самых влиятельных книг, появившихся в печати в 1492 г., был безжалостно изрезанный сборник логических рассуждений Савонаролы (Compendium Logicae), в котором он осуждал разум как инструмент дьявола. Мысль о том, что язычники, такие как Аристотель и Платон, могут чему-то научить читателей Священного Писания, была для него отвратительной. Он осудил надуманные аргументы классических богословов, которые пытались включить древних греков и римлян в Божественный план спасения. Он указал на то, насколько запутанной была их этимология, связывающая Юпитера и Иегову. Он осуждал то, как ученые-классики превращали языческих божеств в олицетворение христианских добродетелей, и высмеивал их торжественные обращения к Вергилию как к предполагаемому пророку христианства. Он с презрением отнесся к заветной идее гуманистов о том, что древние греки получили частичное откровение от Бога.

В ноябре Полициан нанес ответный удар, выпустив "Ламию". Название отсылало к классической банальности - мифической царице, которая, потерпев неудачу в любви, потеряла рассудок и превратилась в монстра, убивающего детей. В научном кодексе ученых эпохи Возрождения она олицетворяла лицемерие: Полициан обвинял Савонаролу в том, что он злоупотребляет ученостью в ущерб обучению. В то время, когда Европу сотрясал страх перед колдовством, он сравнил своего противника с ведьмами, которые, по слухам, выкалывали себе глаза по ночам в ходе дьявольского ритуала, или со стариками, которые снимают очки вместе с вставной челюстью и становятся слепы к самокритике. Философия, настаивал Полициан, - это созерцание истины и красоты. Бог - источник нашей души и нашего разума. Он дал их нам для исследования природы, которая, в свою очередь, открывает Бога.

Савонарола также резко отличался от окружения Лоренцо в вопросах поэзии. Лоренцо и его последователи любили поэзию и сами занимались стихосложением. Савонарола утверждал, что считает ее мерзостью. 26 февраля 1492 г. Полициан опубликовал краткое изложение знаний, который назвал "Панэпистемон" - "Книга всего". В ней он изложил, на первый взгляд, необычайные утверждения о своем любимом поэтическом искусстве. Поэт обладал особым знанием, которое не зависело ни от разума, ни от опыта, ни от учености, ни от авторитета. Это была форма откровения, вдохновленная Богом. Она была почти равнозначно теологии - способу открыть Бога человеку. Полициан выступал от имени большинства своих коллег-ученых, и выражал общее мнение флорентийских академиков. Вскоре после этого, летом того же года, после смерти Лоренцо Великолепного, в печати появился ответ Савонаролы. Мысль о том, что поэты могут восхвалять Бога, была до отвращения самонадеянной. "Они богохульствуют, - заявил он, - нечестивыми и смрадными устами. Ибо, не зная Писания и добродетели Божией, под именем самого отвратительного и похотливого Юпитера и других ложных богов, нецеломудренных богинь и нимф они порицают нашего всемогущего и невыразимого Создателя, имя которого вообще не позволено называть, если только Он сам не позволит этого в Священном Писании". Поэзия "относилась к низшим формам" искусства ¹⁶. Боттичелли написал свою загадочную аллегорию Клеветы, чтобы защитить теологию поэзии от проклятий Савонаролы ¹⁷.

Тем временем монах стал в своих проповедях призывать к сожжению книг поэтов и платоников. Через пару лет, когда его сторонники захватили власть во Флоренции и изгнали наследника Лоренцо, они разожгли костер тщеславия Медичи и объявили вне закона языческую чувственность классического вкуса.

Оглядываясь назад, Савонарола пришел к выводу, что смерть Лоренцо стала своего рода столкновением с ценностями, которые он ненавидел, и своего рода божественным подтверждением его собственных взглядов. Он утверждал, что предсказал ее. В ночь перед тем, как молния ударила в собор, у него случился очередной приступ бессонницы. Это было второе воскресенье Великого поста, и лекционарий призвал произнести проповедь о Лазаре, но Савонарола не мог сосредоточиться на тексте. Казалось, Бог взял верх. "Эти слова, - вспоминал позже монах, - пришли мне в голову в то время: "ВОТ МЕЧ ГОСПОДА, ВНЕЗАПНЫЙ И СТРЕМИТЕЛЬНЫЙ, ПРОСТЕРТЫЙ НАД ЗЕМЛЕЙ". Итак, в то утро я проповедовал вам и сказал, что гнев Божий разгорелся и что меч наготове и совсем рядом"¹⁸.

Еще одна смерть, которую, как утверждал Савонарола, он предсказал, произошла 25 июля: смерть папы Иннокентия VIII. Чтобы понять значение его смерти, необходимо взглянуть на его жизнь в ретроспективе. Иннокентий никогда ни на кого не производил благоприятного впечатления. Посол Флоренции Гуидантонио Веспуччи дипломатично подытожил общее мнение, заявив, что папа "лучше подходит для того, чтобы получать советы, чем давать их"¹⁹. Иннокентий был избран папой на зашедшем в тупик конклаве в 1484 г., предположительно подписав заявления просителей о милостях в своей келье ночью во время голосования. Он был известен своей приветливостью и добрыми намерениями. Но даже в редкие периоды хорошего самочувствия он с трудом справлялся с этой работой.

Большая часть его понтификата прошла в ожесточенных ссорах с королем Неаполя, который пренебрегал историческими правами папства на юрисдикцию в своем королевстве и подстрекал к восстаниям в папской области. Трон Неаполя и связанной с ним Сицилии оспаривался соперничавшими претендентами из Испании, Франции и Англии на протяжении более двухсот лет - с тех пор, как испанские завоеватели установили правящую арагонскую династию и изгнали французский дом Анжу, чьи потомки не переставали заявлять о своих притязаниях и все еще готовили перевороты и совершали набеги. Анжуйские притязания, в свою очередь, были предметом спора между домами, происходившими от этой линии: герцогами Лотарингии, у которых были сильные притязания, но мало сил для их реализации; королями Англии, давно отказавшимися от своих интересов к Сицилии; и королями Франции, которые - из-за своего растущего могущества, если и не по более веской причине - становились все более вероятными претендентами.

Другое пророчество Савонаролы состояло в том, что Франция вторгнется в Италию, чтобы завладеть анжуйским наследством. Франция была мечом, фигурировавшим во многих его видениях. Но не нужно было быть пророком, чтобы понять, что вторжение - это всего лишь вопрос времени. По мере продолжения понтификата Иннокентия все могли предвидеть его приближение.

Ожидания были сосредоточены на короле Франции Людовике XI, который объединил анжуйские претензии на Неаполь и Сицилию, поскольку являлся последним наследником предыдущего претендента. Людовик, однако, был слишком благоразумен и практичен, чтобы рисковать развязыванием длительных войн. Людовик не был рожден для славы. Ум его был расчетливым, методы - осторожными, амбиции - мирскими. "Я не скажу, что когда-либо видел лучшего короля, - писал его секретарь, - поскольку, хотя он сам угнетал своих подданных, он не позволял никому другому делать это". Благодаря сочетанию проницательности и удачи, его правление было славным. Его великий соперник, Карл Смелый Бургундский, пал в битве при Нанси в 1477 г., пытаясь воссоздать древнее королевство Лотарингия. Англичане, которые в начале века силой создали империю во Франции, были изгнаны с материка к 1453 г., а их прежние владения прочно присоединены к короне. Людовик мог свободно утверждать королевскую власть в тех частях Франции, которые ранее были лишь номинальными частями королевства, включая Лангедок на юге и Бретань на севере. Франция была самым быстрорастущим государством христианского мира. Успех разжигал новые амбиции, возбуждал зависть и привлекал внимание иностранцев, нуждавшихся в союзниках.

Сын и наследник Людовика, Карл, получил воспитание, которое, возможно, было рассчитано на то, чтобы отвратить его от пути, по которому следовал его отец. Людовик был не очень заботливым отцом, но когда он принимал участие в образовании сына, он давал нехарактерно возвышенные советы.

"Бог, наш Создатель, оказал нам много великих милостей, поскольку Ему было угодно сделать нас главой, правителем и государем самой замечательной страны и народа на земле, а именно королевства Франции, в котором несколько предшествовавших нам государей и королей были настолько добродетельны и доблестны, что получили прозвище "Христианнейшего короля", обратив много великих стран и различных народов неверных в добрую католическую веру, искоренив ереси и пороки в нашем королевстве и сохранив права, свободы и прерогативы Святой Апостольский Престол и Святую Церковь Божью, а также совершив различные другие добрые дела, достойные вечной памяти, и таким образом, что определенное число из них было причислено к лику святых, вечно живущих в славном обществе Бога в Его раю"²⁰.

Эта риторика была традиционной во французском королевском доме, как и доктрина, согласно которой король был слугой народа. Но, как и большая часть риторики, она, как правило, больше уважалась при ее нарушении, чем соблюдении. Ценности Карла - его рамки понимания своей роли христианского короля - были почерпнуты скорее из историй о рыцарях, чем о святых, в них было больше рыцарских, чем духовных идеалов. Он взошел на трон как Карл VIII в 1483 г. в возрасте тринадцати лет, решив быть как можно больше более непохожим на своего отца. У них были совершенно противоположные характеры. Если Людовик был светским человеком, то Карл - простодушным; тогда как отец был реалистом, сын - романтиком. Большую часть своего детства он провел в обществе матери, читая ее книги. Он увлекался тем, что мы сейчас назвали бы детской литературой: романтическими историями о рыцарстве, во многом такими же, которые вскружили голову Колумбу - средневековым эквивалентом дешевых бульварных романов, в которых, как правило, герои совершали опасные путешествия, чтобы завоевать далекие королевства и жениться на экзотических принцессах. В "Истории Мелюзины" Карл прочитал о сыновьях королевы - таких же молодых людях, как и он сам, - которые отправились покорять Кипр и Ирландию.

"Госпожа, с вашего позволения, похоже, пришло время нам отправиться в путешествие, чтобы узнать о чужих землях, королевствах и местах и завоевать честь и доброе имя на далеких границах... Там мы узнаем, чем отличаются далекие страны и что общего у них с нашей родиной. И затем, если фортуна или удача готовы нам помочь, мы бы очень хотели завоевать другие земли и королевства"²¹.

Трудно было представить программу, которая более точно отражала бы амбиции Карла. Прощаясь со своими предприимчивыми сыновьями, Мелюзина разрешает им делать "то, что вы желаете и что, по вашему мнению, принесет вам пользу и честь". Она советует им следовать всем правилам рыцарской жизни, добавляя совет, который, кажется, предвосхищает методы Карла как завоевателя:

"И если Бог дарует вам удачу и вы сможете завоевать землю, управляйте своими людьми и людьми своих вассалов в соответствии с характером и рангом каждого из них. А если кто-то взбунтуется, обязательно смирите их и дайте понять, что вы их повелители. Никогда не теряйте ни одного из прав, принадлежащих вашей светлости... Взимайте с ваших подданных причитающуюся вам арендную плату и подати, не облагая их дополнительными налогами, кроме как по справедливой причине"²².

Однако в одном аспекте преемники сыновей Мелюзины не последовали ее совету. "Никогда, - говорила героиня, - не говорите о себе того, что неразумно и неправдиво". Авторы рыцарских романов, напротив, наполняли свои хроники чудесами и небылицами, невероятными эпизодами, фантастическими чудовищами и невозможными подвигами. Люди принимали их как должное, примерно так же, как современные телезависимые относятся к мыльным операм. Сцены из вымышленных паломничеств украшали витражи Сабле и Шартра. Карл VIII был одним из тех, кто увлекся рыцарскими историями.

Еще более соответствовала ожиданиям Карла "Книга о трех сыновьях королей", в которой юные наследники престолов Франции, Англии и Шотландии тайно покинули свои дома, чтобы сражаться за короля Неаполя и его прекрасную дочь Иоланду против турок. "Если вы отправитесь в это путешествие, - убеждали рыцари, обратившиеся за помощью к принцам, - вы узнаете обо всем на свете. Все будут рады стать вашими подданными. Ни Гектор Троянский, ни Александр Великий никогда не пользовались той славой, которую вы обретете после своей смерти". В августе 1492 г., когда Карл планировал собственную экспедицию в Неаполь, он перечитал книгу заново. Его нравственное воспитание во многом основывалось на книге рыцарских примеров, взятых из историй Троянской войны и представленных в форме диалогов между принцем Гектором и богиней мудрости ²³.

Историки пытались опровергнуть традиционное мнение, согласно которому рыцарские романы одурманили Карла VIII и наполнили его романтическими представлениями. Но ни одна из альтернативных интерпретаций не объясняет его поведения. Вторжение в Италию не принесло никакой экономической или политической выгоды, тогда как вывод о том, что в сознании короля преобладали сказочные представления о себе, кажется неизбежным. Будучи наследником Рене Анжуйского, он преуспел в великом романтическом безнадежном деле. За Неаполем и Сицилией его манил Иерусалим, давно потерянное королевство крестоносцев. Титул короля Иерусалима, хотя и оспаривался другими монархами, достался ему вместе с сицилийским троном. Описания Карла свидетельствуют, что он всю свою жизнь оставался страстным коллекционером рыцарских романов. Он отождествлял себя с бывшим завоевателем Италии, своим тезкой Карлом Великим, которого многие писатели превратили в вымышленного героя. Своего сына он назвал Карлом-Орландом в честь Роланда, спутника Карла Великого, который, согласно вымыслам, порожденным легендой о нем, предположительно странствовал по южной Италии, совершая подвиги ради любви и славы, и который, согласно столь же ложной и почтенной легенде, погиб, сражаясь с мусульманами. Карл Великий был не просто исторической личностью: легенды изображали его как крестоносца и содержали рассказ о путешествии в Иерусалим, которого он никогда не совершал в действительности. Он был королем былого и грядущего, который, по легенде, никогда не умирал, а заснул, чтобы вновь пробудиться, когда придет время объединить христианский мир. Легенда смешалась с пророчествами о приходе Последнего Мирового Императора, который завоюет Иерусалим, победит Антихриста и положит начало новой эпохе, предшествующей Второму пришествию.

Итальянцы, преследовавшие собственные цели, поощряли фантазии Карла. Когда он въехал в Сиену, граждане приветствовали его парными изображениями его самого и Карла Великого, его предполагаемого предшественника. В условиях политического раскола во Флоренции некоторые граждане хотели, чтобы он стал их союзником против других. Венецианцы и миланцы хотели, чтобы он принял их сторону в их войнах против Неаполя и папы. Когда папы ссорились с Неаполем, они хотели, чтобы он сражался на их стороне. Когда Карл был еще маленьким мальчиком, Сикст IV прислал ему в качестве рождественского подарка его первый меч.

Если дорога Карла Великого через Неаполь вела - по крайней мере, в художественной литературе - в Иерусалим, то в то время можно было предположить, что Карл VIII сможет следовать за ним до конца. Перспективы возобновления крестового похода против турок казались поистине многообещающими. Междоусобные раздоры внутри османской династии привели к тому, что претендент на султанский трон, принц Джем или Зизим, попал в руки родосских рыцарей, которые в 1482 г. отправили его в качестве "почетного пленника" во Францию. В "Книге о трех сыновьях королей" фигурирует турецкий принц, принявший христианство и обративший свой народ: Карл, должно быть, счел ее пророческим текстом. Султан Египта, который ставил политику выше религии, предложил миллион дукатов в поддержку нового крестового похода. Тем временем угроза турецкого господства в Средиземноморье росла по мере того, как набеги распространялись до Италии, а турецкий десант захватил Отранто. В 1488 г. венецианский публицист посетил Францию, чтобы заручиться поддержкой. "Сегодня, - жаловался он, - вера пала, религиозное рвение умерло. Положение христиан настолько ухудшилось, что Святой Престол направил нас к Вашему Величеству уже не ради Иерусалима, или Азии, или даже Греции, но чтобы просить о помощи ради самой Италии, ради городов Святой Римской Церкви и их жителей"²⁴.

На пути в Иерусалим и земли турок сияла корона Неаполя и Сицилии. Еще в 1482 г. папа - в то время Сикст IV - обратил внимание Людовика XI на такую возможность, недвусмысленно намекнув, что она могла бы достаться молодому Карлу. Если Франция хочет завоевать Неаполь, "сейчас подходящее время... Это королевство принадлежит по наследственному праву его королевскому величеству... Воля папы состоит в том, чтобы это королевство было передано Его Величеству или сеньору дофину"²⁵.

В конце 1480-х гг. раздоры в Неаполитанском королевстве, казалось, сделали этот проект все более осуществимым. В 1489 г. Карл принял при своем дворе группу неаполитанских дворян-диссидентов. В течение следующих трех лет их число росло. В течение 1490 г. они разрабатывали планы завоевания на неоднократных заседаниях совета Карла. Посланцы папы римского сообщали - с некоторыми осторожными оговорками, - что французы, похоже, наконец-то были готовы к вторжению. Карл подготовил себе путь на юг, заключив союз с Миланом, и прикрыл свой северный фланг, женившись на Анне Бретонской и окончательно присоединив это опасно независимое герцогство к Франции. Известие о падении Гранады в январе 1492 г. прозвучало как призыв к борьбе за славу. Несколько недель спустя Иннокентий заключил мир с Неаполем. В общих чертах, условия заключались в том, что папа будет продолжать вершить правосудие в Неаполе, но только в соответствии с пожеланиями короля, в то время как Неаполь будет поддерживать папство силой оружия. Чтобы скрепить сделку, неаполитанцы подарили папе римскому свою самую ценную реликвию - наконечник копья, которым, как предполагалось, был пронзен бок Христа при распятии. По иронии судьбы, это соглашение вызвало интерес у Франции, которого никогда не вызывали диспуты. Жажда французов заполучить неаполитанскую корону начала расти, что привело к последствиям, которые в будущем могли оказаться фатальными. С марта по май 1492 г. в Париже находилось миланское посольство, которое уговаривало короля принять окончательное решение. Их махинации привели в ярость Петра Мартира, который со своего наблюдательного пункта при дворе короля Арагона считал, что "глупо подкладывать гадюку или скорпиона в свою постель в надежде, что они могут отравить ближнего... Вы все это увидите. Карл, если у него есть хоть капля здравого смысла, сумеет воспользоваться этой возможностью"²⁶.

Пока они работали, пришло известие о смерти Лоренцо Великолепного. Главное препятствие исчезло. Флоренция, ослабленная смертью Лоренцо и потрясенная проповедями Савонаролы, не смогла бы оказать серьезного сопротивления наступлению французов. Тем временем, почти сразу после того, как Иннокентий уладил дела с Неаполем и торжественно принял Святое копье, его одолела новая затяжная болезнь, которая оказалась для него последней. Врачи пришли в отчаяние. Один из них якобы предложил своему пациенту помочь кровью его сына, которую папа отказался пить. К июлю боли в животе Иннокентия стали невыносимыми, язвы на ногах приобрели отвратительный вид. Призрак неминуемой смерти, казалось, нависал над ним. Толпа забеспокоилась. Кардиналы начали маневрировать, готовясь к конклаву. К 19 июля, по словам флорентийского посла, тело папы было фактически мертво, и у него осталась только душа. Через пять дней он испустил ее. Однако прежде чем вторжение могло начаться, возникло еще одно препятствие. Иннокентий VIII уже решил поддержать соперника-претендента на трон Неаполя; но из-за нерешительности и немощи он вряд ли оказал бы серьезное сопротивление надеждам Карла, если бы был жив.

Конклав, который состоялся за его смертью, проходил в атмосфере, пропитанной коррупцией. Моралисты любили придираться к Риму. По данным самых антиклерикальных и сентиментальных дневников того времени, в городе проживало шесть тысяч восемьсот блудниц, "не считая тех, кто занимался своим гнусным ремеслом под прикрытием сожительства, и тех, кто практиковал свое ремесло тайно". Кандидат, который должен был стать преемником Иннокентия VIII, казался олицетворением всех пороков Рима. Родриго Борджиа был фаворитом и занял второе место на последнем конклаве, когда был избран Иннокентий VIII, но его репутация, как записал флорентийский посол, уже была сомнительной: он считался лживым и гордым. Люди оправдывали его пресловутое распутство и троих детей, которых он породил, на том основании, что он был неотразимо привлекательным. Богатство, которое он накопил, занимая благотворительные и доходные должности, компенсировало все его недостатки. "У него, - как заметил один из его знакомых, - имеется огромное количество серебряной посуды, жемчуга, драпировок и облачений, расшитых золотом и шелком, и все это такого великолепного качества, какое подобало бы королю или папе римскому. Я умолчу о роскошных украшениях его носилок и сбруе для его лошадей, обо всем его золоте, серебре и шелках, а также о его великолепном гардеробе и его сокровищницах"²⁷.

Чтобы победить на новых выборах, Борджиа якобы купил голоса кардинала Сфорца за четыре мула, нагруженных серебром, под предлогом отправки их к нему домой на хранение. Он получил большую часть остальных необходимых ему голосов, не ставя под угрозу свое состояние, а пообещав вознаградить своих сторонников за счет доходных должностей, находившихся в распоряжении Церкви. Стефано Инфессура, автор дневников, гуманист с талантом сатирика, объяснил, как после своего избрания новый папа начал свое правление "с раздачи своего имущества бедным" - заплатив за голоса, которые он купил обещаниями. Кардиналы избрали его папой Александром VI в ночь на 10 августа.

Это был скандальный выбор, но по тем временам вполне уместный. Борджиа был опытным и неутомимым дельцом. Его вопиющий непотизм доминирует в исторических традициях о нем. Он осыпал своих детей почестями и титулами. По словам посла Феррары, "десяти папств" было бы недостаточно, чтобы удовлетворить всех кузенов Борджиа, которые заполонили курию. Злоупотребления, однако, не обрекли Церковь на гибель. Проблемы, которые оказались неразрешимыми, были дипломатическими.

С точки зрения папы, французское вторжение, которого так страстно добивались его предшественники, теперь обернулось бы катастрофой. Договоренности, заключенные Иннокентием VIII с Неаполем, были вполне удовлетворительными. Новый наследник неаполитанского престола улучшил их и щедро заплатил Александру за поддержку. Папа знал, что вторжение Карла VIII приведет к разорению и отмене запретов. Пока Александр пытался поддержать королевский дом Неаполя, Карл перешел в наступление и вызвал глубочайший страх папы, поставив под сомнение законность его избрания. По сути, Александр подкупом пробрался на папский престол, и легитимность его положения была сомнительной. Карл отозвал французских кардиналов и отменил все выплаты церковных взносов в Рим. Он стремился к более высокому источнику легитимации, чем тот, который мог предоставить даже папа Римский. Он принес обет крестоносца и поклялся, что не остановится в Неаполе, а будет использовать его как отправную точку для завоевания Иерусалима.

В то время как Карл защитил свои фланги и тыл, заключив договоры со своими врагами, правителями Англии и Нидерландов, вторжение было отложено до 1494 г. Когда в январе 1494 г. умер король Неаполя, французы были почти готовы к вторжению. 3 сентября 1494 г. Карл перешел французскую границу и двинулся на Неаполь с армией численностью около сорока тысяч человек. Петр Мартир, наблюдая за развитием событий, неистовствовал от отчаяния: "Какой итальянец может взяться за перо, не плача, не умирая, не терзаясь болью?" Продвижение захватчиков на юг было похоже на триумф: города и герцогства капитулировали, а сторонники папы дезертировали или бежали. По пути Карл собрал целое состояние в виде выкупов - цены, которую платили общины, чтобы избежать разграбления. Папа Александр, казалось, смирившись с неизбежным, передал Рим в руки короля, посчитав, что ему повезло избежать низложения. Рим лишился знати и ценностей. "Люди в страхе, - писал миланский посланник в мае 1495 г., - не только за свое имущество, но и за свою жизнь. Рим никогда не был так полностью очищен от серебра и всяких ценностей. Ни у одного из кардиналов не хватает посуды, чтобы накрыть стол на шестерых человек. Дома разрушены"²⁸. Отказавшись помазать Карла на престол Неаполя, Александр бежал.

Но Карл стал жертвой собственного триумфа. Он оккупировал Неаполитанское королевство с такой легкостью, что все нейтральные государи Европы и даже некоторые из его бывших друзей были встревожены ростом его могущества так жене меньше, чем его враги. Папа Римский создал коалицию из Венеции, Испании, Англии и герцога Миланского, якобы для борьбы с османами, но на самом деле для того, чтобы свести на нет достижения Карла. Поначалу эта коалиция не проявляла военной активности, но оказалась эффективной в разжигании местного сопротивления Карлу. Когда в июле король возвращался во Францию со своей добычей, миланские войска устроили ему засаду и захватили почти все собранные им сокровища. В течение следующих нескольких лет войска под руководством Испании вытеснили гарнизоны, которые он оставил в Неаполе.

"1494: Карл VIII вторгается в Италию. Начало нового времени". Я до сих пор помню список памятных дат, который мой учитель истории написал на доске, когда я учился в своей первой школе. Идея, лежащая в основе общепринятого в то время способа датировки зари современности, заключалась в том, что до французского вторжения эпоха Возрождения ограничивалась Италией. Карл открыл его и перенес итальянское искусство и идеи через Альпы, что позволило инициативам, которые создали наш мир, распространиться по всей Европе.

Никто в наши дни не думает ничего подобного. Эпоха Возрождения больше не выглядит как новый этап в мировой истории; скорее, это было продолжение или усиление средневековых традиций гуманистического обучения и почитания классической античности. Не все новые идеи были итальянского происхождения, а гуманизм и классицизм имели независимые истоки в других частях Европы, особенно во Франции, Нидерландах и Испании. Итальянское образование, а также техническое и художественное мастерство уже были востребованы в большей части Европы. В Испании падение Гранады в наибольшей степени способствовало внедрению итальянского вкуса, поскольку завоеванный город требовал новых церквей и дворцов в духе классицизма. В любом случае, Карл VIII мало что сделал для распространения итальянского вкуса даже во Франции. 1492 год был, по меньшей мере, таким же решающим в истории его действий в Италии, как и 1494-й, поскольку именно тогда он принял решение о вторжении.

В совокупности смерть Лоренцо Великолепного и вторжение Карла VIII стали переломным моментом в истории Возрождения. Фичино считал, что со смертью Лоренцо положение Платона пошатнулось ²⁹. После "Костра тщеславия" даже Боттичелли отказался от заказов на эротические картины и вернулся к старомодным благочестивым темам. Казалось, что эпоха Возрождения приходит в упадок. Но величайший век давно миновал. К середине XV в. поколение Брунеллески (ум. 1446), Гиберти (ум. 1455), Донателло (ум. 1466), Альберти (ум. 1472) и Микелоццо (ум. 1472) состарилось, умерло, или умирало. Государственные учреждения республики перешли под контроль одной династии. Но традиции совершенства в искусстве и образовании продолжали существовать. Скульптор Андреа Вероккьо и несравненный живописец Сандро Боттичелли (1445-1510) жили по соседству с домом исследователя Америго Веспуччи, чьи труды популяризировали знания о континенте, который впоследствии был назван в его честь. В церкви Оньиссанти по заказу семьи Веспуччи работали Боттичелли и Гирландайо (1448-1496).

Хотя восстание, которое свергло Медичи в 1494 г., привело к временной утрате возможностей для покровительства, карьера следующего поколения, включая Микеланджело, который был учеником Гирландайо, уже шла своим чередом. В то время Макиавелли был никому не известным двадцатилетним юношей. Плодовитость Флоренции в плане порождения гениев казалась неистощимой. Леонардо да Винчи покинул город в 1481 г. и отправился в Милан, где с большими сложностями получал деньги за свои картины и усердно трудился, прославляя местного тирана в бронзе или проектируя инженерные сооружения. Микеланджело было всего восемнадцать лет, когда смерть Лоренцо вынудила его покинуть службу при дворе Медичи и вернуться в дом своего отца. Он много работал, чтобы вернуть себе расположение, и в январе 1494 г. новый глава семьи Медичи поручил ему изготовить снежную статую. Едва снег успел растаять, как политические потрясения вынудили Медичи бежать из города. Микеланджело (в числе других художников) уехал с ними и нашел убежище в Венеции.

Несправедливо также утверждать, что смерть Лоренцо или даже последовавшее за ней восстание привели к распространению флорентийских талантов по всей Италии. Издавна существовал оживленный рынок талантов в области искусств и красноречия. Рим был самым важным центром внимания, поскольку папы имели давнюю традицию коллекционирования древностей, покровительства искусствам и привлечения на службу выдающихся людей не только в области богословия, но и юриспруденции, дипломатии, риторики и пропаганды. К разочарованию тех, кто верил в образцовые добродетели древних республик, приход к власти диктаторов и деспотов в итальянских городах на самом деле стимулировал развитие науки и искусства. Автократам нужны были риторы, чтобы отстаивать их заслуги, оправдывать узурпацию власти и войны. Тираны нуждались в скульпторах и архитекторах, чтобы проектировать и возводить свои памятники и увековечивать свои образы. Княжеским дворам нужны были художники, чтобы изображать своих обитателей и оформлять театры власти - маскарады и рыцарские поединки, процессии и парады, которые внушали страх врагам и восторг сторонникам. Поскольку художники часто выполняли функции инженеров, а скульпторы, владеющие навыками бронзового литья, могли применить свои таланты для изготовления оружия, растущая политическая напряженность в Италии также создала возможности для художников по всему полуострову.

Даже в сочетании с событиями 1494 г. события 1492 г. не стимулировали Возрождение, не вывели его за пределы Флоренции и не распространили по всему миру. Лоренцо Великолепный и Карл VIII больше не выглядят предвестниками современности. Их мировоззрение было рыцарским. Они обращались к прошлому в поисках своих ценностей: Лоренцо - к античности, Карл - к вымышленной версии классического и средневекового прошлого. Савонарола, возможно, был более значимой и представительной фигурой для будущего мира. На первый взгляд он кажется еще большим ретроградом, чем его рыцарски настроенные современники, погрязшим в нарочито суровом благочестии позднего средневековья, которое большинство людей в наши дни находят непонятным или раздражающим. Пристрастие Савонаролы к милленаризму, его вера в видения, пламенный пророческий пыл, его ненависть к искусству и недоверие к светской науке сближают его с теми аспектами современного мира, которые отвергает большинство современных людей: религиозным мракобесием, крайним фанатизмом, иррациональным фундаментализмом. В некотором смысле конфликты, которые он довел до апогея, - противостояние мирской и божественной морали, непонятные споры между рациональным и субрациональным или сверхрациональным мышлением, борьба за власть в государстве между сторонниками секуляризма и духовности или науки и Священного Писания - являются вневременными, универсальными чертами истории. Однако в своей нынешней интенсивности и ожесточенности они также являются одной из последних новинок современной политики. Культурные войны нашего времени начались не с Савонаролы, но он воплотил в себе некоторые из их наиболее устрашающих черт

В своих рецептах спасения христианского мира Савонарола не был новатором, но по словам Макиавелли, который в юности слушал проповеди монаха, когда тот ораторствовал за кафедрой, он казался "преисполненным божественной добродетели". Он с непревзойденной энергией выразил некоторые давние приоритеты пророков-реформаторов позднесредневековой Церкви: неприятие участия Церкви в мирской жизни и разлагающего воздействия богатства и светской власти; осуждение чрезмерной власти пап над духовенством и духовенства над мирянами; ужас от того, как фарисеи, казалось, захватили Церковь, связывая и затрудняя поиск спасения подчинением шаблонным правилам и бессмысленным ритуалам. Он был убежден, что Священное Писание содержит все Божье послание, доступное всем, и что читателям Священного Писания не нужны никакие другие знания, кроме молитвы и умерщвления плоти. Его осуждение римских излишеств - хотя, возможно, и не столь красочно оскорбительное, как осуждение Лютера с его богатым языком уборной и публичного дома - предвосхищало по тону и содержанию брань основателя протестантизма:

"Идите в Рим и посмотрите! В особняках великих прелатов нет ничего, кроме поэзии и ораторского искусства. Идите туда и посмотрите! Вы найдете их всех с книгами по гуманитарным наукам в руках, говорящих друг другу, что они могут направлять человеческие души посредством Вергилия, Горация и Цицерона... У прелатов прежних времен было меньше золотых митр и потиров, а те немногие, что у них были, они ломали и раздавали на нужды бедных. Но наши прелаты, ради приобретения потиров, лишат бедных их единственного средства к существованию. Разве вы не знаете, что я хотел бы сказать вам?...О Господь, восстань и приди, чтобы вырвать твою Церковь из рук дьяволов, из рук тиранов, из рук нечестивых прелатов"³⁰.

Савонарола был предтечей Лютера также в том, что настойчиво проповедовал учение о спасении по свободной благодати Божией, которое - за исключением тех случаев, когда реформаторы использовали его для осуждения церковных правил милосердия и благочестия - было проявлением совершенно невинного, ортодоксального католицизма, но которое стало лозунгом Реформации:

"Бог прощает грехи людей и оправдывает их Своей милостью. На небе столько же капель сострадания, сколько оправданных людей на земле; ибо никто не спасается только собственными делами... И если бы мы могли в присутствии Бога спросить всех этих оправданных грешников: "Спаслись ли вы собственными силами?" - все ответили бы в один голос: "Не нам, Господи! не нам, но имени Твоему да будет слава!" Поэтому, о Боже, я ищу Твоей милости, и не приношу Тебе свою собственную праведность; но когда благодатью Твоей Ты оправдываешь кого-нибудь, тогда праведность Твоя принадлежит мне; ибо благодать есть праведность Божия"³¹.

Анонимная картина 1498 г. показывает, что стало с Савонаролой и как флорентийцы хотели, чтобы все мы помнили о его судьбе. Здесь на месте "костра тщеславия", который пророк разжег на том же месте несколько лет назад, пламя пожирает самого Савонаролу. Это изображение его смерти на костре: гигантский, возвышающийся костер, больше похожий на корабль, чем на эшафот, с устремленной ввысь мачтой, увенчанной крестом. Высокая дамба соединяет его с муниципальным дворцом, откуда проповедника повели на публичную казнь. Но человека, который когда-то приковывал внимание и зажигал пыл в сердцах людей, теперь странным образом игнорируют. Играют дети, проходят торговцы; на площади Синьории все идет своим чередом. В расправе над Савонаролой участвуют только те, кто несет дрова для костра. Смысл изображения очевиден: Флоренция не пожалела ни сил, ни средств, чтобы сжечь еретика, но не хотела создавать впечатление, будто она обратила на него какое-либо внимание.

Через несколько лет после казни Савонаролы Лютер посетил Флоренцию. Но ему не нужно было побывать на площади, чтобы признать монаха-мученика героем или поддаться его влиянию. Популярность Савонаролы среди его последователей и неформальная власть, которую он осуществлял во Флорентийской республике после падения династии Медичи, обеспечили публикацию почти всех речей, произнесенных им с кафедры. Лютер хорошо знал его проповеди, перепечатал две из них со своим собственным восторженным предисловием и признал в нем предшественника. "Антихрист того времени сумел стереть память об этом великом человеке, - сокрушался он, - но посмотрите! Он все еще жив. И память о нем благословенна"³².

Примечание

1. E. Armstrong, Lorenzo de' Medici (London and New York: Putnam, 1897), 308-9.

2. Armstrong, Lorenzo de' Medici, 314.

3. J. Burchard, At the Court of the Borgia, ed. G. Parker (London: Folio Society, 1963), 412.

4. Lorenzo de' Medici, Lettere, vol. 6, ed. M. Mallett (Florence: Barb"ra, 1990), 100.

5. L. Martines, April Blood (Oxford; New York: Oxford Univ. Press, 2006), 214-20.

6. Martines, April Blood, 221-23.

7. E. B. Fryde, "Lorenzo de' Medici's Finances and Their Influence on His Patronage of Art," in Humanism and Renaissance Historiography (London: Hambledon Press, 1983), 145-57.

8. Lorenzo de Medici: Selected Poems and Prose, ed. J. Thiem et al. (University Park: Pennsylvania State Univ. Press, 1991), 67 (перевод модифицирован).

9. L. Polizzotto, "Lorenzo il Magnifico, Savonarola and Medicean Dynasticism," in B. Toscani, ed., Lorenzo de' Medici: New Perspectives (New York: Peter Lang Publishing Group, 1993), 331-55.

10. F. W. Kent, Lorenzo de' Medici and the Art of Magnificence (Baltimore: John Hopkins Univ. Press, 2004), esp. 91; J. Beck, "Lorenzo il Magnifico and His Cultural Possessions," in Toscani, ed., Lorenzo, 138.

11. L. Martines, Scourge and Fire: Savonarola and Renaissance Italy (London: Jonathan Cape Ltd., 2006), 12-14 (перевод модифицирован).

12. D. Beebe et al., eds., Selected Writings of Girolamo Savonarola: Religion and Politics, 1490-1498 (New Haven, Conn.: Yale Univ. Press, 2006), 27.

13. Beebe et al., Writings of Girolamo Savonarola, 72.

14. Beebe et al., Writings of Girolamo Savonarola, 68-69.

15. Beebe et al., Writings of Girolamo Savonarola, 73.

16. G. Savonarola, "Prediche ai Fiorentini," in. C. Varese, ed. La letteratura italiana, vol. 14 (Milan: Garzanti, 1955): 90.

17. S. Meltzoff, Botticelli, Signorelli and Savonarola: Theology and Painting from Boccaccio to Poliziano (Florence: L. S. Olschki, 1987), 53.

18. Beebe et al., Writings of Girolamo Savonarola, 72.

19. Burchard, Court of the Borgia, 1:372-73.

20. Y. Labande-Mailfert, Charles VIII: Le vouloir et la destin"e (Paris: Fayard, 1986), 27-28.

21. J. d'Arras, M"lusine, ed. C. Brunet (Paris: Brunet, 1854), 121.

22. Historia de la linda Melosina, ed. I. A. Corfis (Madison: Hispanic Seminary of Medieval Studies, 1986), chap. 23, p. 54.

23. Labande-Mailfert, Charles VIII, 17.

24. Labande-Mailfert, Charles VIII, 101; A. Denis, Charles VIII et les italiens: histoire et mythe (Geneva: Librairie Droz, 1979), 23.

25. Labande-Mailfert, Charles VIII, 110-16.

26. P. Martyr Anglerius, Opus Epistolarum (1670), 67-68.

27. Pastor, History of the Popes, 366.

28. Pastor, History of the Popes, 469-70.

29. Meltzoff, Botticelli, Signorelli and Savonarola, 80.

30. P. Schaff, History of the Christian Church (New York: Scribner, 1910), 6:68.

31. Beebe et al., Writings of Girolamo Savonarola, 137.

32. S. dell'Aglio, Il tempo di Savonarola (Tavarnuzze: Galluzzo, 2006), 204.

Глава 6

На пути к "Земле Тьмы"

Россия и восточные границы христианского мира

7 июня: умирает Казимир IV, король Польши и великий князь Литвы.

Посланники повернули назад. Они направлялись из Москвы, столицы или придворного центра Московии - государства-выскочки, которое за двадцать лет агрессивного развития превратилось в самую быстрорастущую империю в христианском мире. Их целью был двор Казимира IV, короля Польши и государя - "великого князя" или "великого герцога" на языке того времени - Литвы. Казимир, по общему мнению, был величайшим правителем христианского мира. Его владения простирались от Балтийского до Черного моря. Их восточная граница проходила в глубине России, вдоль водораздела между долинами Днепра и Волги. На западе они простирались до Саксонии и королевств-сателлитов Богемии и Венгрии, которые Казимир более или менее контролировал. На карте это было самое большое и внушительное на вид владение в латинском мире со времен падения Римской империи.

Однако посланцы из Москвы не испугались. Они везли поразительно дерзкие требования о передаче большей части русских владений Казимира, куда московиты проникали в течение многих лет, в руки их собственного князя. Они повернули назад не потому, что их удерживала мощь Польши и Литвы, и не потому, что летние дороги были жаркими, болотистыми и кишели комарами, а потому, что мир изменился.

По всем правилам, конец света должен был быть близок. Согласно русскому летосчислению, 1492 год ознаменовал окончание седьмого тысячелетия от сотворения мира, и пророки и провидцы проявляли энтузиазм или опасения, в зависимости от вкуса. В 1492 г. перестали составлять календари. Были скептики, но их официально опровергали, даже преследовали. В 1490 г. московский патриарх провел инквизиционный процесс над еретиками, пытая своих жертв до тех пор, пока они не признались в необоснованном осуждении учения о Троице и святости субботы. Среди запрещенных мыслей, в которых обвиняли жертв, были сомнения в том, что конец света действительно близок.

Весть, заставившая московских гонцов повернуть вспять, дошла до них во второй неделе июня. Казимир IV потерял сознание и умер во время охоты в Тракае, недалеко от Вильнюса, где они надеялись встретиться для переговоров. Для России эта ситуация поставила под сомнение пророчества. Смерть Казимира улучшила перспективы Московии. Гонцы поспешили в Москву. Настало время получить новые указания и сформулировать еще более дерзкие амбиции.

География Восточной Европы, расположенной между Карпатскими горами и Балканским нагорьем на юге и Балтийским морем на севере, враждебна политической преемственности. Изрезанная и пересеченная коридорами, удобными для захватчиков, с ее широкими, открытыми равнинами, хорошими коммуникациями и рассредоточенным населением, она представляет собой среду, в которой государства легко создаются, выживают, прилагая усилия, и процветают лишь с трудом. В центре региона расположено сорок тысяч квадратных миль болот, занимающих большую часть территории современной Беларуси, вокруг верховий Днепра. Вокруг этого обширного болота к югу простираются степи, а на запад из глубин Сибири тянется унылая, лишенная хребтов Североевропейская равнина, покрытая густыми темными лесами. Рельеф местности благоприятствует обширным и хрупким империям, уязвимым для внешних нападений и внутренних мятежей. Армии легко могут перемещаться туда и обратно. Повстанцы могут скрываться в лесах и болотах. В регионе с ошеломляющей быстротой появлялись и исчезали неустойчивые гегемонии. В V в. гунны распространили свое влияние из степей на восток, обогнув болота, и на северную равнину. В IX в. государство, которое византийцы называли Великой Моравией, на короткое время простерлось от болот до Эльбы. В конце Х и XI вв. другое славянское государство занимало большую часть долины Волги. Самые выдающиеся создатели империй, объединивших регион, пришли в XIII в. из глубин Азии, обливаясь потом, пригнав с собой огромные стада лошадей и овец. Монголы ворвались в западную историю - как бич, по словам одних летописцев, или, по словам других, как чума.

Самые ранние упоминания о монгольских народах встречаются в китайских летописях VII в. В то время монголы вышли из лесов на севере в степи центральноазиатской земли, ныне называемой Монголией, где они занимались охотой и разведением мелких свиней. Китайские писатели использовали различные варианты названия "монголы" для обозначения множества различных племен, исповедующих различные религии и возглавляемых соперничавшими между собой вождями, но объединяющей их чертой было то, что они говорили на языках общего происхождения, которые отличались от языков соседних тюрок. В степях они вели пастушеский образ жизни. Они стали кочевниками, передвигавшимися верхом на лошадях, искусными в овцеводстве, молочном животноводстве и военном деле.

Оседлые народы, граничившие со степями, ненавидели и боялись их. Они ненавидели их за то, что кочевой образ жизни и скотоводство казались им дикими. Монголы пили молоко, которое сторонники оседлого образа жизни, страдающие непереносимостью лактозы, находили отвратительным. Они пили кровь, что казалось еще более отвратительным, хотя для кочевников, нуждавшихся в быстром утолении жажды, это было вполне практичное предпочтение. Опасения сторонников оседлости были более обоснованными: кочевникам требовался урожай земледельцев, чтобы дополнить свой рацион. Вожди кочевников нуждались в богатстве городских жителей, чтобы пополнять свои сокровищницы и платить своим последователям. В начале XII в. отряды или союзы, которые они образовывали, стали более многочисленными, и их набеги на соседние оседлые народы стали более угрожающими. Отчасти это было следствием растущего преобладания одних монгольских групп над другими. Отчасти это было результатом медленных экономических изменений

Контакты с более богатыми соседями давали монгольским вождям возможности для обогащения в качестве наемников или налетчиков. В обществе, в котором кровное родство и старшинство по возрасту ранее определяли положение каждого, возникло экономическое неравенство, более заметное, чем то, с которым когда-либо сталкивались монголы. Военное мастерство позволяло отдельным вождям набирать сторонников параллельно старому социальному порядку, а иногда и вопреки ему. Они называли этот процесс "ловлей журавлей", что-то вроде помещения ценных птиц в клетки. Наиболее успешные вожди переманивали или принуждали к подчинению конкурирующие группы. Этот процесс распространился и на народы, которые не были монголами в строгом смысле слова, хотя то же самое название продолжало использоваться - мы используем его до сих пор - для обозначения конфедерации многих народов, в том числе многих, говоривших на тюркских языках, по мере увеличения размеров военных отрядов.

Насилие, свойственное степям, вылилось наружу, с растущей уверенностью и амбициями бросив вызов соседним цивилизациям. Историки часто склонны строить предположения о причинах монгольской экспансии. Одно из объяснений - экологическое. Температура в степи, по-видимому, в соответствующий период понизилась. Люди, живущие дальше к западу, на русских равнинах, жаловались, что похолодание в начале XIII в. привело к гибели их урожая. Таким образом, сокращение пастбищ могло вынудить монголов покинуть степи. Численность населения в регионе, по-видимому, была относительно высокой, а скотоводческий образ жизни требовал больших площадей пастбищных угодий, чтобы прокормить относительно небольшое число людей. Выпас скота - не самый энергоэффективный способ производства продуктов питания, поскольку он основан на том, что животные едят растения, а люди - животных, в то время как сельское хозяйство позволяет выращивать съедобные для человека культуры и исключает животных как расточительный промежуточный этап производства. Так что, возможно, монгольское вторжение было следствием того, что нужно было кормить больше ртов.

И все же монголы делали то, к чему всегда стремились степняки: доминировали над окружающими оседлыми народами и эксплуатировали их. Разница заключалась в том, что они делали это с большими амбициями и большей эффективностью, чем кто-либо из их предшественников. В конце XII - начале XIII вв. монгольские завоевания вдохновила новая идеология, связанная с культом неба, который, вероятно, был традиционной частью монгольской идеологии, но который поощрялся их вождями для реализации программ политического объединения монгольского мира. Земля должна была имитировать вселенский простор неба. Воззвания и письма монгольских ханов, адресованные иностранным правителям, содержат четкие и недвусмысленные утверждения: предназначением монголов было объединить мир путем завоеваний.

Куда бы ни направлялись монгольские армии, их репутация опережала их. Армянские источники предупреждали жителей Запада о приближении "предтеч Антихриста... отвратительного вида и безжалостного характера, ...которые с радостью бросаются на резню, словно на свадебный пир или оргию". Слухи распространились по Германии, Франции, Бургундии, Венгрии и даже по Испании и Англии, где о монголах никогда раньше не слышали. Говорили, что захватчики были похожи на обезьян, лаяли, как собаки, ели сырое мясо, пили мочу своих лошадей, не знали законов и не проявляли милосердия. Матвей Парижский, английский монах XIII в., который в свое время, вероятно, знал об остальном мире не меньше, чем любой из его соотечественников, так охарактеризовал образ монголов: "Они бесчеловечны и отвратительны, скорее чудовища, чем люди, жаждут крови и пьют ее, разрывают на части мясо собачье и человечье... И вот они с быстротой молнии приближаются к границам христианского мира, опустошая и убивая, повергая всех в невыразимый ужас"¹.

Когда монголы напали на Русь в 1223 г., удар был совершенно неожиданным: "Никто не знал, откуда они пришли и куда ушли"². Летописцы относились к ним как к природному явлению, подобному кратковременному разрушительному шквалу, наводнению или моровой язве. Некоторые русские правители даже радовались еще большим разрушениям, которые монголы нанесли ненавистным соседям. Но первое монгольское вторжение было не более чем разведывательным рейдом. Когда в 1237 г. кочевники вернулись всерьез, их кампания продолжалась три года. Они опустошили и сделали безлюдными большую часть земель южной и северо-восточной России, а также разграбили города или взяли с них выкуп.

Однако стремление монголов к мировому господству было чисто теоретическим. Они требовали подчинения и дани от своих жертв, но они не обязательно были заинтересованы в повсеместном установлении прямого правления. У них не было желания приспосабливаться к незнакомой экосистеме, они не были заинтересованы в захвате земель за пределами степи, и им не нужно было заменять существующую элиту в России. Они предоставили христианским русским княжествам и городам-государствам самим управлять своими делами. Но русские правители получали ярлыки от ханского двора в Сарае на нижней Волге, куда им приходилось регулярно появляться, привозя дань и подвергаясь ритуальным унижениям, целуя хану стремя, прислуживая за его столом. Население должно было платить налоги непосредственно назначенным монголами сборщикам налогов, хотя со временем монголы поручили сбор налогов коренным русским князьям и гражданским властям. Они передавали собранные средства монгольскому государству с центром в Сарае, которое стало известно как Золотая Орда, возможно, из-за накопленных в нем сокровищ.

Русские терпели такое подчиненное положение, отчасти потому, что монголы запугивали их выборочными актами террора. Говорят, что когда захватчики взяли великий город Киев в 1240 г., в нем уцелело только двести домов, а поля были усеяны "бесчисленными головами и костями мертвецов". Однако отчасти русские реагировали на более мягкую политику монголов. На большую часть территории России оккупанты пришли скорее эксплуатировать, чем разрушать. По словам одного летописца, монголы пощадили русских крестьян, чтобы обеспечить продолжение земледелия. Рязань, русское княжество на Волге, к югу от Москвы, похоже, приняла на себя основной удар монгольского вторжения. Но и там, если верить местной хронике, "благочестивый великий князь Ингварь Ингваревич сел на отцовский престол и обновил землю, построил церкви и монастыри, утешил пришельцев и собрал людей. И была радость среди христиан, которых Бог избавил от безбожного и нечестивого хана"⁴.

Многие города легко отделались, сразу же капитулировав. Новгород, этот знаменитый торговый город, который, монголы, возможно, хотели заполучить, они вообще обошли стороной.

Более того, русские князья еще больше боялись врагов на западе, где шведы, поляки и литовцы создали сильные унитарные монархии, способные смести князей, если бы им когда-нибудь удалось вторгнуться на территорию России. Не менее опасными были отряды, состоявшие в основном из немецких авантюристов, организованных в крестоносные воинские "ордены", такие как Тевтонские рыцари и Братья Меча, которые приняли монашеский обет, но посвятили себя ведению священной войны против язычников и еретиков. На практике эти ордена представляли собой отряды профессиональных солдат, стремившихся к обогащению, которые путем завоевания создавали территориальные владения вдоль побережья Балтийского моря. В ходе кампаний 1242-1245 гг. русские коалиции отразили натиск захватчиков на западном фронте, но вести войну на два фронта они не могли. Этот опыт заставил их подчиниться монголам.

Московии, казалось, не суждено было доминировать в регионе. Своим существованием княжество было обязано Золотой Орде. Московские князья доказали, что могут манипулировать монгольской гегемонией в своих интересах, но оставались ставленниками монголов. Действительно, трудно было представить Московию без поддержки монгольской власти. В середине XIII в. новгородский князь Александр Невский показал, как использовать монголов в своих интересах. Он создал основу сложившегося вокруг него мифа о русском национальном герое, подчинившись Золотой Орде и повернув на запад, чтобы противостоять шведским и немецким агрессорам. Его династия постепенно возвысила Московию. Его сын Даниил (1276-1303), ставший правителем Москвы, провозгласил независимость города от других русских княжеств и прекратил выплату дани кому бы то ни было, кроме монголов. Внук Даниила стал известен как Иван Денежный мешок (1329-1353 гг.) (так у автора; в русских летописях известен как Иван Калита ("калита" - старинное название сумки или большого кошеля, который носили на поясе), правил в 1328-1340 гг. - Aspar) из-за богатства, которое он накопил, собирая монгольские налоги. Он провозгласил себя "Великим князем" и возвел Московскую кафедру из епископства в архиепископство.

Тем не менее, Московия оставалась зависимой от монголов. Первый вызов, брошенный княжеством господству монголов в 1378-1382 гг., оказался преждевременным. Московиты пытались использовать разногласия внутри Золотой Орды, чтобы избежать уплаты налогов. Они даже отбили карательную экспедицию. Но как только монголы восстановили свое единство, Московии пришлось возобновить выплаты, выдать заложников и чеканить монеты с именем хана и молитвой "Да будет он жив". В 1399 г. монголы отразили попытку Литвы установить контроль над Россией. В течение следующих нескольких лет они утвердили свою гегемонию в серии набегов на российские города, включая Москву, вымогая обещания о вечной дани. После этого московиты более или менее постоянно проявляли смирение и почтение, в то время как сами наращивали свои силы.

Однако они могли мечтать о превосходстве под властью монголов над другими христианскими государствами в России. Большим преимуществом Московии было ее центральное географическое расположение, по обе стороны верхней Волги, где она контролировала течение реки до впадения Ветлуги и Суры. Волга была широкой и полноводной рекой, судоходной почти на всем своем огромном и медленном протяжении. Представьте себе Европу в виде неровного треугольника с вершиной у Геркулесовых столбов. Коридор, соединяющий Атлантику, Северное и Балтийское моря, образует одну сторону; соединенные воды Средиземного и Черного морей образуют другую. Волга служит почти третьим морем, господствуя над степями и лесами евразийских границ, соединяя Каспийский и Шелковый пути с богатыми пушниной арктическими лесами и окраинами Балтийского мира. Волжская торговля и взимаемые с нее пошлины помогли Ивану пополнить свою казну и возвысить Московию над соседями.

За власть велась ожесточенная борьба, поскольку выгоды оправдывали риск. Как следствие, политическая нестабильность сотрясала государство и сдерживала его подъем. На протяжении почти сорока лет, начиная с середины 1420-х годов, соперничающие члены династии воевали друг с другом. Василий II, ставший правящим князем в возрасте десяти лет в 1425 г., неоднократно отрекался от престола и возвращал его, переживая периоды изгнания и тюремного заключения. Он ослепил своего соперника и двоюродного брата и, в свою очередь, сам был ослеплен, когда враги захватили его в плен: ослепление, как способ дисквалифицировать претендента или лишить шансов на возврат к власти свергнутого монарха, было традиционной, предположительно цивилизованной альтернативой убийству. Когда Василий Васильевич умер в 1462 г., его сын Иван III унаследовал царство, избавленное в результате войны от внутренних соперников. Гражданские войны кажутся разрушительными и изнурительными, но они часто предшествуют периодам бурной экспансии. Они милитаризируют общество, обучают людей ведению войны, развивают оружейную промышленность и, разрушая экономику, вынуждают людей заниматься грабежами.

Благодаря длительным гражданским войнам Иван располагал самой эффективной и безжалостной военной машиной среди всех русских княжеств. Войны разорили аристократов, и без того обнищавших из-за системы наследования, которая делила наследство каждой семьи с каждым новым поколением. Дворяне были вынуждены служить князю или сотрудничать с ним. Захватнические войны представляли собой наилучший способ наращивания ресурсов и накопления земель, доходов и дани для последующего распределения князем. Успешных воинов ждали повышения по службе и почести, включая непреходящее нововведение: золотые медали за доблесть. Дворяне переезжали в Москву, поскольку доходные должности при дворе стали затмевать провинциальные возможности эксплуатации крестьян и управления поместьями. К ним присоединились авантюристы и наемники, в том числе многие монголы. К концу правления Ивана его окружала служилая аристократия численностью более тысячи человек.

Постоянные силы великокняжеской гвардии составляли профессиональное ядро, вокруг которого группировались провинциальные служилые люди. Крестьяне были вооружены для охраны границ. Иван III основал оружейный завод в Москве и нанял итальянских инженеров для улучшения того, что можно было бы назвать военной инфраструктурой государства: фортов, которые замедляли движение противников, и мостов, которые ускоряли мобилизацию. Он отказался от традиционной роли правителя, ведущего свои армии в поход. Чтобы управлять огромной и растущей империей, готовой сражаться на нескольких фронтах, он оставался в центре командования и создал систему оперативных постов, позволяющую быть в курсе событий на местах. Ни одно из его нововведений не казалось ему столь важным, как улучшение внутренних коммуникаций. После смерти он оставил своим наследникам мало указаний об управлении империей, за исключением тех, которые касались раздела вотчин и распределения дани; но поддержание почтовой системы было для него первостепенной задачей: "Сын мой Василий должен содержать в своем великом княжестве почтовые станции и почтовые повозки с лошадьми на дорогах в тех местах, где при мне были почтовые станции и почтовые повозки с лошадьми на дорогах". Его братья должны были сделать то же самое на землях, которые они унаследовали ⁵.

Опираясь на свою новую бюрократию и новую армию, Иван смог сделать шаг, которого так жаждали многие его предшественники. Он смог свергнуть сюзеренитет монголов. В конечном счете, это было легко не только благодаря собранным Иваном силам, но и потому, что междоусобная вражда разрушила единство монголов. В 1430 г. группа непокорных откололась и основала собственное государство в Крыму, к западу от центральной части Золотой Орды. Другие группировки захватили территории на востоке и юге, в Казани и Астрахани. Русские княжества начали осознавать возможности обретения независимости. Раньше, когда миновал шок от нашествия и завоеваний, их летописцы с разной степенью смирения воспринимали монголов как бич Божий, или как полезных и законных третейских судей, или даже как благожелательные образцы добродетельного язычества, которым христиане должны подражать. Теперь, с середины XV в., они изображались как злодеи, воплощения зла и разрушители христианства. Переводчики переписали старые летописи в попытке превратить Александра Невского, который был квислингом и коллаборационистом монголов, в героического противника ханов ⁶.

Иван вступил в союз с отделившимися монгольскими государствами против Золотой Орды. Затем он перестал платить дань. Хан потребовал подчинения. Иван ответил отказом. Орда вторглась, но отступила, когда возникла угроза сражения - фатальное проявление слабости. Соседние государства, почуяв запах кровь, рвали на части территорию Орды, как акулы окровавленную добычу. В 1502 г. правитель отколовшегося монгольского государства в Крыму рассеял оставшиеся силы Орды и сжег Сарай. Русь, как заявляли летописцы, освободилась от монгольского ига, подобно тому, как Бог освободил Израиль от Египта. Остальные монгольские орды в Крыму и Астрахани стали получать содержание от Ивана, который после смерти выделил им по тысяче золотых рублей.

Упадок монголов развязал руки Ивану для завоеваний Московии на других фронтах. От своего отца, Василия II, он унаследовал честолюбивое стремление, провозглашенное в надписях на монетах Василия, стать "государем всея Руси". Его завоевания довольно последовательно отражали особое стремление к господству над людьми, говорящими на русском языке и исповедующими православие. Его кампании против монгольских государств носили оборонительный или карательный характер, а его набеги на языческий север, за пределы колониальной империи Новгорода, были всего откровенно грабительскими. Но главным врагом, которого он, похоже, всегда держал в поле зрения, был Казимир IV, который правил большим количеством русских, чем любой другой иностранный государь. Однако остается вопросом, насколько далеко Иван следовал систематической стратегии объединения Руси. Ни один документ не подтверждает существование такого политического проекта. В лучшем случае об этом можно судить по его действиям. С тем же успехом он мог прагматично реагировать на появившиеся возможности. Но средневековые правители редко строили планы на краткосрочную перспективу, особенно когда они думали, что вот-вот наступит конец света. Обычно они стремились воссоздать золотое прошлое или воплотить мифический идеал.

Чтобы понять, что было на уме у Ивана, нужно вспомнить, каким был мир до Макиавелли. Современные расчеты прибылей и убытков, вероятно, ничего не значили для Ивана. Он никогда не задумывался о реальной политике. Его заботили традиции и потомство, история и слава, апокалипсис и вечность. Если он уделял особое внимание западной границе Московии, то, вероятно, потому, что перед его глазами стоял образ и репутация Александра Невского, отраженные в трудах летописцев, которые переписали свои повествования о прошлом, чтобы приукрасить образ Александра после периода забвения и переосмыслить его как "русского князя" и идеального правителя. Иван не был инициатором этого ребрендинга, но платил летописцам, чтобы те продолжили его при его собственном княжении.

Поэтому, когда Иван начал обращать свои богатства в завоевания, он первым делом взялся за задачу воссоединения вотчины Александра Невского. Первые годы правления Иван посвятил тому, чтобы подкупом или силой подчинить Тверское и Рязанское, соседние к западу от Московии княжества, а также включить земли всех оставшихся в живых наследников Александра Невского в состав Московского государства. Но мысли о Новгороде, где началась карьера Александра, никогда не покидали его. Новгород был еще более ценной наградой. Город располагался на севере, борясь с враждебным климатом, и с его огромных стен открывался вид на пахотные угодья, которые служили горожанам источником пропитания. Голод одолевал их чаще, чем враги-люди. Однако контроль над торговыми путями, ведущими к реке Волге, сделал Новгород богатым. В нем никогда не проживало более нескольких тысяч жителей, однако его памятники свидетельствуют о его развитии: кремль, или цитадель, и пятикупольный собор 1040-х гг.; в начале XII в. - ряд зданий, построенных за счет правителя; а в 1207 г. - купеческая церковь Св. Параскевы на рыночной площади.

С 1136 г. в Новгороде господствовало общинное управление. Восстание того года ознаменовало собой создание города-государства по древнему образцу - республиканской коммуны, подобной итальянским. Князь был свергнут по причинам, которые указаны в сохранившихся воззваниях повстанцев: "Почему он не заботился о простых людях? Почему он хотел развязать войну? Почему он не сражался храбро? И почему государственным делам он предпочитал игры и развлечения? Зачем ему столько кречетов и собак?" После этого руководящий принцип горожан был таков: "Если князь не годится, брось его в грязь!"⁷

На западе Новгород граничил с небольшим территориальным владением еще одного города-республики России - Пскова. В Германии и на побережье Балтийского моря были и другие города-республики, но Новгород был уникальным в Восточной Европе городом-республикой с обширной собственной империей. Даже на Западе только Генуя и Венеция напоминают его в этом отношении. Новгород правил или взимал дань с подвластных ему или подвергавшихся набегам народов, населявших бореальные леса и тундру, которые окаймляли Белое море и простирались до Арктики. Новгородцы даже начали строить скромную морскую империю, колонизируя острова в Белом море. Свидетельство тому - написанная краской икона, которая сейчас находится в художественной галерее в Москве, но когда-то хранилась в монастыре на острове в Белом море. На ней изображены монахи, поклоняющиеся Богородице на острове, украшенном золотым монастырем с заостренными куполами, золотым святилищем и башенками, похожими на зажженные свечи. Очарование этого места, должно быть, является плодом благочестивого воображения, поскольку на самом деле остров пустынный и убогий и большую часть года покрыт льдом.

Картины, изображающие эпизоды из легенды об основании монастыря в 1430-х гг., примерно за столетие до создания иконы, обрамляют видение художника о Богоматери, принимающей поклонение. Первые монахи подплывают на лодке к острову. Молодые, сияющие фигуры ангельскими плетьми прогоняют местного рыбака. Когда об этом узнаёт настоятель Савватий, он благодарит Бога. В гости приезжают торговцы. Когда они роняют освященную гостию, которую дал им святой монах Зосима, вспыхивает пламя, чтобы ее защитить. Когда монахи спасают жертв кораблекрушения, умирающих в пещере на соседнем острове, Зосима и Савватий чудесным образом появляются, балансируя на айсбергах, чтобы отогнать паковый лед. Зосиме является видение "плавучей церкви", которому соответствует строительство островного монастыря. Вопреки бесплодной окружающей среде, ангелы снабжают общину хлебом, маслом и солью.

Если предшественники Зосимы на посту настоятелей покидали монастырь, не в силах вынести столь суровых условий, то Зосима спокойно изгонял искушавших его бесов. Здесь присутствуют все составляющие типичной истории европейского империализма: вдохновение, выходящее за рамки обыденного; героическое путешествие в опасные края; безжалостное обращение с туземцами; борьба за адаптацию и создание жизнеспособной экономики; быстрый рост коммерческих интересов; достижение жизнеспособности благодаря упорству ⁸.

Экспансия в Белом море не могла ни охватить большую территорию, ни продвинуться далеко. Однако Новгород был столицей рано развившегося колониального предприятия на суше среди скотоводов и охотников Арктического региона, вдоль и поперек рек, впадающих в Белое море, вплоть до Печоры на востоке. Рассказы русских путешественников отражали типичные колониальные ценности. Они причисляли коренных финнов и самоедов региона к зверолюдям, similitudines hominis, из средневековых легенд. "Дикие люди" севера проводили лето в море, чтобы не повредить кожу. Они умирали каждую зиму, когда вода потоком вытекала из их носов и примораживала их к земле. Они ели друг друга и закалывали своих детей, чтобы подать их гостям. У них были рты на макушке, и они ели, подкладывая пищу под шапки; у них были собачьи головы или головы, которые были расположены ниже плеч; они жили под землей и пили человеческую кровь ⁹. Их использовали для получения продуктов оленеводства и плодов охоты - китового жира, моржового бивня, шкурок полярной белки и лисицы, - которые поступали в Новгород в качестве дани из этого региона и были жизненно важны для экономики.

Иван зарился на это богатство и в 1465 г. даже отправил экспедицию в Арктику, пытаясь захватить долю в торговле пушниной. Но в 1470-х годах появилась возможность захватить сам Новгород. Спор по поводу выборов нового епископа привел к расколу города. Сторонники обеих партий искали покровителей или арбитров в соседних государствах. Должен ли Новгород подчиниться власти Ивана, отправив избранного епископа в Москву для рукоположения? Или городу следует попытаться увековечить свою независимость, отправив его в Киев, который находился в безопасном отдалении, в королевстве Казимира Литовского? Для находящейся у власти городской элиты Казимир был менее рискованной ставкой. Его можно было использовать для защиты Новгорода в качестве сдерживающего фактора против нападения Москвы. Но он был настолько занят на других фронтах, что вряд ли когда-либо мог на деле посягать на автономию Новгорода. Поэтому отцы города проголосовали за то, чтобы сделать Казимира своим "государем и господином" и отправить своего епископа в Киев.

Иван разоблачил их хитрость и приготовился к нападению. Он оправдал войну, освятив ее. Новгородцы, по его словам, были виновны в заслуживающем наказания нечестии: они отреклись от православия и подчинились Риму. Обвинение было ложным. Поощряя католицизм, Казимир терпимо относился к другим вероисповеданиям среди своих подданных, и рукоположение епископа в Киеве не обязательно подразумевало отказ от православия. Иван, однако, утверждал, что рассматривает стремление Новгорода к независимости как своего рода отступничество, поклонение ложным богам - подобно евреям, по его словам, нарушившим свой божественный завет и поклонившимся золотому тельцу. Покорив их, он спас бы их ¹⁰.

Пропаганда Ивана также порочила Новгород обвинениями на более светских основаниях, называя его гнездом закоренелых мятежников. "У горожан была привычка, - жаловался летописец, работавший на Ивана, - не соглашаться с великим князем и спорить с ним. Они не проявляют к нему уважения, но, напротив, они непокорны, упрямы и не придерживаются принципов закона и порядка... Кто из князей не прогневался бы на них...? Ибо даже великий Александр [Невский] не терпел такого поведения"¹¹.

Враги Ивана в рядах новгородской элиты обратились к Казимиру IV с просьбой спасти их. Но они стремились наложить на него неприемлемые ограничения, требуя от католического государя, чтобы он не строил римских церквей, назначал только православных наместников и позволял новгородским епископам в будущем искать посвящения в сан за пределами его владений. Они даже требовали от него разрешения территориальных споров между Новгородом и Литвой в пользу "новгородской вольницы"¹². Казимир предпочел сохранить нейтралитет. Казалось, не было смысла проливать кровь и тратить деньги ради таких своевольных союзников. Новгородское городское ополчение, состоявшее из "плотников, бондарей и других людей, которые с рождения никогда не садились на коня", было предоставлено само себе ¹³. Когда Иван вторгся, он сломил сопротивление за несколько недель. Одновременно с помощью наемников и войск, выставленных вассальными княжествами, он оккупировал отдаленные провинции новгородской колониальной границы. Условия мира были полны формулировок, призванных сохранить лицо, но конечный результат был ясен. "Вы вольны поступать, как вам угодно, - сказал Иван, - при условии, что вы будете делать то, что хочу я". Через несколько лет он покончил со всеми проявлениями уважения к новгородской автономии. Он послал туда еще одно войско, отменил оставшиеся привилегии и присоединил эту территорию к Московии. Большой колокол, созывавший "вольных людей" на собрание, оказался в Москве, на звоннице Кремля. Иван, как он писал матери, "подчинил Новгород Великий, который входит в удел мой, всей моей воле, и я там такой же властелин, как и в Москве"¹⁴.

Завоевание Новгорода произвело впечатление на самых могущественных соседей Ивана - Казимира на западе и хана Золотой Орды Ахмада на юге. Если бы они совместно напали на Московию, то могли бы сравниться по силе с Иваном, но Казимир - как всегда отвлеченный проблемами с соперниками и, как всегда, оптимистичный в оценке угрозы со стороны московитов - полагался на Ахмада как на замену себе. Когда хан вторгся в Россию в 1480 г., Иван, как мы видели, сумел сосредоточить свои силы и отвергнуть исторические претензии Золотой Орды на получение дани.

Подобно тому, как это сделал сонни Али в Тимбукту, Иван рассеял новгородскую элиту. Первая чистка произошла в 1484 г., когда большой отряд москвичей в кольчугах ворвался в город и схватил подозреваемых врагов. В 1487 г., когда Иван предпринял первый из серии приграничных набегов на Литву, он обезопасил Новгород, выселив из него тысячи жителей - членов семей высокопоставленных горожан - на том основании, что они якобы готовили заговор против властей. Еще одна тысяча изгнанников последовала за ними в 1489 г. Имущество изгнанных досталось примерно двум тысячам лояльных колонистов, которых Иван переселил в Новгород ¹⁵. Тем временем исторические княжества, граничившие с бывшими владениями Москвы на западе и уже находившиеся под контролем Ивана, были официально присоединены.

Внезапный и головокружительный взлет Московии застал врасплох всю Европу. Саксонский путешественник и дипломат Николай Поппель, прибывший в Москву в 1486 г., считал Ивана вассалом Казимира. Он был поражен, обнаружив, что русский правитель обладал большей властью, большим богатством и, возможно, к тому времени большей территорией, чем повелитель Польши и Литвы. Зачарованный, он созерцал обширные, открытые, пригодные для эксплуатации земли, простирающиеся до Арктики, полные соболей, меди и золота. Но Иван не позволил ему или его преемнику на посту имперского посла в 1492 г. отправиться туда. На латинском Западе Россия приобрела загадочную репутацию фантастической страны, ледяного Эльдорадо, полного диковинных богатств, с населенными чудовищами границами, ведущими в неизведанное. В сложившихся обстоятельствах Казимира можно было бы простить за то, что он недооценил своего восточного соседа и пренебрег угрозой со стороны России. Он постоянно совмещал противоречивые обязанности на других фронтах, принуждая Пруссию к подчинению, приводя своих братьев или сыновей к власти в Венгрии и Молдове, сражаясь с Габсбургами за контроль над Богемией.

Таким образом, Иван мог продолжать безнаказанно провоцировать Казимира. Как только Новгород подпал под власть московитов, Иван запретил литовским анклавам на территории Новгорода платить налоги, которые они были должны Казимиру. В 1480-е годы в Москву нескончаемым потоком поступали жалобы посланников Казимира: "разбойники" из Московии совершали набеги через границу, сжигали и грабили деревни, наводя ужас. Иван утверждал, что ничего не знал о событиях, и настаивал на своей невиновности, но было очевидно, что он поддерживал эти нападения. Они были частью систематической стратегии по дестабилизации ситуации на границе. К концу десятилетия их масштабы резко возросли. В 1487 г. один из братьев Ивана захватил часть приграничья на литовской стороне, и Иван назначил наместника в области, традиционно входившие в состав Литвы. В 1488 г. во время набега было угнано в плен семь тысяч подданных Казимира. Многие приграничные города сообщали о неоднократных нападениях в период с 1485 по 1489 год.

Пограничная война была эффективной. Подданные Казимира, видя, что он не в состоянии их защитить, изъявили готовность признать власть агрессора в качестве платы за мир. Православные русские паны, долгое время жившие под властью Литвы, не испытывая недовольства, начали переходить на сторону Московии, заявляя, что их земли находятся под "юрисдикцией и защитой" Ивана ¹⁶. После смерти Казимира Иван приостановил переговоры и принял титул "Государь всея Руси" - недвусмысленное признание своего намерения лишить Литву всех ее русских и православных подданных. Он предпринял полномасштабные вторжения на двух фронтах, захватив долину верховьев Оки и продвинувшись через возвышенности Вяземского района до верховьев Днепра. Почти везде, где бы ни появлялись его войска, местные правители, подчинявшиеся ему, вновь обретали права подданных Московии. За два десятилетия Литва потеряла контроль над семьюдесятью административными округами, двадцатью двумя крепостями, девятнадцатью городами и тринадцатью деревнями.

Возникшая граница была как лингвистической, так и религиозной. Русская идентичность проявлялась в русской речи. Но религиозная ортодоксия была тем идентификатором, который предпочитал Иван. В доктринальном отношении Россия была близка Риму. Различие, которое много значило для богословов, касалось исхождения Святого Духа: "от Отца и Сына", гласило западное вероучение; "от Отца", - говорили православные русские. Это был слишком сложный спор, чтобы иметь какое-либо значение для большинства мирян, но культура и литургия двух церквей были взаимоисключающими. Жители Запада с подозрением относились к женатому духовенству, обязательно носившему бороду, а использование славянского языка при церковном богослужении считали неприличным. Русские испытывали те же самые чувства по отношению к чисто выбритым католическим священникам, давшим обет безбрачия и говорящим на латыни. Возникает искушение отвергнуть самопровозглашенную роль Ивана как борца за православие как простое позерство. Но на самом деле, похоже, это очень много значило для людей того времени и повлияло на многих перебежчиков со стороны Литвы. Хотя у Ивана время от времени возникали разногласия с турками, русские пропагандисты почти никогда не называли османов "неверными". Обычно они приберегали это оскорбление для католиков и для православных, состоявших в общении с Римом.

Чтобы понять силу антикатолических высказываний в риторическом арсенале Ивана, необходимо осознать ощущение угрозы, нависшей над православным миром. Даже когда 1492 год наступил и прошел, не спровоцировав апокалипсиса, страх, что конец света не за горами, сохранялся. Хотя прошло уже два поколения, события 1453 г., когда турки отторгли Константинополь у христианского мира и уничтожили империю, освященную христианской традицией, все еще тревожили и смущали православных мыслителей. Православие казалось в осажденном положении. Богословски образованные умы в России, естественно, думали об испытаниях веры в древнем Израиле и считали упорную, бескомпромиссную приверженность всем особенностям своей веры единственным способом вернуть божественное благоволение.

Успехи католицизма, тем временем, обострили многовековую вражду между Церквями. Католическая дипломатия и евангелизация вернули многие православные общины на окраинах латинского мира к евхаристическому общению с Римом. Богословские дебаты, тем временем, постепенно разрешили большинство религиозных вопросов между двумя Церквями. Главное нерешенное разногласие было, на первый взгляд, слишком абстрактным, чтобы иметь значение для кого-либо, кроме самых утонченных и склонных к полемике умов: к концу VIII в. западные церкви добавили к символу веры фразу, гласящую, что Святой Дух "исходит" не только от Отца, как продолжали утверждать приверженцы восточного православия, но и от Сына. Каждая церковь рассматривала формулу другой как посягательство на единство Бога. Представители Запада говорили, что восточная формула принижает Сына Божьего. Представители Востока говорили, что западные церкви низводят Святой Дух до уровня некоего второстепенного божества.

В 1430-х гг. по инициативе Византии главы Римской и Константинопольской церквей согласились оставить спор неразрешенным и уладить свои разногласия, чтобы объединить усилия в борьбе с турками. Русские церковные кафедры, включая Московскую, имели своих представителей среди семитысячного восточного контингента на Флорентийском соборе в 1439 г., где было заключено соглашение и объявлено о воссоединении христианского мира. Но нерешенные вопросы оставались. Когда архиепископ Московский вернулся на свою кафедру, местное духовенство и горожане были возмущены тем, что они сочли предательством. Они бросили новоприбывшего в тюрьму и избрали преемника, который отстаивал бы независимые традиции православия. Большинство других церквей греческой традиции также отказались от соглашения, но византийские императоры придерживались его. Монархи, которые больше, чем все остальные, несли ответственность за защиту православия, казалось, впали в ересь.

То, что происходило в Византийской империи, имело значение для Москвы, потому что, даже когда русские освободились от монгольского ига, они оставались под влиянием Константинополя. К концу Х в. основатель первого документально подтвержденного русского государства обратился в Константинополь за своей религии и своей женой. В политике и эстетике русские придерживались византийских образцов на протяжении всего средневековья. Неудивительно, что русские, столь многим обязанные византийской культуре, почитали византийских императоров. Турки, которые ничем не были обязаны Византии и поносили христианство, тоже почитали их. Ко времени правления Ивана III в Московии Византия была окружена турками. Империя превратилась в руины. Константинополь оказался во власти султана. Но победители сдерживались, не желая нарушать традиции народа, который все еще называл себя римлянами. Конечно, были веские причины для сохранения независимости Византии. Турки могли контролировать элиту города с помощью угроз и обещаний. Император и патриарх могли гарантировать лояльность христианских подданных османов. Но всякий раз, когда турки задумывались о том, чтобы окончательно сокрушить империю, в Византии было что-то сверхъестественное, что останавливало их.

Когда они, наконец, потеряли терпение, удар был нанесен быстро и неизбежно. Восшествие на престол султана Мехмеда II в 1451 г. в возрасте девятнадцати лет положило конец советам благоразумия. Его возмущал иностранный контроль над крепостью, господствовавшей над Дарданеллами - проливом, жизненно важным для коммуникаций его империи. Он воображал себя преемником римских императоров. Все средства, созданные благодаря мастерству осадных инженеров, были использованы для взятия Константинополя. Огромные форты, известные соответственно как замки Европы и Азии (Румели-Хиссар и Анадолу-Хиссар. - Aspar), возвышались на обоих берегах, контролируя доступ к Босфору. Для штурма стен была доставлена самая тяжелая артиллерия из когда-либо созданных. Корабли привезли по суше в полном снаряжении, чтобы обойти оборону защитников с фланга. Византийская церковь подчинилась Риму, чтобы заручиться помощью латинян, которая была оказана неохотно и пришла слишком поздно. В конце концов, численный перевес оказался решающим. Нападавшие прорвались сквозь проломы в крепостных стенах, перешагивая через тела погибших товарищей. Тело последнего Константина было опознано только по украшениям в виде орлов на его ножных доспехах.

Раньше были и другие претенденты на роль третьего Рима, но все они выбыли из борьбы. В середине XIII в. в недавно принявшем христианство Сербском королевстве, в монастырях, основанных королями в Сопочанах и Милешеве, уже хранились некоторые из самых классических картин Средневековья, созданных по образцу картин Древней Греции и Рима. Примерно столетие спустя сербский монарх Стефан Душан мечтал разгромить турок и завоевать Константинополь и с гордостью - хотя и с некоторым преувеличением - называл себя "владыкой почти всей Римской империи". Его младший современник, болгарский царь Иоанн Александр, провозгласил себя владыкой "всех болгар и греков" и приказал изобразить себя в сапогах императорского алого цвета - мода, присущая исключительно императорам, - и с золотым нимбом. Придворный переводчик, работавший над версией византийской хроники, заменил название столицы Иоанна Александра, Тырново, на Константинополь и назвал его "новым Константинополем"¹⁷. Однако сербские и болгарские притязания на империю оказались слишком амбициозными. Оба государства пали под властью турок.

Даже на последнем издыхании Византии, в 1452 г., когда русская Церковь неохотно преступила свою традицию почтительности к Константинопольской кафедре, бросив вызов сближению Византии с латинской Церковью и избрав собственного патриарха, Василий II счел своим долгом извиниться перед императором: "Мы умоляем Ваше Священное Величество не обвинять нас в том, что мы не написали заранее Вашему Суверену. Мы сделали это из крайней необходимости, а не из гордости или высокомерия"¹⁸. Когда пала имперская столица, Россия почувствовала себя обделенной. Что имел в виду Бог, позволив этому случиться? Какой реакции Он хотел от православных верующих? В Московии стал завоевывать признание один очевидный ответ: ответственность за сохранение православия должна перейти от Константинополя к Москве.

Иван заявил о своих правах на византийское наследство, когда женился на византийской принцессе. Как ни странно, идея принадлежала папе римскому. В 1469 г., когда впервые заговорили о браке, Иван был двадцатидевятилетним вдовцом, а Зоя - или Софья, как называли ее русские, - двадцатичетырехлетней старой девой, пухленькой, но хорошенькой, которая, как напомнил ей наставник, была "нищей", но олицетворяла престиж византийской императорской династии и ее наследие. Она была племянницей последнего византийского императора и жила в Риме как подопечная и гостья папы, бежав от турецкого завоевания. Папа Павел II предложил Ивану руку Софьи. Это показывает, что Рим был относительно хорошо осведомлен о России. Папа знал, что Ивану будет трудно устоять перед византийским происхождением потенциальной невесты. Он надеялся, что Софья сделает Ивана союзником в новом крестовом походе против османов и подаст русским яркий пример перехода из православия в католицизм. Но для Софьи долгое путешествие в Россию стало духовным возвращением на родину, воссоединившим ее с церковью предков. Во время поездки по стране, через Псков и Новгород до Москвы, она с благоговением молилась везде, где бы ни останавливалась. Она не возражала ни против повторного крещения по православному обряду до своего замужества в 1472 г., ни против приказов Ивана, отданных ее окружению, в которых он запрещал им выставлять свои распятия на всеобщее обозрение.

В 1470-х гг. - поначалу нерешительно и бессистемно - Иван начал называть себя "царем" всея Руси, намекая на титул "цезаря", который носили римские императоры ¹⁹. Раньше монарх Константинополя и хан Золотой Орды были единственными правителями, которым московиты льстили столь громким титулом. В следующем десятилетии растущие притязания Ивана стали очевидными во время его спорадических переговоров со Священной Римской империей. Когда Фридрих III предложил даровать Ивану королевский титул вместо великокняжеского, он получил пренебрежительный ответ:

"Мы Божией милостью, государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы. Молим бога, чтобы нам и детям нашим дал до века так быть, как мы теперь государи на своей земле, а поставления как прежде ни от кого не хотели, так и теперь не хотим"²⁰.

Когда Николай Поппель предложил устроить брак дочери Ивана с племянником Фридриха, маркграфом Баденским, ответ Ивана был столь же категоричным. "Это неуместно", - говорится в инструкции, которую он дал своему послу. Род правителей Московии был более древним, чем род Габсбургов. "Как мог такой великий государь выдать свою дочь за этого маркграфа?"²¹ Когда в ответ на пророчества, предсказывавшие скорый конец света, патриарх Московский Зосима в 1493 г. пересчитал календарь, он воспользовался возможностью, чтобы заново представить "благочестивого и христолюбивого Ивана" как "нового царя Константина", - намекая на первого христианского императора, основавшего Константинополь. Москва, продолжал он, была "новым городом Константинополем, то есть Новым Римом". Вскоре после этого в Московии распространилась ложная генеалогия, возводившая династию к мифическому брату Августа, первого императора Рима. В сочинении, адресованном Ивану III или его сыну, благочестивый монах по имени Филофей из приграничного Пскова провозгласил Москву "Третьим Римом" после самого Рима и Константинополя. Первый пал из-за ереси. Турки "своими ятаганами и топорами разрушили врата второго Рима, ...и вот теперь в новом, третьем Риме, державного твоего царства, находится Святая Соборная Апостольская Церковь, которая во всех концах вселенной в православной христианской вере светится ярче солнца на небе. Да знает твоя держава, благочестивый царь, что все царства православной христианской веры сошлись в одном твоем царстве. Ты единственный царь во всей христианской вселенной"²².

Филофей называл православие "соборным", чтобы отличить его от католицизма, превозносившего папу над другими епископами.

Поддерживая идею третьего Рима, Иван присвоил себе то, что, по-видимому, первоначально было пропагандистской линией, развернутой в Новгороде с целью превознести епископа этого города как соперника московского. В 1484 г. новгородское духовенство избрало епископа, которого отверг Иван, и утверждало, что Новгород получил из Рима белый клобук по повелению Константина, первого римского императора, в знак того, что "в третьем Риме, которым будет Россия, будет явлена благодать Святого Духа"²³. К концу своего правления Иван ввел новую печать: двуглавого орла, который, независимо от того, позаимствовал ли он его у византийцев или у Священной Римской империи, был несомненным имперским мотивом.

Он перестроил Москву, чтобы придать ей величие, соответствующее ее новому имперскому статусу, и, возможно, подготовить ее к апокалипсису, ожидаемому в 1492 г. Новая дворцовая часовня архиепископа Московского была посвящена Ризе Богородицы - священной реликвии, много раз защищавшей Константинополь до поражения 1453 г. Не могло быть более ясного символа того, что Москва переняла прежнюю святость Константинополя. Другие здания внесли свой вклад в общее благоустройство тогда еще скромного на вид города, построенного в основном из дерева. Кремль обзавелся внушительными кирпичными стенами. Агустино Фиораванти - один из приглашенных Иваном итальянских инженеров - возвел возвышающийся над городом Успенский собор из сверкающего камня в честь завоевания Новгорода. В 1480-х гг. Успенский собор стал местом проведения царских богослужений, а в архиепископском дворце появилась новая роскошная часовня. Другие итальянские мастера построили для Ивана новый зал для аудиенций - Грановитую палату.

Получив жену из Рима и пригласив архитекторов из Италии, Иван перенес Ренессанс на восток. Он задал тенденцию, которая достигла Венгрии в 1476 г., когда король Матиаш Корвин женился на итальянской принцессе, отказался от готических планов строительства своего нового дворца и перестроил его в итальянском стиле, подражая одному из самых известных архитектурных текстов древности - описанию загородной виллы Плиния-младшего. Один из итальянских гуманистов, нанятых королем, открыто рассказал о том, кто вдохновил его на создание этого здания. "Когда ты читаешь, - говорил он Матиашу, - что римляне создали гигантские сооружения, демонстрирующие их величие, не позволяй, непобедимый государь, чтобы их здания превосходили твои... но вновь возрождай архитектуру древних"²⁴. Король также собрал библиотеку классической литературы, которой многие завидовали. В течение следующих двух поколений при дворах Польши и Литвы преобладали ренессансные вкусы. Неприятие католицизма сделало Россию неблагоприятной средой для любой латинской культуры, но Иван, по крайней мере, показал, что культурные границы проницаемы.

Иван превратил Россию в склонное к неудержимой экспансии имперское государство, которое с тех пор будет играть важную роль в мировой политике. За время его правления площадь номинально подвластной Москве территории выросла с 15 000 до 600 000 квадратных километров. Он присоединил Новгород и совершал вторжения через границы Казани и Литвы. Его приоритеты были сосредоточены на Западе. Он объявил Россию первенствующей православной державой. Он установил новую границу с католической Европой, но, исключив католицизм, открыл Россию для культурного влияния Запада. Он сбросил монгольское иго и изменил направление империализма в Евразии. С тех пор кочевники среднеазиатских степей обычно становились жертвами российского империализма, а не создателями империй за счет России. Во всех этих отношениях влияние его достижений сохранилось и помогло сформировать мир, в котором мы живем, в котором Россия, кажется, балансирует на краю Запада, никогда не являющегося полностью чуждым для нее, но до безумия несовместимым. Но самое поразительное влияние его правления на последующую мировую историю обычно оставалось незамеченным: открытие Россией пути на восток, к тому, что современники называли "Страной Тьмы" - Арктической России и Сибири, которые из всех колониальных территорий, завоеванных европейскими империалистами в XVI и XVII вв., стали единственной землей, где империя существует и по сей день.

Здесь, на северо-востоке, войска Ивана вступили на неизведанные территории по маршруту, исследованному миссионерами в прошлом столетии, по реке Выми в сторону Печоры. Целью этого вторжения в Страну Тьмы была попытка контролировать поставки северных мехов - белки и соболя, - на которые существовал огромный спрос в Китае, Центральной Азии и Европе. Соболь был черным золотом, а мех для Российской империи был тем же, чем серебро для Испании и специи для Португалии. В 1465, 1472 и 1483 гг. Иван отправлял экспедиции за пределы Новгородской империи, в Пермь и Обь, с целью обложить жившие там племена данью пушниной. Самое крупное нападение произошло в 1499 г., когда в устье Печоры был основан город Пустозерск. Четыре тысячи человек переправились зимой на санях через Печору и направились к Оби, вернувшись с тысячей пленных и множеством шкур. Посол Ивана в Милане утверждал, что его господин получал ежегодную дань мехами на тысячу дукатов. Этот регион по-прежнему был окутан мифами. Когда Сигизмунд фон Герберштейн служил посланником императора Священной Римской империи в Москве в 1517 г., он услышал несколько историй о чудовищно раздутых гигантах, людях без языков, "оживающих мертвецах", рыбах с человеческими лицами и "Золотой старухе с Оби". Тем не менее, по сравнению с прежним уровнем знаний, знакомство россиян с северными широтами и Сибирью преобразилось благодаря новым контактам.

Некие впечатления, вызванные этой новой авантюрой, можно почерпнуть из завещания, которое Иван оставил после своей смерти. Законы о престолонаследии в Московском государстве были расплывчатыми. Вот почему отец Ивана вел долгие войны со своими двоюродными братьями, а сам Иван заключил в тюрьму двух своих братьев. Пытаясь предотвратить восстания, каждый правитель Московии по завещанию оставлял наследникам свои земли и доходы. Завоевания Ивана сделали его завещание особенно длинным, изобилующим названиями населенных пунктов и отдаленных территорий. Посвятив несколько страниц перечислению многочисленных деревень, отнятых от Литвы, и зависимых земель и владений независимых русских княжеств, которые поглотила Московия, а также территорий, конфискованных Иваном у своих братьев, документ переходит к восточным окраинам и странной, обширной империи, приобретенной после завоевания Новгорода. В нем упоминается мордва - языческие лесные жители, говорящие на финском языке, которые населяли склоны Урала и стратегический рубеж вдоль северной границы Казани. В списке перечислены земли их соседей - удмуртов, которые Иван покорил в 1489 г. Упоминается "Вятская земля", но не ее некогда неукротимый народ. Эти пастухи северных равнин пытались сохранить независимость, лавируя между русскими и монголами. Когда Иван потерял к ним терпение, он вторгся с превосходящими силами, предал смерти их вождей, увел в плен тысячи вятчан и заселил их территорию русскими, которым мог доверять. Тщательно перечислены территории Новгорода: восемнадцать населенных пунктов, достойных называться городами, и пять провинций, на которые была разделена территория, простирающихся на север до Белого моря и, за пределами новгородских колониальных владений, до долины Северной Двины и ее ненаселенных притоков, известных как Лесная Лопь и Дикая Лопь. Упомянут и Псков, хотя он оставался суверенным городом-государством, союзным Ивану, но находящимся за пределами его империи.

И на страницах завещания Ивана сияют источники и плоды его успеха. После того, как он завещал запечатанные сундуки с сокровищами различным наследникам, а остатки своей казны - своему преемнику, Иван перечислил небольшие изменения в империи:

"рубины, и сапфиры, и другие драгоценные камни, и жемчуг, и всякие предметы одежды, украшенные драгоценными камнями, и пояса, и золотые цепи, и золотые сосуды, и серебряные, и каменные, и золотые, и серебряные, и соболиные меха, и шелковые изделия, и разные другие вещи, какие бы то ни было, а также все, что есть в сокровищнице в моей опочивальне, иконы, и золотые кресты, и золото, и серебро, и другие вещи, - и все, что находится на попечении моего дворецкого... и моих дворцовых дьяков - серебряные сосуды, деньги и прочее имущество, и подобные ценные вещи, находящиеся на попечении других чиновников и в провинциальных дворцах, - то моя казна, где бы она ни находилась"²⁵.

1492 год стал решающим для его правления не только потому, что конца света не произошло, но и потому, что со смертью Казимира IV для России начался новый мир. Сыновья разделили его наследство. Единственная держава, способная бросить вызов Московии на обширной имперской арене между Европой и Азией, распалась. В последующие столетия граница между православием и католицизмом сильно колебалась, но никогда не отклонялась далеко от линий, установленных в договорах, которые Иван и его сын заключили с наследником Казимира. Московия стала Россией - узнаваемым государством, которое сегодня занимает этот регион. Россия смогла продвинуться на восток, к Стране Тьмы, и начать превращать великие леса и тундру в империю, которая с тех пор остается российской.

Примечания

1. G. Bezzola, Die Mongolen in abendl"ndisches Sicht (Bern and Munich: Francke, 1972).

2. J. J. Saunders, "Matthew Paris and the Mongols," in T. A. Sandquist and M. R. Powicke, eds., Essays in Medieval History Presented to Bertie Wilkinson (Toronto: Univ. of Toronto Press, 1969), 116-32.

3. F. Fern"ndez-Armesto, "Medieval Ethnography," in Journal of the Anthropological Society of Oxford (1982), xiii.

4. J. Fennell, The Crisis of Medieval Russia (London; New York: Longman, 1983), 88.

5. R. C. Howes, The Testaments of the Grand Princes of Moscow (Ithaca, N.Y.: Cornell Univ. Press, 1967), 295.

6. D. Ostrowski, Muscovy and the Mongols (Cambridge; New York: Cambridge Univ. Press, 1998), 144-55.

7. R. Mitchell and N. Forbes, eds., The Chronicle of Novgorod, 1016-1471 (Hattiesburg, Miss.: Academic International, 1970), 9-15.

8. R. Cormack and D. Glaser, eds., The Art of Holy Russia (London: Royal Academy of Arts, 1998), 180.

9. Y. Slezkine, Arctic Mirrors (Ithaca: Cornell Univ. Press, 1991), 33-34.

10. J. L. B. Martin, Medieval Russia (Cambridge; New York: Cambridge Univ. Press, 1995), 288.

11. M. Isoaho, The Image of Aleksandr Nevskiy in Medieval Russia (Leiden; Boston: Brill, 2006), 173.

12. J. Fennell, Ivan the Great of Moscow (London: Macmillan, 1963), 41.

13. Fennell, Ivan the Great, 43.

14. Fennell, Ivan the Great, 46, 55.

15. Fennell, Ivan the Great, 59.

16. G. Alef, Rulers and Nobles in Fifteenth-Century Muscovy (London: Variorum Reprints, 1983), item 5, p. 54.

17. F. Fern"ndez-Armesto, Millennium (London: Bantam, 1995), 124.

18. D. Obolensky, Byzantium and the Slavs (Crestwood, NY: St. Vladimir's Seminary Press, 1994), 185.

19. Alef, Rulers and Nobles, item 9, p. 8.

20. Fennell, Ivan the Great, 121.

21. Alef, Rulers and Nobles, item 9, p. 7.

22. Alef, Rulers and Nobles, item 5, p. 25; Ostrowski, Muscovy and the Mongols, 226.

23. Isoaho, Aleksandr Nevskiy, 292.

24. R. Feuer-Toth, Art and Humanism in Hungary in the Age of Mathias Corvinus (Budapest: Akad"miai Kiad", 1990), 97.

25. Howes, Grand Princes of Moscow, 267-98.

Глава 7

"Это море крови"

Колумб и трансатлантическая связь

12 октября: Колумб высаживается в Новом Свете.

История невероятная, но неопровержимая. Когда Фердинанд и Изабелла въехали в Гранаду, только один из последователей, заполнивших их лагерь, не смог насладиться триумфом. После многих лет борьбы за покровительство монархов Христофор Колумб только что узнал, что комиссия экспертов отклонила его предложение о попытке пересечь западный океан. Поэтому он не стал принимать участия в празднованиях и безутешно уехал, понимая, что его затея окончательно потерпела неудачу.

После целого дня, проведенного в пути, его догнал королевский гонец и потребовал немедленно вернуться в королевский шатер за пределами павшего города. Перемена в настроении монархов произошла внезапно, как и все лучшие чудеса. Колумб совершил первый этап своего трансатлантического путешествия верхом на муле, направляясь в Гранаду.

Это звучит как романтизированная версия реальной истории. Но в реальной истории есть все лучшие сюжеты, которые художественная литература никогда не сможет превзойти. То, что на самом деле произошло с Колумбом, гораздо интереснее, чем любой из героических мифов, порожденных его жизнью.

Предложение Колумба было неоригинальным. В XV в. было предпринято несколько попыток исследовать Атлантический океан, но большинство из них оказывалось обреченными на неудачу, поскольку исследователи отправлялись в зону действий западных ветров, предположительно, стремясь найти гарантированный путь возвращения. Редкие карты и отдельные документы позволяют восстановить крошечные шаги, сделанные в этой медленно развивающейся истории открытий. В 1427 г. на карту было нанесено неизвестное путешествие португальского лоцмана по имени Диогу де Силвеш: Силвеш впервые установил приблизительное соотношение Азорских островов друг к другу. Между 1452 г., когда были открыты самые западные острова Азорского архипелага, и 1487 г., когда фламандцу Фердинанду ван Олмену было поручено искать, подобно Колумбу, "острова и материки" в океане, сохранилось по крайней мере восемь португальских лицензий для экспедиций вглубь Атлантики. Однако, как известно, ни одна из них не добилась дальнейшего прогресса. Они отплывали с Азорских островов и вскоре сталкивались с западными ветрами, которые заставляли их вернуться на базу. В 1492 г. в Нюрнберге друзья и сторонники Мартина Бехайма отстаивали ту же отправную точку для своей собственной мечты о пересечении Атлантики, которая так и не осуществилась.

Судя по этим прецедентам, пересечение Атлантики не только было неосуществимым; до недавнего времени казалось, что оно вряд ли будет прибыльным. До 1480-х гг. эксплуатация Атлантики приносила мало прибыли, за исключением Мадейры, которая стала основным источником поступления налогов для португальской короны благодаря тому, что в середине XV в. там началось выращивание сахара. Надежды исследователей на установление прямого контакта с источниками западноафриканского золота оказались иллюзорными, хотя доступ к золоту по относительно низким ценам улучшился в результате увеличения торговли с местными королевствами. Эта торговля приносила на европейские рынки и другие товары, пользующиеся спросом, особенно с 1440 г., когда увеличилось число рабов, которых португальские головорезы также добывали в результате набегов. Но даже для них рынки сбыта были ограничены, потому что крупные плантации, использовавшие труд невольников, подобные тем, которые позже стали известны в некоторых частях Америки, почти не существовали в Европе, где рабы по-прежнему выполняли в основном функции домашней прислуги. Тем временем Канарские острова привлекали крупные инвестиции, поскольку производили большое количество натуральных красителей и казались потенциально пригодными для производства сахара; но их жители яростно сопротивлялись вторжению европейцев, и завоевание было долгим и дорогостоящим процессом.

Однако в 1480-х гг. ситуация изменилась. Торговля сахаром на Мадейре процветала, и за ним приходили шестьдесят или семьдесят судов в год. Тем временем в 1484 г. на Канарских островах началась переработка сахара. В 1482 г., благодаря новому порту Сан-Жоржи-да-Мина, на побережье Западной Африки, в руки европейцев стали поступать большие объемы золота. В том же десятилетии начались контакты Португалии с королевством Конго; португальцы, совершавшие плавания к самой южной оконечности Африки и вокруг нее, сталкивались с постоянными встречными течениями, но они также выяснили, что далеко на юге Атлантики дуют западные ветры, которые могли, наконец, привести их в Индийский океан. За то же десятилетие портовые отчеты Бристоля в Англии свидетельствуют об увеличении объемов поставок североатлантических товаров, включая соленую рыбу, моржовую кость и продукты китобойного промысла. Английские и фламандские купцы в Бристоле и на Азорских островах заинтересовались инвестиционными возможностями. К концу десятилетия стало очевидно, что инвестиции в Атлантику могут принести дивиденды. Теперь стало легче привлекать деньги для новых предприятий, в основном среди итальянских банкиров в Лиссабоне и Севилье.

Но хотя деловой климат все более благоприятствовал новому подходу к проблемам атлантического судоходства, найти подходящего человека для выполнения этой задачи было непросто. Только безрассудный или неопытный исследователь мог добиться успехов в плавании по Атлантике. Чтобы проплыть на запад дальше Азорских островов, следовало пойти на риск, на который не решался ни один предыдущий искатель приключений: нужно было плыть с попутным ветром.

Одним из удивительных фактов в истории морских исследований является то, что большая их часть проводилась против ветра. Для современных мореплавателей это звучит странно, почти нелогично, но для большинства моряков прошлого это имело смысл - просто потому, что исследователям неизведанного нужно было быть уверенным в том, что они смогут вернуться домой. Встречный ветер во время дальнего путешествия гарантировал возвращение домой. Чтобы сломать шаблон и отправиться в плавание по ветру, исследователю нужно быть очень невежественным или очень отчаявшимся.

Христофор Колумб был и тем и другим. Он был сыном генуэзского ткача из большой, шумной и требовательной семьи. Каталонские, французские, галисийские, греческие, ибицкие, еврейские, майоркские, польские, шотландские и другие все более нелепые Колумбы, придуманные историческими фантазерами, являются творениями, продиктованными повесткой дня, обычно вдохновленными желанием присвоить предполагаемого или вымышленного героя в интересах определенной нации или исторического сообщества - или, чаще всего, в интересах некоторой группы иммигрантов, стремившейся занять особое место в Соединенных Штатах. Доказательства генуэзского происхождения Колумба неопровержимы: почти ни одна другая фигура его класса или звания не оставила столь четкого следа в архивах. Скромность его происхождения делает его жизнь понятной. Потому что стать исследователем его побудило желание вырваться из мира ограниченных социальных возможностей, в котором он родился.

Таким выскочкам с социальными амбициями, как Колумб, были доступны только три способа карьерного роста: война, Церковь и море. Колумб, вероятно, обдумывал все три варианта: он хотел, чтобы один из его братьев сделал церковную карьеру, а себя воображал "капитаном рыцарей и завоеваний". Но мореплавание было естественным выбором, особенно для молодого человека из такого целеустремленного морского сообщества, как Генуя. Возможностей для занятости и получения прибыли в этой сфере было предостаточно.

Круг чтения Колумба помогал ему строить в воображении планы морских приключений. Книги по географии, на которые обычно обращают внимание его биографы, имели к этому мало отношения или вообще не имели. Колумб едва ли начал изучать географию, пока не достиг средних лет, и большинство свидетельств того, что он читал географические тексты, относятся к тому времени, когда он начал свои исследования. Вместо этого, будучи молодым человеком и в годы становления своей карьеры исследователя, он читал эквивалент бульварного чтива XV в.: рыцарские романы, где действие происходило на море, и жития некоторых наиболее нашумевших святых. В житиях святых есть старинное сказание о св. Брендане Мореплавателе, который отплыл на своем куррахе из Ирландии и нашел земной рай, и легенда о св. Евстафии, который безропотно перенес испытания, разыскивая по морям свою разлученную семью. Типичная рыцарская сюжетная линия начиналась с того, что герою не повезло - именно так Колумб изображал себя в снисходительных просьбах о сочувствии, исходивших из-под его пера. Обычно герой становился жертвой какого-нибудь несправедливого унижения, будучи королевским подкидышем или отпрыском знатного рода, лишенным права первородства. Частые фантазии Колумба о благородных предках, которых он себе представлял, и его абсурдное заявление о том, что "я не первый адмирал в своем роду"¹, напоминают об этой традиции.

Во многих популярных в то время рыцарских романах путь героя в мир признания лежал через морские подвиги, в ходе которых он плыл в экзотические страны, находил остров или отдаленное королевство, сражался за него с гигантами, монстрами и язычниками и становился его правителем. В обычном финале герой женится на принцессе. Сервантес высмеял эту традицию в "Дон Кихоте", когда заставил Санчо Пансу попросить назначить его "губернатором какого-нибудь острова, над которым, по возможности, будет кусочек неба"².

Реальная жизнь иногда отражала этот вид литературы. В начале XV в. португальский принц, инфант дон Энрике, которого мы неуместно называем Генрихом Мореплавателем, хотя он совершил всего пару коротких морских путешествий, увлекался рыцарской и астрологической литературой - сочетание, фатальное для его рационального самовосприятия. Он был младшим отпрыском своей династии, но страстно желал стать королем и собрал, заплатив за это немалые деньги, свиту из подонков и головорезов, которых называл своими "рыцарями и оруженосцами". Поначалу они поддерживали свой образ жизни в основном за счет пиратства, а затем все чаще за счет набегов за рабами вдоль африканского побережья, где называли своих противников "лесными дикарями" - дикими, волосатыми существами, которые обычно противостояли рыцарям в рыцарских романах, картинах и скульптурах. Они предпринимали неоднократные, но всегда безуспешные попытки завоевать для дона Энрике королевство на Канарских островах, большая часть которых в то время оставалась в руках одетых в шкуры аборигенов, пасущих коз, которые жили в условиях племенного строя и чьим единственным оружием служили буквально палки и камни. В этих жалких попытках последователи дона Энрике продолжали разыгрывать рыцарскую пантомиму, используя такие романтические имена, как Ланселот или Тристрам Островитянин, обменивались клятвами и иногда добивались вступления в рыцарский орден, орден Христа, главой которого был великий магистр, назначаемый португальским королем.

Головорез, называвший себя Тристрамом Островитянином, был паладином острова Мадейра, который примерно за сто лет до того, как дон Энрике приказал своим людям колонизировать его, был местом действия популярной рыцарской истории любви. Там Тристрам жил в романтическом стиле, подразумевавшимся его артурианским именем, требуя принесения вассальных клятв от головорезов, прибывавших на его остров. Ни один инцидент лучше не отражает суть его жизни, чем любопытное нарушение рыцарских обычаев в 1452 г. Диогу де Баррадос, рыцарь, состоявший на службе у Энрике, был сослан на Мадейру, где служил Тристраму в его доме как подобает рыцарю-вассалу, исполняя "обязанности чести и вассалитета". Со времен Артура и Ланселота сеньоры, как правило, сталкивались с сексуальными связями между своими дамами и служившими в их доме рыцарями. В данном случае Диогу воспользовался своим положением, чтобы соблазнить дочь Тристрама. Сцена (лаконично изложенная в королевском помиловании), в которой Тристрам отрубил преступнику половые органы и бросил его в темницу, переносит нас в странный мир, в котором смешались варварство и куртуазность.

Среди последователей Энрике Бартоломео Перестрелло был одним из тех, чья реальная жизнь развивалась по сценарию рыцарского романа. Его дед был купцом-авантюристом из Пьяченцы, который следовал советам итальянских гуру бизнеса того времени. "Отправляйтесь на запад, молодой человек, - советовали тогдашние карьерные консультанты, - на слаборазвитый, но обладающий большими возможностями Пиренейский полуостров". Обосновавшись в Португалии, семья Перестрелло установила полезные связи с королевским двором, когда старшие сестры Бартоломео забрались в постель архиепископа Лиссабонского, который содержал их обоих в качестве любовниц одновременно. Служба в свите дона Энрике позволила Бартоломео начать морскую карьеру и получить звание капитана небольшого необитаемого острова Порту-Санту недалеко от Мадейры, который Энрике колонизировал, отчасти в качестве базы для своих операций в Африке и на Канарских островах, а отчасти в надежде на развитие сахарных плантаций. Должность "губернатора какого-нибудь острова" была, пожалуй, не самой лучшей стартовой площадкой для карьерного роста с точки зрения социальной приемлемости в Португалии. Но она принесла Бартоломео статус в его собственном маленьком мире и формальный доступ в ряды аристократии.

Колумб хорошо знал историю Бартоломео, потому что женился на его дочери. В 1470-х гг. Колумб работал закупщиком сахара для семьи генуэзских купцов, курсируя между Восточным Средиземноморьем и африканской Атлантикой. Часто посещая остров Порту-Санту, он познакомился с миром дона Энрике и встретился с доньей Фелипой, которая, вероятно, была одной из немногих дворянок, достаточно бедных, маргинальных и к моменту их свадьбы достаточно "перезрелых", чтобы согласиться на такой неравный брак. В то же время Колумб собрал сведения о ветрах и течениях африканской Атлантики. Он приобрел достаточный опыт мореплавания в Атлантике, чтобы уяснить два ключевых факта: на широте Канарских островов дуют восточные ветры, а к северу от них - западные. Таким образом, все предпосылки для успешного путешествия в оба конца были налицо.

Если отбросить легенды, сложившиеся после его смерти, и его собственные склонные к самовозвеличиванию рассказы, становится возможным реконструировать процесс, посредством которого Колумб разрабатывал свой план. Нет убедительных доказательств того, что у него был какой-либо план до 1486 г.; только благочестивое уважение к ненадежным источникам заставляет большинство историков датировать его более ранней датой. Да и сам он никогда не формулировал этот план четко. Как любой хороший продавец, он менял его в соответствии с интересами своих клиентов. Некоторым собеседникам он предлагал поиск новых островов; другим - поиски "неизвестного континента", который, как предполагалось в некоторых древних источниках, находится в далекой Атлантике; третьим он предлагал открыть короткий путь в Китай и к богатым торговым центрам Востока. Историки запутались, пытаясь устранить эти противоречия. Однако на самом деле разгадка "тайны" предполагаемого пункта назначения Колумба проста: он постоянно менял его. Непоколебимая уверенность, приписываемая ему большинством историков, была мифом, созданным им самим и закрепленным его первыми биографами. Несокрушимый Колумб традиции должен быть восстановлен из ртути и опала.

На самом деле для Колумба имело значение не столько то, куда он направлялся, сколько то, прибудет ли он на место в социальном плане. Когда он писал своим покровителям, чтобы - как мы бы сейчас сказали - "подтвердить условия своего контракта", он четко обозначил самые важные для него цели:

"чтобы отныне и впредь я имел право именоваться "доном" и быть верховным адмиралом моря-океана, а также бессменным вице-королем и правителем всех островов и материковых земель, которые я мог бы открыть и завоевать или которые впоследствии могут быть открыты и завоеваны в море-океане, и чтобы моим преемником стал мой старший сын и его наследники, и так из поколения в поколение во веки веков"³.

Синдром Санчо Пансы, стремление к тщеславию в подражание рыцарским романам, звучит в этих строках. Возмутительные претензии на благородный статус и щедрое вознаграждение сопровождали его переговоры с потенциальными монаршими покровителями о предоставлении разрешения и средств для попытки пересечь Атлантику.

Социальные амбиции вытеснили другие цели. Для мотивов, которые традиционно приписывали ему биографы, - научного любопытства и религиозного рвения - у Колумба было мало места. Он действительно проявлял (поначалу не очень сильно, и почти совсем не проявлял перед первым путешествием, но с возрастом все больше) некоторую гордость за то, как на личном опыте узнал факты, которых нельзя было найти в книгах. Вряд ли это свидетельствует о том, что он предвосхитил эмпирические ценности современной науки; скорее, это показывает последствия его столкновений с учеными скептиками, которые отвергали его в целом дикие географические теории. Религиозность пробудилась в нем позднее. Необычайный, изнурительный опыт трансатлантических исследований заставил его обратиться к Богу - как это часто бывает с травмами. И он нашел убежище от горечи и разочарования, которые одолели его в более поздние годы жизни, в пророчествах, мистицизме и таких крайностях демонстративного уничижения и смирения, как появление при дворе в цепях и в грубом одеянии монаха. Но молодой Колумб не отличался особой религиозностью. Он был целеустремленным и расчетливым человеком.

Он действительно попал под влияние монахов-францисканцев, подружившись с ними в их обители в Палосе, на атлантическом побережье Кастилии. Они принадлежали к так называемому духовному крылу ордена, ценившему дух св. Франциска выше буквы правил и положений ордена. Их стремление к евангелизации и настойчивая вера, лежащая в основе их призвания, в то, что скоро наступит конец света, заронили в сознание Колумба новые представления. К началу 1490-х гг. Колумб начал использовать один или два любимых образа монахов в собственной риторике в поддержку своих планов. Он начал пропагандировать установление связей с языческими народами и их обращение в христианство как часть цели исследования Атлантики. И - если его позднейшие воспоминания были верны - он предложил Фердинанду и Изабелле, чтобы прибыль от предполагаемого путешествия была использована для завоевания Иерусалима, которое, согласно пророчествам францисканцев, станет делом рук "Последнего мирового императора" и одним из событий, с помощью которых Бог подготовит мир к апокалипсису. Монархи, по его словам, улыбались, когда он это говорил. Историки обычно полагают, что это была скептическая усмешка, но на самом деле это была улыбка удовольствия. Фердинанд, как наследник апокалиптических пророчеств, окружавших королей Арагона на протяжении веков, скорее воображал себя "Последним мировым императором".

Выход в море кардинально изменил религиозную жизнь Колумба. Для средневековых людей море было ареной Бога, где ветры были его дыханием, а бури - его стрелами. Посреди океана Колумб, подобно св. Франциску в его бедности, всецело зависел от воли Божьей. Его упоминания о религии тогда начали приобретать невиданную ранее торжественность и глубину. До тех пор Колумб, похоже, скорее эксплуатировал религиозность других людей, чем ощущал ее сам.

В конце 1480-х гг. его неспособность обеспечить покровительство сильных мира сего была вызвана не только его чрезмерными требованиями. Ни одна из целей, которые он отстаивал, не казалась убедительной большинству экспертов. Возможно, в Атлантике действительно существовали новые острова. Их было найдено так много, что было разумно предположить, что другие могут ждать открытия. Но освоение новых островов, более отдаленных, чем Канарские и Азорские, было бы менее выгодным, даже если предположить, что они пригодны для выращивания сахара или какого-либо другого продукта, пользующегося большим спросом. Возможность обнаружения неизвестного континента - Антиподов, как его называли географы, - казалась маловероятной. Античные географические знания склонялись против этого. И даже если бы эта земля существовала, трудно было представить, какую пользу она могла бы принести по сравнению с исследованиями, открывшими новый путь к богатствам Азии и восточных морей. Наконец, идея о том, что корабли могут достичь Азии, пересекая Атлантику, казалась совершенно невозможной. Мир был слишком велик. С тех пор, как Эратосфен разработал математические расчеты примерно в конце III в. до н.э., ученые Запада примерно знали, насколько велик мир. Азия находилась так далеко от Европы по западному маршруту, что ни один корабль того времени не мог совершить это путешествие. Запасы продовольствия были бы исчерпаны, а питьевая вода протухла, в то время как предстояло преодолеть многие тысячи миль.

Однако в 1470-х и 1480-х гг. небольшая часть экспертов начала допускать возможность того, что Эратосфен ошибался и что Земля была планетой меньших размеров, чем предполагалось ранее. Читатели, вероятно, помнят историю Мартина Бехайма, нюрнбергского космографа, который в 1492 г. изготовил старейший из сохранившихся глобусов, чтобы показать с его помощью, как мал наш мир. А среди его корреспондентов был Паоло Тосканелли, чья репутация космографа высоко ценилась в его родной Флоренции, и который направил письмо португальскому двору, призывая попытаться достичь Китая через Атлантику. Антонио де Марчена, астроном-францисканец, занимавший видное положение при кастильском дворе и ставший одним из лучших друзей и сторонников Колумба, разделял это мнение.

Под влиянием этих теоретиков Колумб начал отходить от рыцарской фантастики и тщательно изучать книги по географии в поисках доказательств того, что мир не столь уж обширен. Неверно истолковав большую часть данных и исказив остальные, он получил фантастически заниженную оценку размеров окружности Земли: как минимум на 20 процентов меньше, чем они есть на самом деле. Он также утверждал, что протяженность Азии на восток традиционно недооценивалась. Он пришел к выводу, что можно было бы доплыть из Испании до восточной оконечности Азии "за несколько дней"⁴.

Итак, после многих неудач и видоизменений, проект, который ему в конце концов удалось продать, заключался в путешествии на запад, в Китай, возможно, с промежуточной остановкой в Японии, или "Чипангу", как ее тогда называли, которую Марко Поло, размещал (с простительным преувеличением) примерно в полутора тысячах милях в океане восточнее Китая. Согласно его собственному рассказу о заключительных переговорах со своими покровителями, Колумб подчеркнул исторические свидетельства того, что давние правители Китая, которых он называл титулом "Великий хан", принадлежавшие к династии, свергнутой в 1368 г., писали римским папам письма с выражением интереса к христианству. Благочестие скрывало обещания коммерческих и политических преимуществ, которые Колумб рекламировал в другое время. Используя слово "Индия" для обозначения "Азия", согласно обычаям того времени, он продолжал:

"И поэтому Ваши Высочества решили отправить меня... в указанные земли Индий, с тем, чтобы повидал я этих государей и эти народы и узнал бы о состоянии этих земель и также о том, каким образом окажется возможным обратить их в нашу святую веру. И вы повелели, чтобы я направился туда не сушей, следуя на восток, как это принято, но западным путем, каковым, насколько нам доподлинно известно, не проходил еще никто"⁵.

Согласились ли Фердинанд и Изабелла с этим планом? Ни один документ не обязывал их следовать цели, которую Колумб поставил перед собой. Его поручение касалось только "островов и материков в океане". Монархи передали ему письма, адресованные неопределенно "светлейшему принцу, нашему самому дорогому другу", которые Колумб твердо намеревался вручить правителю Китая. Однако монархи были обеспокоены выгодами, которые Португалия получала в результате освоения Атлантики. Португалия имела доступ к золоту по ту сторону Сахары и исследовала пути в Индийский океан. Кастилия не приобрела никаких новых морских ресурсов за пределами Канарских островов. Когда стало очевидно, что проект Колумба может быть профинансирован без прямых затрат для короля и королевы (старая басня о том, что Изабелла заложила свои драгоценности, чтобы покрыть расходы Колумба, - это еще один миф), казалось, не было причин не позволить Колумбу отправиться в плавание и посмотреть, что из этого выйдет

Ключевые инвесторы этого путешествия - группа итальянских банкиров в Севилье и придворные чиновники в Кастилии и Арагоне - уже участвовали в финансировании ряда завоевательных экспедиций на Канарские острова и имели возможность следить за ростом доходности атлантического предприятия. Три маленьких корабля и люди, составлявшие их экипажи, были получены из порта Палос благодаря сотрудничеству местного судовладельца Мартина Алонсо Пинсона, который, по сути, был сокомандиром Колумба и потенциальным соперником в этом путешествии. Мартин Алонсо командовал "Ниньей"; его брат Висенте Яньес был капитаном "Пинты", оставив флагманский корабль "Санта-Мария" Колумбу, который с тех пор довольно высокопарно называл себя "адмиралом". Оснастив "Нинью" квадратным парусным вооружением, таким же, как у двух других судов, руководители экспедиции продемонстрировали свою уверенность в том, что они будут идти с попутным ветром на протяжении всего предстоящего путешествия.

Своей отправной точкой они выбрали Канарские острова. Причины этого - хотя Колумб никогда прямо не заявлял о них - очевидны. На архипелаге был расположен порт Сан-Себастьян-де-ла-Гомера, самая западная гавань, находившаяся в распоряжении испанского флота. По оценкам большинства картографов, ее широта совпадала с широтой Гуанчжоу, самого знаменитого порта в китайском мире. Отплыв 6 сентября с острова Гомера, корабли экспедиции взяли курс прямо на запад. Планировалось продолжать плавание, пока не будет обнаружена земля.

Это было легче сказать, чем сделать. В Северном полушарии опытные мореплаватели могли определять курс с помощью астрономической навигации невооруженным глазом, замеряя высоту солнца в полдень и Полярной звезды ночью под постоянным углом возвышения. Колумб утверждал, что лично проводил эти измерения, но он был склонен к лживым самовосхвалениям, и было бы опрометчиво верить любым его заявлениям. История, которая, вероятно, восходит к одному из его собственных рассказов о своих подвигах, описывает то, как он пользовался навигационными приборами. 24 сентября, после ряда мнимых признаков близости суши, недовольные моряки стали шептаться друг с другом, что "было большой глупостью и самоубийством рисковать своей жизнью ради осуществления безумных планов иностранца, который был готов умереть в надежде стать великим господином"⁶. Если члены экипажа действительно так думали, то они были правы. Желание "стать великим господином" было движущей силой Колумба. Некоторые из них утверждали, что "лучше всего было бы однажды ночью выбросить его за борт и заявить, что он упал, пытаясь измерить положение Полярной звезды с помощью своего квадранта или астролябии". Эта история блестяще описывает чудаковатого ученого, практикующего в неуклюжем одиночестве свои новомодные приемы, пытаясь удержать равновесие на качающейся палубе с громоздкими астрономическими приборами в руках.

В принципе, квадрант и астролябия просты в использовании для определения широты. Вы фиксируете Полярную звезду через узкий визир на стержне, соединенном с каркасом, и считываете свою широту с соответствующего деления на прилагаемой шкале. На практике этот метод крайне ненадежен на неустойчивой поверхности. Как и все, кто в то время пытался пользоваться навигационными приборами, из-за постоянной качки судна Колумб так и не смог точно использовать свою драгоценную технологию. Вместо этого он полагался на менее эффектный и более традиционный способ придерживаться заданного курса. У него был экземпляр обычного навигационного альманаха, в котором широта определялась в зависимости от продолжительности светового дня. Ночью он следил за временем традиционным методом, наблюдая за прохождением вокруг Полярной звезды Сторожевых звезд в созвездии Малой Медведицы. Например, 30 сентября он подсчитал, что ночь продолжалась девять часов, что дало ему цифру в пятнадцать часов светового дня. Затем, сверившись с таблицей, он рассчитал соответствующую широту. В целом за все время путешествия ошибки, которые он записывал, в точности соответствовали опечаткам в таблице. Инструменты были просто декорацией, которой он пользовался, как волшебными палочками фокусника, чтобы отвлечь аудиторию от того, что происходило на самом деле.

Гравюра, иллюстрирующая одно из самых ранних изданий первого печатного отчета о путешествии Колумба, отражает образ, который он хотел передать: он находится на своем корабле один, управляясь со снастями, как будто рядом не было никого, кто мог бы помочь ему в этой работе; он представляет собой воплощение героя-одиночки, не имеющего друзей, и триумфа, одержанного благодаря самому себе. Колумб был жертвой беспокойства по поводу изоляции и страха - граничащего с паранойей - перед предательством окружающих. Он был чужаком в любой компании, иностранцем, не принадлежавшим ни к одной из этнических групп, на которые разделялись члены его экипажа: басков, которые вместе бунтовали; и жителей Палоса, которые были преданы клану Пинсонов.

В более поздних воспоминаниях Колумба о плавании доминировали еще четыре темы: мнимые признаки близости суши, которые подрывали моральный дух моряков; страх, что ветры унесут их на запад, что они никогда не найдут попутного ветра, который доставит их домой; рост напряженности между сокомандирами, а также между командирами и экипажем; и собственные едва заметные сомнения Колумба, которые все больше беспокоили его по мере того, как экспедиция все дольше и дольше оставалась вне поля зрения суши.

Он искал знаки - кружение и пикирование певчих птиц - и начал косвенно сравнивать это путешествие с плаванием Ноева ковчега, записывая или, возможно, воображая, как "певчие сухопутные птицы" садятся на его корабль. Библейские аллюзии множились. 23 сентября он сообщил о "бурном море, подобного которому никогда раньше не видели, за исключением тех времен, когда евреи бежали из Египта вслед за Моисеем"⁷. У Колумба начало проявляться растущее убеждение в том, что он заключил нечто вроде личного завета с Богом; к тому времени, когда он вернулся в Испанию, он стал провидцем, подверженным периодическим галлюцинациям, в которых божественный голос обращался непосредственно к нему.

Вскоре Колумб наполовину признался самому себе в своих сомнениях относительно расстояния до Индии: через несколько дней после отплытия от Гомеры он начал фальсифицировать записи в судовом журнале, занижая количество миль в цифрах, которые он сообщал своим людям. Поскольку его приблизительные оценки расстояния, как правило, были завышенными, ложный журнал был более точным, чем тот, который он вел для себя. Его слабость выдавать желаемое за действительное и предположение, что океан должен быть усеян островами, постоянно вселяли надежду на то, что в ближайшем будущем он увидит сушу. Малейший признак - случайный ливень, пролетающая птица, предполагаемая река - порождал ожидания, которым не суждено было сбыться. 25 сентября он заявил, что, несомненно, проходит между островами. Он не был настолько уверен в этом, чтобы повернуть в сторону и поискать их, но все же нанес их на свою карту. Тем временем его так встревожили опасения экипажа, что он был рад встречному ветру. "Мне нужен был такой ветер, - писал он, - потому что команда теперь поверила, что в этих морях есть ветры, с помощью которых мы могли бы вернуться в Испанию"⁸.

К концу первой недели октября, когда терпение на всем флоте, должно быть, было на исходе, Колумб и Пинсон встретились для резкого разговора. Если расчеты Колумба были верны, они уже должны были бы найти землю. Мартин Алонсо потребовал изменить курс на юго-запад, где, как он ожидал, должна находиться Япония. Поначалу Колумб отказался на том основании, что "лучше сперва идти к материку". Но его сопротивление было недолгим. 7 октября, обнадеженный самыми распространенными приметами заблудившихся моряков - полетом птиц и очертаниями облаков, или, возможно, испугавшись мятежа, он изменил курс на юго-западный. К 10 октября матросы "не могли уже больше терпеть". В ту же ночь кризис миновал. На следующий день количество плававших в море пучков травы и тростника увеличилось, и с наступлением ночи все, похоже, с нетерпением ждали появления земли. Ночью, как позже утверждал Колумб, он "был уверен, что они находятся рядом с сушей. Он сказал, что первому, кто объявит о том, что видит землю, он подарит шелковый камзол, не считая других наград, обещанных королем и королевой"⁹.

В два часа ночи в пятницу, 12 октября, через пять недель после начала плавания, моряк, свесившийся с такелажа корабля Мартина Алонсо, издал крик: "Земля!" Прозвучал условленный сигнал - выстрел из небольшой пушки, и все три корабля ответили хвалой Богу. К предполагаемому огорчению вахтенного, Колумб присвоил награду себе на том основании, что прошлой ночью он видел свет на суше. Этот поразительно несправедливый эгоизм вряд ли можно объяснить алчностью. Колумб - в своей самозваной роли рыцарского типа - должен был быть первым, кто увидел землю, подобно образцовому герою испанской версии романа об Александре, в котором Александр плывет в Индию: "Так сказал Александр, первый из всей его команды, / Что он увидел землю впереди раньше, чем об этом узнал хоть один моряк"¹⁰.

Из-за неучтенного дрейфа, искажений магнитного склонения и ненадежности сохранившихся фрагментов судового журнала, невозможно с абсолютной уверенностью восстановить курс Колумба. Таким образом, мы не знаем точно, где он высадился на берег. Его описания мест и маршрутов, как правило, слишком расплывчаты и изобилуют противоречиями, чтобы быть надежными. Его рассказы о своих путешествиях очень образны - почти поэтичны - и читатели, которые воспринимают их буквально, ломают голову, пытаясь понять их смысл. Все, что можно с уверенностью сказать о первом острове, к которому пристал Колумб, когда достиг Карибского моря, - это то, что он был маленьким, плоским, плодородным, усеянным заводями и в значительной степени защищенным рифом; посредине его было то, что Колумб назвал лагуной, а на восточной стороне - небольшая коса или полуостров, который образовывал пригодную для использования естественную гавань. Это мог быть практически любой из Багамских островов, а также островов Теркс и Кайкос. Туземцы, по словам Колумба, называли его Гуанахани. Он окрестил его Сан-Сальвадор. Остров, который сейчас называется Уотлинг, наиболее соответствует его описанию.

Судя по сохранившимся материалам, больше всего Колумба впечатлили туземцы. Это не обязательно отражает его собственные приоритеты, поскольку его первый редактор, чьи выдержки из документов Колумба - едва ли не единственный сохранившийся рассказ о первом путешествии исследователя, был одержим "индейцами" Нового Света. Он отобрал то, что их касалось, и, возможно, пропустил многое из того, что не имело к ним отношения. В дошедшем до нас описании встречи выделяются четыре темы.

Во-первых, Колумб подчеркивал наготу людей, с которыми он столкнулся. Для некоторых читателей в то время нагота имела негативный оттенок, как и сегодня в Соединенных Штатах, где она кажется неотделимой от мрачных страхов перед сексуальной распущенностью. Некоторые священнослужители позднего Средневековья были одержимы страхом перед еретиками, которых они называли "адамитами" и которые якобы считали, что находятся в постоянном состоянии невинности, что они демонстрировали, разгуливая обнаженными, по крайней мере, в своих собственных общинах, где, как говорили, они практиковали беспорядочные оргии. Похоже, что эта секта существовала только в перевозбужденных умах. Однако в те времена подобные выходки были не так распространены, как сейчас. Большинство современников Колумба положительно относились к наготе. Для гуманистов, придерживавшихся классических взглядов, она означала своего рода первозданную невинность, которую поэты античности ассоциировали с "золотым веком". Для францисканцев, которые оказали наиболее заметное влияние на религиозные воззрения Колумба, нагота была знаком зависимости от Бога: это было состояние, в котором пребывал сам святой Франциск, сняв с себя одежду, чтобы публично заявить о своем призвании. Большинство читателей того времени, вероятно, пришли бы к выводу, что люди, с которыми встречался Колумб, были "естественными людьми", свободными от достижений и пороков цивилизации.

Во-вторых, Колумб неоднократно сравнивал островитян с канарцами, чернокожими и чудовищными человекоподобными расами, которые, как считалось в народном воображении, населяли неизведанные части Земли. Цель этих сравнений состояла не столько в том, чтобы дать представление о том, какими были островитяне, сколько в том, чтобы установить доктринальные положения: эти люди были сопоставимы с другими, населявшими аналогичные широты, такими как канарцы и чернокожие африканцы, в соответствии с доктриной Аристотеля; они были физически нормальными, а не чудовищами, и, следовательно, - согласно общепринятой психологии позднего средневековья - полностью человечными и разумно мыслящими. Это позволяло считать их потенциальными кандидатами на обращение в христианство.

В-третьих, Колумб делал акцент на их естественной доброте. Он характеризовал их как невинных, не воинственных существ, не испорченных материальной алчностью, а, напротив, ставших добрее благодаря бедности - и намекал на то, что они исповедовали естественную религию, не уклонявшуюся в то, что считалось "неестественными" практиками, например, в идолопоклонство. Подразумевалось, что "индейцы" Колумба были нравственным примером для христиан. Картина сильно напоминала длинный ряд образцовых язычников в средневековой литературе, чья добродетель должна была стать упреком порочным христианам.

Наконец, Колумб искал доказательства того, что аборигенов можно было эксплуатировать в коммерческих целях. На первый взгляд может сложиться впечатление, что это противоречит его восхвалению их моральных качеств, но многие из его наблюдений противоречат друг другу. Незнание туземцами военного дела не только подчеркивает их невинность, но и облегчает их завоевание. Их нагота могла вызывать идиллические ассоциации, но для скептически настроенных умов она также могла свидетельствовать о дикости и сходстве с животными. Их коммерческая неопытность показывала, что они были простодушны и их легко было обмануть. Их разумность позволяла одновременно идентифицировать их как людей и использовать в качестве рабов. Отношение Колумба было неоднозначным, но не обязательно двуличным. Он искренне разрывался между противоречивыми представлениями о туземцах.

Период с 15 по 23 октября Колумб провел в исследовании небольших островов. Его высказывания о туземцах показывают, что он полагал - или хотел убедить себя, - что они, по его мнению, становятся более цивилизованными или, по крайней мере, более проницательными. В одном месте они знали, как заключить выгодную сделку. В другом случае женщины носили простую одежду. В третьем дома содержались в порядке и чистоте. Посредством языка жестов или интерпретации высказываний туземцев множились свидетельства о наличии зрелых государств, возглавляемых королями. Хотя невозможно установить, где именно на карте Карибского моря должны располагаться эти острова, они занимали важное место на ментальной карте Колумба: расположенные последовательно, они вели к воображаемой "земле, которая должна приносить прибыль". В воображении Колумба первый большой кусок золота, о котором ему сообщили 17 октября, стал образцом чеканки какого-то великого князя.

Такое же напряжение, вызванное растущими ожиданиями, повлияло на восприятие Колумбом мира природы. Он утверждал, что видел гибридные растения, которых не могло существовать. Он отметил обилие мастики там, где она не росла. Он размышлял о красителях, лекарственных снадобьях и специях, которые, по его признанию, он не мог идентифицировать. Он путешествовал по Карибскому морю, похищая или уговаривая туземных проводников сопровождать его суда. Острова были связаны между собой торговлей на каноэ, и местные мореплаватели имели в своем распоряжении полные мысленные карты, которые некоторые из них дополнили во время последующего путешествия, составив схему для Колумба с помощью бобов и гальки.

Однако, с точки зрения Колумба, торговые перспективы казались разочаровывающими. На одной из гравюр, сопровождающих его первый печатный отчет, показано, что он искал: с подветренной стороны одного из открытых им островов стоит богатая торговая галера, а купцы в восточных головных уборах и одеждах обмениваются редкостями с туземцами на берегу. Зрелище было фантастическим, но Колумб надеялся увидеть такие перспективы воочию, как доказательство того, что он близок к процветающей экономике Азии. Вместо этого ему показалось, что он наткнулся на полосу препятствий каменного века, где никто не производил ничего, на что он смог бы найти спрос.

По крайней мере, в своем воображении Колумб приближался к цивилизованным землям и прибыльной торговле. Подходя к Кубе 24 октября, он предполагал, что вот-вот обнаружит Японию или Китай. Оказавшись там, он укрылся за туманными описаниями, не имеющими отношения к действительности. Все было самым очаровательным и прекрасным. Поскольку становилось все более очевидным, что туземцы были бедными и неподходящими торговыми партнерами, он начал выступать за их евангелизацию как альтернативное оправдание своего предприятия. Он рисовал образ очищенной Церкви, населенной невинными людьми, незатронутыми первородным грехом. С другой стороны, он продолжал настойчиво подчеркивать мысль о том, что этих людей можно было бы обратить в рабство, чтобы восполнить нехватку других товаров, пригодных для продажи. Это было типично для Колумба, которому никогда не составляло труда одновременно думать о несовместимом.

Недовольный Кубой, он попытался покинуть остров, но неблагоприятные ветры сорвали несколько попыток. Однако Мартину Пинсону удалось уйти самостоятельно, и он оставался вне поля зрения до тех пор, пока экспедиция почти не завершилась. Колумб, как всегда, подозревал своего сокомандующего в нелояльности и стремлении к личной выгоде. 4 декабря Колумб, наконец, отплыл с Кубы и наткнулся на Эспаньолу. По двум причинам это был самый важный остров, который он когда-либо открывал. Во-первых, здесь добывалось изрядное количество золота. Драгоценный металл играл решающую роль в миссии Колумба; без него по возвращении домой его почти наверняка ждали бы насмешки и безвестность. Во-вторых, на острове существовала самобытная культура, достаточно богатая и развитая, чтобы произвести впечатление на испанцев. С некоторыми туземцами Колумбу удалось установить дружеские отношения (по крайней мере, так он думал) и определить на их территории предполагаемое место будущей колонии.

В сохранившихся фрагментах его дневника Колумб почти не упоминал о развитой материальной цивилизации островов. Но искусная работа по камню и дереву, помещения для церемоний, выложенные камнем площадки для игры в мяч, каменные ожерелья, подвески и стилизованные статуи, деревянные троны с богатой резьбой, изысканные личные украшения - все это вместе взятое убедило его, что Эспаньола - его лучшее открытие на данный момент, с самыми многообещающими условиями и самыми изобретательными жителями. "Осталось только, - писал он монархам, - установить испанское присутствие и приказать им выполнять вашу волю. Ибо... они годны на то, чтобы над ними повелевать и принуждать их работать, сеять и делать все, что будет необходимо, и построить города, и научить их носить одежду, и усвоить наши обычаи"¹¹. В изменившихся представлениях Колумба о туземцах были предсказаны все будущие цели Испании в Новом Свете. Долгосрочные колониальные планы вытеснили краткосрочные выгоды, которые он изначально представлял себе - экзотические продукты и коммерческую прибыль. В неравноправной Аркадии, которую он теперь призывал создать, туземцы были бы "цивилизованными" по образу и подобию испанцев, а колонисты были бы не только хозяевами, но и учителями. Испанцы умели присасываться, как пиявки, строить дома, как пчелы, или раскидывать паутину, как пауки. Ни Колумб, ни кто-либо из его преемников так и не смогли разрешить эти противоречия

Чтобы понять то лихорадочное психическое состояние, которое охватило его в то время, нужна сила воображения: каково было оказаться в изоляции в том месте, которое он называл "этим морем крови", за тысячи миль от дома, в окружении неизвестных опасностей, в незнакомой обстановке, к которой Колумба или кого-либо из его людей не подготовили ни чтение, ни опыт, в окружении неразборчивого бормотания и жестов пленных проводников? Неудивительно, что в этих обстоятельствах его восприятие реальности пошатнулось. Сначала, например, он не был склонен верить рассказам туземцев о том, как на них охотились враги-каннибалы (хотя эти истории, по сути, были правдой). Однако через несколько недель он предавался гораздо более причудливым фантазиям: об островах, населенных соответственно женщинами-амазонками и лысыми мужчинами, о вражде сатаны, "который желал помешать путешествию", о близости легендарного Пресвитера Иоанна (согласно средневековой легенде, христианского монарха, обитавшего предположительно, в глубинах Азии, который жаждал присоединиться к западному крестовому походу).

В этих обстоятельствах, по его словам, на него снизошло внезапное откровение. В канун Рождества его флагманский корабль сел на мель. Сначала он был склонен винить в случившемся небрежность ленивого матроса, который вопреки приказу оставил у румпеля мальчика-юнгу. Поразмыслив, на следующий день он увидел это событие несколько иначе, как результат предательства "людей из Палоса", которые начали с того, что дали ему неисправный корабль, а закончили тем, что не смогли снять его с мели. Порочность экипажа казалась предопределенной провидением, так же несомненно, как и предательство Иуды. "То было великим благословением, - писал он, - и явным намерением Бога, чтобы корабль сел на мель именно там". Это событие вынудило его оставить часть своих людей на острове - гарнизон, который, как он надеялся, станет ядром колонии. Обломки корабля могли позволить оставшемуся экипажу удовлетворить насущные потребности на данный момент. Словно чудом, гибель корабля предоставила "доски для постройки форта, запасы хлеба и вина более чем на год, семена для посева, корабельную шлюпку, конопатчика, артиллериста, плотника и бондаря"¹².

Катастрофа обратила мысли Колумба к возвращению домой. Он собрал множество образцов золота, стручки острого перца чили, слухи о жемчуге и несколько образцов представителей местного населения в виде похищенных туземцев, чтобы похвастаться ими при дворе. Он обнаружил ананас, табак - "некие листья, которые, должно быть, очень ценятся среди индейцев"¹³, хотя он еще не знал, для чего они нужны, - каноэ и гамак, дар карибской технологии остальным жителям мира и морякам в частности. Если он не достиг Китая или Японии, то, по крайней мере, по его мнению, открыл "чудо" - возможно, царство Савское или землю, откуда волхвы принесли свои дары в виде золота и ароматических веществ.

15 января Колумб встретил попутный ветер, позволявший вернуться домой. Любопытно, что сначала он взял курс на юго-восток, но быстро вернулся к тому, что, несомненно, всегда было его планом: двигаться на север, бороздя океан в поисках западных ветров, знакомых ему по раннему опыту навигации в Атлантике. Все шло довольно хорошо до 14 февраля, когда он попал в страшный шторм, вызвавший первое из длинной череды сильных религиозных переживаний, которые повторялись при каждом серьезном кризисе в жизни Колумба. Он выразил такую убежденность в своём избранничестве Богом, что сегодня это можно было бы счесть признаком душевного расстройства. Бог предназначал его для божественных целей; он спас его от врагов, окружавших его; "и было много других великих чудес, которые совершил Бог в нем и через него"¹⁴. Найдя убежище на Азорских островах, он вернулся домой через Лиссабон, поздравляя себя с чудесным избавлением. Там он трижды беседовал с королем Португалии - любопытный инцидент, который вызвал подозрения относительно его намерений. Мартин Пинсон, с которым его разлучил шторм, прибыл почти в то же время, измученный тяготами долгого плавания. Он умер, не успев представить отчет монархам. Поле было предоставлено Колумбу.

Мнения по поводу достижения Колумба разделились. Один придворный космограф назвал это путешествие "скорее божественным, чем человеческим". Но мало кто из комментаторов поддержал мнение Колумба. Мореплавателю пришлось настаивать на том, что он достиг Азии или приблизился к ней: обещанные монархами награды зависели от того, выполнит ли он свои обещания в этом отношении. Однако, по мнению большинства экспертов, он явно не мог достичь Азии или приблизиться к ней: мир был слишком велик для этого. Скорее всего, Колумб просто открыл новые атлантические острова, подобные Канарским. Возможно, он наткнулся на "Антиподов" - мнение, которое многие географы-гуманисты разделяли с ликованием. "Воспряньте духом!" - написал один из них, - "О, счастливое дело! Под покровительством моих короля и королевы началось открытие того, что было скрыто со времен первого творения мира!"¹⁵

Как оказалось, это было близко к истине: там действительно находилось ранее неизвестное полушарие. Во время последующего путешествия Колумб понял, что он действительно обнаружил то, что он назвал "другим миром". Но его контракт с монархами был связан с обещанием проложить короткий путь в Азию, и он был вынужден настаивать на том, что выполнил это обещание, чтобы получить свое вознаграждение. Исследователи, совершившие свои путешествия в последующие годы того же десятилетия, доказали, что его маршрут вел к обширной полосе непрерывной суши, лишенной каких-либо особенностей, народов или продуктов, которые европейцы ожидали найти в Азии. Но они продолжали искать путь с запада на Восток. Карты XVI в., как правило, недооценивали ширину обеих Америк и Тихого океана. Лишь постепенно в XVI и XVII вв. стали очевидны их истинные размеры.

Большинство подарков, которые Колумб привез в Испанию, имели определенную экзотическую привлекательность - пленные туземцы, попугаи, образцы ранее неизвестной флоры, - но не представляли очевидной коммерческой ценности. Однако у него было небольшое количество золота, полученного от туземцев путем обмена. И он утверждал, что приблизился к его источнику. Уже одно это делало следующее путешествие к новооткрытым землям стоящим с точки зрения монархов. Он отплыл 24 сентября 1493 г.

На этот раз курс Колумба пролег гораздо южнее его прежнего маршрута - к Доминике на Малых Антильских островах, что оказалось самым коротким и быстрым путем через Атлантику. Как только он вернулся в Карибское море, его представление о своих открытиях пошатнулось. Во-первых, рассказы о каннибалах оказались ужасающей правдой, когда исследователи наткнулись на приготовления к каннибальскому пиршеству на острове, который Колумб назвал Гваделупой. Затем, что было еще ужаснее, по прибытии на Эспаньолу он обнаружил, что туземцы перебили оставленный им там гарнизон; вот вам и безобидные, покладистые "индейцы". Затем, когда Колумб пытался построить поселение, климат оказался смертельно опасным. То, что Колумб восхвалял как идеально полезное для здоровья место, оказалось невыносимо влажным. Его люди стали сначала роптать, а затем взбунтовались. Поступали сообщения - или это были более поздние приукрашивания?- о призрачных воплях по ночам и о призрачных процессиях обезглавленных людей, мрачно приветствующих на улицах голодающих колонистов.

Разочарования затмили ошеломляющее достижение. Океанские путешествия Колумба в 1492-1493 гг. проложили самые практичные и наиболее пригодные для использования маршруты через Атлантику, связав густонаселенный пояс Старого Света, который простирался от Китая через южную и юго-западную Азию до Средиземного моря, с самыми богатыми и густонаселенными регионами Нового Света. Другие исследователи поспешили воспользоваться этим открытием. В результате 1490-е гг. стали решающим десятилетием в усилиях Европы по установлению связи через океан с остальным миром. В 1496 г. другой итальянский авантюрист, заручившийся поддержкой купцов из Бристоля и английской короны, открыл прямой маршрут через Северную Атлантику, используя переменчивые весенние ветры для перехода через океан и западные ветры для возвращения обратно: его маршрут, однако, был недостаточно надежным и на протяжении более ста лет оставался малоиспользуемым, за исключением доступа к промыслу трески в Ньюфаундленде. Тем временем португальские экспедиции, направлявшиеся к Индийскому океану традиционными маршрутами, исследовали, действительно ли этот океан является замкнутым. В 1497-1498 гг. португальское торговое предприятие, созданное по заказу короны и, вероятно, финансируемое флорентийскими банкирами, попыталось использовать западные ветра Южной Атлантики для выхода в Индийский океан. Его предводитель, Васко да Гама, слишком рано повернул на восток и был вынужден с большим трудом огибать мыс Доброй Надежды. Но ему все равно удалось пересечь Индийский океан и добраться до богатого перцем порта Каликут. Следующее путешествие, в 1500 г., прошло по прямому маршруту без серьезных осложнений. Тем временем, разочарованные все более странным поведением Колумба, Фердинанд и Изабелла отменили его монополию и открыли возможности наивгации в Атлантике для его соперников. В 1498 г. Колумб убедительно продемонстрировал континентальный характер своих открытий; не прошло и десятилетия, как последующие путешествия конкурентов подтвердили этот факт и проследили береговую линию Нового Света от узкого перешейка Центральной Америки до местности, находящейся значительного южнее экватора - вероятно, по крайней мере, примерно до тридцати пяти градусов южной широты.

Этот прорыв 1490-х гг., открывший прямые дальние маршруты морской торговли между Европой, Азией и Африкой, кажется неожиданным; но он понятен на фоне медленного развития европейских технологий и знаний, а также увеличения выгод от освоения Атлантики в предыдущее десятилетие. Были ли у него еще какие-либо причины? Европейские историки долго пытались объяснить это тем, что у Европы было нечто особенное; нечто, чем обладали европейцы и чего не хватало всем остальным, что могло бы объяснить, почему опоясывающие мир маршруты, которые соединяли Старый Свет с Новым и Индийский океан с Атлантикой, были открыты европейцами, а не исследователями, принадлежавшими к другим цивилизациям.

Технологии, безусловно, являются областью поиска. Например, исследователям было бы невозможно долго оставаться в море или возвращаться домой из незнакомых мест, не усовершенствовав емкости для хранения питьевой воды или не разработав соответствующих навигационных методов. Однако большинство технических средств того времени, по-видимому, совершенно не подходили для этих целей. Чтобы ориентироваться в неизведанных водах, мореплаватели полагались исключительно на накопление знаний и практических навыков. Неудача Колумба с использованием квадранта и астролябии позволяет сделать еще один вывод: если бы такая технология сыграла решающую роль, китайские, мусульманские и индийские мореплаватели, имевшие подобные инструменты в своем распоряжении еще столетия назад, продвинулись бы дальше быстрее, чем любой из их коллег из Европы.

Кораблестроение было сверхъестественным ремеслом, освященным религиозными образами, с которыми ассоциировались корабли: ковчег спасения, бросаемый штормом барк и корабль дураков. Частично это была традиционная отрасль, в которой инновации происходили медленно. Постепенно, в течение XIV и XV вв., атлантическая и средиземноморская школы кораблестроения обменялись методами строительства корпусов. Корабелы Атлантики и Северной Европы строили суда, предназначавшиеся для бурных морей. Их главным критерием была прочность. Характерно, что судостроители строили их корпуса планка за планкой, укладывая доски внахлест по всей длине, а затем скрепляя их гвоздями. Средиземноморские кораблестроители предпочитали начинать со шпангоутов. Затем к ним прибивали доски и укладывали край к краю. Средиземноморский метод был более экономичным. Для этого требовалось меньше древесины и гораздо меньше гвоздей: как только каркас был построен, большую часть остальной работы можно было доверить менее специализированным рабочим. Поэтому каркасное строительство распространилось по всей Европе, и к XVI в. этот метод стал повсеместным. Однако суда, которые, как ожидается, будут подвергаться сильным ударам во время войн или в экстремальных морских условиях, по-прежнему стоило строить, полагаясь на надежный эффект перекрывающихся досок.

Корабли, на которых плавали первые исследователи Атлантики, имели округлый корпус и квадратные паруса, что позволяло им плыть по ветру и, следовательно, прокладывать маршруты из Иберии по северо-восточному направлению и обратно через Азорские острова, используя западные ветра Северной Атлантики. Этому способствовало постепенное улучшение маневренности в результате небольших усовершенствований такелажа. В XV в. в африканской Атлантике все чаще появлялись корабли, по крайней мере, с одним треугольным парусом, а иногда и с двумя или тремя, подвешенными на длинных реях, прикрепленных снастями к мачтам, наклоненным под острым углом к палубе. Эти суда, обычно называемые каравеллами, могли идти очень круто к ветру, лавируя в гораздо более узких пределах, чем обычное судно, когда они пытались преодолеть полосу пассатов, не отклоняясь слишком далеко на юг: как правило, каравеллы могли придерживаться курса всего в тридцати градусах против ветра. Они были полезны у африканского побережья, но не внесли никакого вклада в трансатлантические плавания. Колумб отказался от треугольной оснастки одного из своих кораблей в пользу традиционных квадратных парусов.

Если технология не может объяснить произошедшего, то и большинство обычно упоминаемых культурных особенностей остаются бесполезными, либо потому, что они не были уникальными для западноевропейского побережья, либо потому, что они фальшивые, либо потому, что они отсутствовали в нужное время. Политическая культура конкурентной государственной системы существовала в Юго-Восточной Азии и тех частях Европы, которые не внесли никакого вклада в исследования. Исследователи современного мира действовали среди расширяющихся государств и соперничающих конкурентов на всех континентах. Христианство в меньшей степени способствовало торговле, чем ислам или иудаизм, а также другие религии, которые ценят торговлю как средство достижения добродетели. Традиция научного любопытства и эмпирического метода была по меньшей мере столь же сильна в исламе и Китае в эпоху, которую мы называем поздним средневековьем (хотя верно и то, что особая научная культура действительно позже появилась в Европе и в тех частях Северной и Южной Америки, которые были заселены европейцами). Миссионерское рвение - широко распространенный порок или добродетель, и, хотя большинство наших историков игнорируют этот факт, ислам и буддизм пережили необычайную экспансию на новые территории и среди новых общин одновременно с христианством, в период, который мы называем поздним средневековьем и ранним Новым временем. Империализм и агрессия - пороки, присущие не только белым. Мы видели свидетельства только одной особенности европейской культуры, которая сделала этот регион особенно благоприятным для увеличения числа первооткрывателей. Они были пропитаны идеализацией приключений. Многие из них разделяли или стремились воплотить великий аристократический дух своего времени - "кодекс" рыцарства. Их корабли представляли собой коней в ярких попонах, и они мчались по волнам, как верховые скакуны.

Проникновение в Атлантику является частью огромного феномена: "подъема Запада", "европейского чуда" - возвышения западных обществ до главенствующей роли в современной мировой истории. Благодаря смещению традиционных центров сосредоточения власти и источников инициативы бывшие центры, такие как Китай, Индия и некоторые исламские страны, стали периферийными, а бывшие периферии, в Западной Европе и Новом Свете, вышли на передний план. Тем не менее, рывок европейцев к гегемонии на морях, похоже, был обусловлен не их превосходством, а безразличием других и уходом потенциальных конкурентов с поля боя. Морские достижения Османской империи были впечатляющими по меркам того времени. Но проливы препятствовали им во всех направлениях. Доступ к океанам из центральной части Средиземного моря, Персидского залива и Красного моря осуществлялся через узкие каналы, которые легко контролировались врагами.

В других частях света, к которым мы обратимся далее, возможности были ограничены или ими пренебрегали. Россия - в подавляющем большинстве случаев и неизбежно перед лицом скованного льдом океана, несмотря на героизм монахов, колонизировавших острова в Белом море в XV в., - сосредоточила свое внимание на сухопутной экспансии. Военно-морская деятельность Китая прекратилась в XV в., вероятно, в результате триумфа при дворе конфуцианских мандаринов, которые ненавидели империализм и презирали торговлю. Цивилизации в большинстве других частей света либо достигли пределов морских путешествий с помощью имеющихся в их распоряжении технологий, либо были скованы ветрами или оказались загнанными в угол собственной неуверенностью. Чтобы понять возможности, которыми воспользовалась Европа, мы должны изучить потенциальные регионы-соперники. Мы можем начать с того, что проследуем по воображаемому пути Колумба в Китай и в мир Индийского океана и посмотрим, что происходило там в 1492 году, а также в годы непосредственно до и после него.

Примечания

1. F. Fern"ndez-Armesto, Columbus (London: Duckworth Publishers, 1996), 2.

2. Don Quixote, 2:16.

3. C. Varela, Crist"bal Col"n: Textos y documentos completos (Madrid: Alianza, 1984), 15-16.

4. F. Fern"ndez-Armesto, Columbus on Himself (London: Folio Society, 1992), 43.

5. Fern"ndez-Armesto, Columbus on Himself, 16.

6. B. de Las Casas, Historia de las Indias, 2 vols. (Mexico City: Fondo de Cultura Econ"mica, 1951), 1:189.

7. Varela, Cristobal Col"n, 23-24.

8. Fern"ndez-Armesto, Columbus on Himself, 56; Varela, Cristobal Col"n, 22-24.

9. Varela, Cristobal Col"n, 27-30.

10. F. Fern"ndez-Armesto, "Col"n y los libros de caballer"a," in Col"n, ed. C. Mart"nez Shaw (Valladolid: Junta de Castilla y Le"n, 2006).

11. Varela, Cristobal Col"n, 83-84.

12. Varela, Cristobal Col"n, 97-101.

13. S. E. Morison, Journals and Other Documents on the Life and Voyages of Christopher Columbus (New York: Heritage Press, 1963), 216-19.

14. Las Casas, Historia, vol. 1, 313.

15. Fern"ndez-Armesto, Columbus, 95.

Глава 8

"Среди поющих ив"

Китай, Япония и Корея

Чен-цзы - пятнадцатый день седьмого месяца: Шэнь Чжоу переживает мистический опыт.

Обычно, когда художник не мог заснуть, он зажигал лампу и читал. Но чтение никогда не приносило покоя его разуму. Однажды летней ночью 1492 г. он заснул под шум дождя. Внезапно его разбудил порыв холодного ветра.

Дождь прекратился. Он встал, оделся и, как обычно, раскрыл книгу при мерцающем свете свечей. Но он слишком устал, чтобы читать. Поэтому он просто сидел там в невыносимой тишине, под почти полной луной, распахнув ставни, чтобы впустить освеженный дождем воздух. Присев на низкую скамейку, он провел остаток ночи, рассеянно вглядываясь в темноту узкого двора своего дома. Он сидел, как сам вспоминал на следующее утро, "спокойно, ничего не делая".

Постепенно он начал различать звуки. Где-то тихо шелестел ветер в зарослях бамбука. Иногда рычали собаки. Барабанный бой сторожей отмечал течение часов. Когда ночь рассеялась и забрезжил слабый дневной свет, художник услышал отдаленный звон колокола. Он осознал чувства, которые обычно подавлял, и те небольшие жизнеутверждающие переживания, которые невозможно найти в книгах. Он начал черпать из мира те идеи, которые стремился передать в живописи: истинное восприятие, проникающее сквозь внешнюю видимость и достигающее сути и природы вещей. Все звуки и краски казались ему новыми.

"Они поражают слух и зрение одновременно, - говорил он, - ясно и чудесно, становясь частью моей сущности".

Он не только сделал письменную запись своего опыта. Он также нарисовал его тушью и красками на свитке бумаги, предназначенном для подвешивания на стену. Картина сохранилась до наших дней. В центре композиции живописец изобразил самого себя - крошечную сгорбленную фигурку, закутанную в тонкое одеяние, с пучком волос, собранных в узел на лысеющей голове. На столе рядом с ним начинает коптить слабо горящая свеча. Повсюду вокруг в туманном свете рассвета открываются необъятные просторы природы, на фоне которых художник и его шаткое жилище кажутся ещё более ничтожными. Высокие деревья с мощными корнями тянутся ввысь, вздымаются скалистые утесы, а на заднем плане возвышаются горы. Но вся их мощь, кажется, перетекает в маленького человечка в центре, не нарушая его спокойствия.

Закончив свиток, он подписал его своим именем: Шэнь Чжоу. Ему было шестьдесят пять лет, и он был одним из самых знаменитых художников Китая. Поскольку он был богат благодаря собственным заслугам, он пользовался почти уникальными привилегиями среди художников своего времени. Он мог противостоять капризам покровителей и рисовать то, что хотел ¹.

Тем временем на другом конце света другой человек с мистическими наклонностями и привычкой не ложиться спать допоздна пытался представить себе, что собой представлял Китай. Христофор Колумб направлялся туда. По крайней мере, он на это надеялся. По крайней мере, так он утверждал.

В то время как Шэнь Чжоу стремился к спокойствию и безмятежно медитировал, Колумб не мог сопротивляться беспокойству и действовал в жестокой и нестабильной части света. Читатели предыдущей главы, возможно, помнят его историю. Бедный, но честолюбивый, со скромными средствами и ограниченными перспективами, он испробовал все доступные способы, чтобы прорваться в мир богатства и величия: он пытался поступить на военную службу; он подумывал о церковной карьере; он безуспешно пытался сколотить состояние в качестве мелкого торговца, перевозя сахар и мастику по Средиземному морю и восточной Атлантике. Мы видели, как он женился - кажется, не по любви - на дочери мелкого аристократа, что также не помогло ему высоко подняться по социальной лестнице. Он строил свою жизнь по образцу художественной литературы, пытаясь жить как герой эквивалента бульварного чтива XV в., - рыцарского романа, действие которого происходило на море.

Наконец, в попытке заручиться поддержкой кого-нибудь из богатых покровителей в путешествии с целью открытий, ему в голову пришла идея предложить кратчайший путь в Китай, на запад, через океан, "куда, - сказал он, - насколько нам доподлинно известно, никто никогда не плавал". Его терзали сомнения. Никто не знал, как далеко находится Китай, но почти все европейские географы полагали, что мир слишком велик, чтобы его можно было легко обогнуть на хрупких кораблях того времени, учитывая ограниченные возможности по перевозке свежих продуктов и питьевой воды. По общему мнению, Китай находился так далеко, что Колумб и его команда погибнут к моменту прибытия, если вообще доберутся туда. Однако для человека, бежавшего от неудач и бедности, риск того стоил. Банкирам Севильи - быстро развивающегося города на атлантическом побережье Испании, - которые поддерживали Колумба, не пришлось сильно рисковать. А если бы он совершил обещанный подвиг, прибыль могла быть ошеломляющей.

Один из вдохновителей экспедиции Колумба, флорентийский географ Паоло Тосканелли, указывал на открывающиеся возможности: "Число морских купцов в Китае настолько велико, что в одном благородном портовом городе они превосходят числом всех других купцов мира. ...Жителям Запада следует искать путь туда не только потому, что там нас ждут огромные богатства в виде золота и серебра, а также всевозможных драгоценных камней и пряностей, невиданных ранее, но и ради китайских мудрецов, философов и опытных астрологов"².

Европейцы мало что знали о Китае, но они знали, что это была самая могущественная империя в мире, обладавшая самым большим и богатым рынком и самой производительной экономикой. Помимо этого, все имевшиеся у них подробные сведения устарели. Примерно сто лет назад контакты с Китаем были довольно интенсивными. Купцы и миссионеры путешествовали туда и обратно по Великому Шелковому пути, который пересекал горы и пустыни Центральной Азии, распространяя товары и идеи по континенту и всему миру. Какое-то время, в XIII и начале XIV вв., можно было даже быстро проехать верхом через евразийскую степь - огромную, засушливую, продуваемую всеми ветрами прерию, которая почти без перерыва тянется дугой от венгерской равнины через Монголию до Гоби и окраин Китая. Монгольские империалисты объединили весь маршрут, завоевали Китай, установили порядок на Великом Шелковом пути и облегчили коммуникации на всем протяжении подвластных им земель.

Но в 1368 г. революция в Китае изгнала наследников монголов и привела к разрыву сухопутных путей. Последняя зарегистрированная европейская миссия в Китай состоялась в 1390 г. С тех пор тишина окутала далекую империю. Единственное подробное описание, до сих пор доступное в Европе, было еще более устаревшим - оно было составлено в конце XIII в. Марко Поло. Как мы видели, Колумб и его современники все еще называли императора Китая Великим ханом - монгольским титулом, которого не носил ни один китайский правитель со времен революции 1368 г. Несмотря на свою безмерную тягу к всевозможным восточным товарам, они практически ничего не знали - пока что - о фарфоре или чае, китайском экспорте, который в последующие столетия изменит вкусы европейцев.

Однако в одном они были правы: контакты с Китаем могли предоставить европейцам беспрецедентные возможности разбогатеть. Еще со времен Римской империи европейцы стремились проникнуть в богатейший торговый регион мира, но всегда сталкивались с непреодолимыми препятствиями. Даже когда им удавалось добраться до Китая или других сказочно богатых рынков вокруг Индийского океана и на берегах приморской Азии, им нечего было продавать. Их отдаленный, периферийный уголок Евразии был слишком беден. Как жаловался итальянский путеводитель XIV в. по торговле с Китаем, европейским купцам, направлявшимся в Китай, приходилось брать с собой серебро - рискуя еще больше разорить Европу из-за утечки слитков на восток, - потому что китайцы не принимали в оплату ничего другого. На границе они должны были сдавать серебро чиновникам имперской таможни и получать взамен бумажные деньги. Для отсталых европейцев это было новинкой, требовавшей объяснений и заверений.

К XV в., хотя европейцы еще этого не знали, изменения в экономической ситуации в Китае и в Восточной Азии в целом создали новые возможности, поскольку стоимость серебра в Китае значительно возросла по сравнению с другими азиатскими рынками, где доверие людей к бумажной и медной валюте пошатнулось. Любой, кто мог привезти серебро из Индии и Японии, где оно было относительно дешевым, в Китай, где его можно было выгодно обменять на золото или товары, мог бы сколотить состояние. Если бы европейцам удалось добраться морем до восточных портов, они могли бы извлечь выгоду от разницы в ценах.

Эти новые обстоятельства создали условия, в которых мировая история могла пойти новыми, беспрецедентными путями. План Колумба по достижению Китая был частью программы, которая могла потенциально изменить мир и которая в конечном итоге сблизила экономики Востока и Запада и интегрировала их в единую глобальную систему. Доступ к восточным рынкам позволил бы жителям Запада обрести богатства, о которых раньше можно было только мечтать, и позволил бы им начать догонять более богатые экономики и более могущественные государства, которые ранее доминировали в мире.

Однако Колумб так и не добрался до Китая. Во время своего первого путешествия он наткнулся на острова Карибского моря, где исказил имя местных жителей "Каниба" в "народ хана" и фантазировал о своей предполагаемой близости к Востоку. Когда он вернулся домой, граверы иллюстрировали его рассказы об этих бедных, нагих людях, с которыми он столкнулся, рисунками с изображением китайских торговцев, ведущих торговлю за морем. Когда Колумб вернулся в 1493 г., он обогнул часть Кубы и заставил свою команду поклясться, что это не остров, а мыс на материковой части Китая. В последующих путешествиях, хотя он и осознавал, что находится в "другом мире", он продолжал лелеять надежду, что Китай находится неподалеку - за неизведанным проливом или за каким-нибудь мысом, находившимся вне его досягаемости.

Если бы он достиг своей цели, что бы он нашел?

Китай был ближе всех стран к глобальной сверхдержаве, которую знал мир того времени: он был больше и богаче всех своих потенциальных конкурентов вместе взятых. Решающую роль сыграло неравенство в численности населения. Собранная в то время статистика была фрагментарной и вводила в заблуждение, поскольку миллионы людей успешно скрывались от государства, чтобы избежать налогов и принудительного труда. В Китае применялись самые совершенные в мире методы проведения переписи населения, но цифра в менее чем шестьдесят миллионов человек, о которой сообщили статистики империи в 1491 г., безусловно, серьезно занижена. Население Китая составляло около ста миллионов человек, в то время как во всей Европе проживало лишь около половины этого числа. Размер рынка и масштабы производства соответствовали демографическому уровню. Гигантская экономика Китая затмевала экономику любого другого государства в мире. Огромный избыток богатства империи влиял на экономику всех стран, которые рассчитывали на Китай как на источник торговли, - от Европы, Азии и Индийского океана до Японии. Китай производил так много всего, что спрос на импортные товары был невелик. Однако потребность в предметах роскоши, которые Китай импортировал, особенно специях, ароматических веществах, серебре и (что более проблематично) боевых конях, которых Китай никогда не мог получить в достаточном количестве, привели к таким высоким ценам на них, что они были непомерно дороги для покупателей из других стран мира.

Мы можем представить себе картину Китая того времени, но, конечно, она не исходит из западных источников. Корейский чиновник потерпел кораблекрушение у китайского побережья в 1488 г. и, будучи задержан в стране, пока государственные чиновники выясняли его статус, записывал свои впечатления и наблюдения. Современники в Корее не поверили его рассказу, который он был вынужден отстаивать при дворе в 1492 г. Его образование в области конфуцианской классики и восхищение китайской культурой, безусловно, повлияли на него. Тем не менее, дневник, составленный Чоэ Пу во время его долгого путешествия по каналу от побережья до столицы, а затем обратно в Корею по дороге - это уникальное и яркое письменное свидетельство, сделанное внимательным наблюдателем, описывающим, как выразился редактор XVI в., "постоянно меняющийся океан, горы, реки, товары, людей и обычаи, которые он наблюдал на протяжении всего пути"³. Он обнаружил, что китайцы признавали Корею "страной протокола и морали"⁴ - страной, подобной их собственной, где живут люди, с которыми можно иметь дело. Но чуждость незнакомца вызывала удивление и подозрение. Почти при каждой встрече Чоэ Пу его хозяева начинали с того, что относились к нему с недоверием, принимая его за японского пирата или иностранного шпиона. Временами, когда он пытался доказать свою личность, он чувствовал, что "было бы легче погибнуть в море"⁵. Он явно не говорил по-китайски, но старался объясняться с помощью иероглифов, которые корейская письменность позаимствовала из Китая. Даже образованные собеседники находили его странности загадочными. "Почему, - спросил один из них при беседе, - если у ваших экипажей такая же ширина оси, а ваши книги написаны той же письменностью, что и в Китае, вы говорите на языке, отличающемся от нашего?"⁶

Несмотря на это, Чоэ Пу был склонен восхищаться Китаем и находил множество поводов для своего восхищения. Он столкнулся с грабителями, достаточно учтивыми, что они вернули ему седло. Когда он показывал документы, которые имел при себе, чиновники проявили должное уважение к высоким результатам, которое он занял на вступительных экзаменах на государственную службу в Корее ⁷. Пока его группа продвигалась на север от отдаленного места на побережье Чжэцзяна, где потерпел крушение его корабль, китайские чиновники суетились и торопили их с необычайной деловитостью, даже с оттенком назойливости. Сначала в восьми портшезах, а затем на лодках по обширной сети рек и каналов Китая в сопровождении военного эскорта они продвигались вперед, несмотря на погоду. "Законы Китая строги", - сказал командир стражи Чоэ Пу, который хотел сделать остановку во время шторма. "Если произойдет хоть малейшая задержка, мы будем наказаны" - и он был прав. Когда они прибыли в Ханчжоу, проведя в пути менее двух недель и отдохнув всего один день, его усердие было вознаграждено поркой за то, что он не поспел вовремя. Это было несправедливо, но таков был закон. В Китае законы служили сдерживающим фактором, чтобы соответствовать конфуцианскому принципу: наказания должны быть настолько суровыми, чтобы их никогда не нужно было применять.

Чоэ Пу одобрял этот принцип и в целом хорошо отрегулированный характер государства. Западные историки потратили немало времени на абсурдные дискуссии, пытаясь определить "первое современное государство" - одни находят его в Англии, другие - во Франции, Испанской империи, Нидерландах или даже Литве. Но Китай уже на протяжении веков демонстрировал ключевые характеристики: внутренний суверенитет; центральное правительство; централизованно назначаемые администраторы; единообразная система управления; единые законы, валюта, система весов и мер; быстрая система внутренних коммуникаций; и бюрократия, формировавшаяся на основе заслуг, которая делала ненужной передачу власти на местном или региональном уровне в руки аристократии. Кандидаты на должности провинциальных магистратов - чиновников, которые представляли императора и отправляли правосудие, следили за соблюдением законов, собирали налоги и обеспечивади безопасность - отбирались по результатам экзаменов на знание конфуцианской классики: они писали тексты, демонстрирующие их способности приводить аргументы "за" и "против" различных положений и делать выбор между ними, основываясь на моральных и практических критериях. В конце XV в. чиновникам приходилось проводить самооценку каждые шесть лет, а низшие чины подвергались проверке со стороны своего начальства, которое принимало жалобы от любого подданного, утверждавшего, что с ним обошлись несправедливо.

Больше всего Чоэ Пу поразило богатство Китая. Даже в покрытом джунглями малярийном регионе, который ему пришлось пересечь вначале, он обнаружил, что "люди процветают, а дома великолепны". Его описание Сучжоу излучает зависть глазеющего на витрины покупателя, восхищенного "всеми сокровищами земли и моря, такими как тонкие шелка, газовая ткань, золото, серебро, драгоценности, ремесла, искусство, а также великие и богатые купцы". Рынки множились, как звезды; корабли вздымались, как облака. Жизнь была роскошной. К югу от Янцзы, где "башни возвышаются над другими башнями, а лодки выстраиваются в непрерывный ряд", Чоэ Пу обнаружил несравненное богатство и образцовую цивилизацию, где "даже деревенские дети, перевозчики и моряки умеют читать"⁸. Северные и западные районы страны, с множеством низких домов с соломенными крышами и более редкими поселениями, казались менее процветающими. С точки зрения предвзятого Чоэ Пу, эти области были больше подвержены влиянию варваров, что проявлялось в агрессивном поведении некоторых жителей. Однако в целом Китай оправдал ожидания гостя: его дневник представляет собой изображение страны, процветающей под благодушным правлением альтруистической конфуцианской элиты.

Он был прав насчет власти бюрократии. Китай уже был современным государством, в котором класс чиновников набирался (теоретически) из всех слоев общества, проверяемых на экзаменах по знанию конфуцианской классики. Император не мог обойтись без них. В конце XIV - начале XV вв. императоры периодически пытались обойтись без чиновников, игнорировать их или заменить конкурирующей элитой: например, придворными евнухами, военачальниками, буддийским или даосским духовенством. Но мандарины выигрывали все схватки за власть. Иногда они объявляли забастовку; иногда они запугивали императоров своим явным интеллектуальным превосходством. Из каждого кризиса они выходили с укрепившимся впечатлением собственной незаменимости.

Несмотря на могущество бюрократии, другие источники свидетельствуют о том, что государству было нелегко эффективно облагать налогами богатства Китая или превратить страну в настоящую военную державу. Ни одна провинция никогда полностью не выплачивала свои налоги. В конце XV в. некоторые провинции не могли собрать достаточно доходов для оплаты размещенных в них гарнизонов. С 1490 г. в производящем чай регионе Шэньси разразился голод, и крестьяне тратили свои заработки на закупку зерна. К 1490-м гг. численность многих воинских частей составляла менее 15 процентов от номинальной. В то время как армия слабела из-за нехватки денег, нехватка лошадей делала ее относительно малоподвижной.

По давней традиции государство обменивало чай на лошадей у кочевников-скотоводов Центральной Азии. Самые лучшие кони привозились из-за пустынь и гор, из Ферганской долины, ныне разделенной между Узбекистаном, Кыргызстаном и Таджикистаном. Тем временем войны в Центральной Азии за контроль над Ферганой прервали торговлю лошадьми и поставили под угрозу безопасность самого Китая. В 1492 г. китайцы думали, что они заключили мир между враждующими государствами, но выдвинутый китайцами кандидат на спорный трон Ферганы был похищен по пути, когда направлялся туда, чтобы занять свой пост. Китаю пришлось с большим трудом собирать силы для карательной экспедиции. К 1497 г. они утвердили своего кандидата, но война продолжалась, и возможности Китая для эффективного вмешательства постепенно сокращались.

На южной границе империализм династии Мин также пошатнулся: на раннем этапе истории династии Китай без колебаний вмешивался в политику государств Юго-Восточной Азии, чтобы обеспечить сохранение власти в руках режимов, пользующихся его одобрением. Но в 1480-х гг., когда правитель Вьетнама предпринял попытку превратить Юго-Восточную Азию в собственную империю, Китай ограничился мягким предостережением поддерживать конфуцианские ценности, уважать страны, которые платят дань Китаю, заботиться о своем собственном народе и "поступать праведно". Военные зрелища играли важную роль, компенсируя отсутствие реальной силы. Чоэ Пу увидел "тысячи единиц оружия и щитов", выстроенных вдоль стен Юэ-Ци (Сюньцзян), "множество знамен" и грохот гонгов и барабанов ⁹.

Более того, читая между строк, мы видим, что политическая система, описанная Чоэ Пу, имела явные недостатки. На первый взгляд Китай представлял собой образцовое современное государство с бюрократическим аппаратом и судебной системой, с чиновниками, которые подбирались на основе заслуг, получали квалификацию в зависимости от полученного образования и по результатам экзаменов, назначались на должности и получали жалование от правительства. На практике же средств для финансирования системы никогда не было достаточно. Императорская семья была тяжелым бременем для казны. Все живые потомки основателя династии, от жен и официальных наложниц, зачастую многочисленных, жили на государственную пенсию, а у первого императора династии Мин было двадцать шесть сыновей. Число членов императорской семьи, находившихся на содержании государства, росло в геометрической прогрессии. У одного принца было девяносто четыре ребенка. Чиновникам платили зерном, и к тому времени, когда дефицит и затраты на обмен превращали их ассигнования в наличные, они редко получали больше, чем крошечную долю - иногда всего лишь пять процентов от положенного им жалования. В любом случае, зарплаты были невелики. На практике чиновники должны были быть богатыми или коррумпированными, или и теми, и другими. Чоэ Пу иногда приходилось давать взятки, чтобы избежать ареста стражниками. В его дневнике показано, как чиновники фальсифицировали отчеты, которые они отправляли ко двору, чтобы избавить императора от плохих новостей. Все сведения о пиратстве, разбое, беспорядках в сельской местности и бюрократической халатности были удалены из документов, с которыми ознакомился кореец. Некоторые чиновники намеренно выдавали потерпевших кораблекрушение моряков за японских пиратов, чтобы получить вознаграждение.

Таким образом, китайский идеал, заключавшийся в том, чтобы не допустить передачи политической власти в руки богатых, не был реализован на практике. Более того, хотя конфуцианская элита считалась меритократической, существовали многочисленные свидетельства того, что она страдала от пороков, присущих аристократии. Система экзаменов гарантировала, что чиновники будут иметь одинаковое образование и мировоззрение. Тот факт, что большинству из них приходилось проходить через одни и те же категории службы трону, придавал им сильный корпоративный дух. Их объединяло почитание конфуцианских ценностей. Они были убеждены, что ведение государственных дел является их привилегией, а также их обязанностью. Они объединялись для защиты своих традиционных социальных и экономических преимуществ, которые императоры периодически пытались ограничить, особенно освобождения себя и своих семей от некоторых видов налогов. Они составляли класс численностью в десять тысяч человек с однородным набором представлений о себе и глубокой ревностью ко всем чужакам, которые, как предполагалось, осмеливались бороться за власть. Особенно их возмущали религиозные меньшинства, которые боролись за власть и влияние при дворе: буддисты, которых они подозревали в накоплении богатств с целью захвата власти, и даосы, чью древнюю религию они презирали как смесь магии и обмана.

На карту были поставлены философские вопросы: для конфуцианцев боги оказывали отдаленное и ненавязчивое влияние до тех пор, пока император совершал обряды, которые якобы поддерживали гармонию между небом и землей. Буддисты и даосы не верили, что Вселенной можно так легко управлять, и боролись за добродетель и даже за выживание в мире природы, который кишел воинственными духами. Ислам, пришедший в Китай вскоре после смерти пророка Мухаммеда, все еще был малочисленным, но у него было относительно много последователей среди придворных евнухов. Евнухи соперничали с чиновниками-мандаринами за влиятельные посты при дворе, потому что они находились на иждивении императора и у них не было конфликта интересов, который мог возникнуть вследствие наличия потомков.

Хотя евнухи, буддисты и даосы по-прежнему враждовали с конфуцианским правящим классом, другие части элиты иногда сотрудничали с ними. В прошлом купцы и мандарины часто конфликтовали из-за презрения ученых к коммерческим ценностям. Однако теперь появились признаки сближения. Строго говоря, купцам не разрешалось высекать памятные надписи на своих могилах, поскольку они составляли низший класс общества, стоявший ниже крестьян и ремесленников. "Знатные люди, - говорилось в одном из пословиц начала XVI в., - умеют взяться за учебу, крестьяне знают, как посвятить себя сельскому хозяйству, а купцы, хотя и искусны в торговле, не выходят за рамки своего положения"¹⁰.

Но богатство позволяло обходить условности, как показывает случай Ван Чжэна. Он был одним из самых богатых людей Китая, унаследовавшим состояние и заработавшим еще одно на торговле зерном. Ему выпала честь оставить длинную и лестную, но все же информативную эпитафию, когда он умер в возрасте семидесяти лет в 1495 г. Назвать его купцом было бы унизительно, поэтому он вошел в историю как "безработный ученый", поскольку с детства был склонен к учебе. "Его самыми любимыми увлечениями, - говорилось на надгробной плите, - были древняя и современная каллиграфия и живопись тушью". Хотя он утверждал, что ненавидел свое призвание и при любой возможности бросал его ради альтруистических целей - благотворительности или официальной службы в качестве секретаря магистрата, - он был достаточно ловок в бизнесе, чтобы собрать коллекцию произведений искусства, в которой "лучшие картины были поистине бесценными". Его устремления были сосредоточены на сыновьях, все из которых сдали экзамены на государственную службу и сделали чиновничью карьеру ¹¹. Подобные случаи известны среди торговцев солью в Янчжоу. Когда один из самых успешных из них, Фань Яньфу, удалился на покой в середине 1490-х годов, местные чиновники подарили ему собрание научных трудов - знак того, что он разделял те же ценности, которые, по их мнению, были отличительной чертой элиты.

В некотором смысле, в противостоянии конфуцианской элите императоры династии Мин долгое время были главными аутсайдерами. Стремясь уравновесить противоборствующие религиозные группировки, правящая династия решила назвать себя "Мин" вопреки конфуцианству, поскольку это имя было буддийским эпитетом. Оно означало "Сияющая", намекая на эпоху правления легендарного божества Майтрейи, который, согласно одному из направлений буддизма, явится перед концом света. Хотя последующие императоры вряд ли могли отказаться от конфуцианских ценностей, усвоенных благодаря придворному образованию, напряженность, существовавшая при основании династии Мин, сохранялась. Императоры часто пытались ослабить власть класса чиновников, но всегда терпели неудачу. В разное время они пытались наделить полномочиями буддийское или даосское духовенство, чтобы уравновесить влияние мандаринов. К 1486 г. официальные посты при дворе занимали 1120 монахов.

Императоры нанимали тысячи евнухов, к неудовольствию чиновников; к 1480-м гг. на службе империи было столько же евнухов, сколько и мандаринов. Чоэ Пу выразил удивление по поводу находящихся у власти евнухов; в его стране, возражал он, им разрешалось только подметать дворец и разносить послания ¹². В Китае же они руководили многими правительственными ведомствами, включая внушающее ужас агентство внутренней безопасности, так называемое Западное отделение, созданное в 1477 г. для поимки и наказания подозреваемых в предательстве. Но опора на мандаринов в качестве персонала провинциальной администрации и судов оказалась неизбежной. Более того, в XV в. императоры, как правило, жили недолго и наследовали "седобородых" советников-мандаринов от своих отцов и дедов

В конце XV в. китайский императорский двор был охвачен реакцией в поддержку политической власти класса мандаринов - чем-то вроде конфуцианской революции. В значительной степени это произошло из-за смены власти на самом верху: воцарился император, воспитанный в духе конфуцианского благочестия и тесно связанный с конфуцианской элитой. Отчасти, однако, это была реакция на впечатляющий рост численности, богатства и власти врагов конфуцианцев в предыдущие царствования. Конфуцианцы, буддисты и даосы пылали взаимной ненавистью друг к другу. Судья, назвавший любимого монаха предыдущего императора "никчемным бродягой с рыночной площади", был избит, понижен в должности и сослан. Другие конфуцианские критики монахов подверглись такому же обращению. В 1476 г. было рукоположено в сан сто тысяч буддийских и даосских священнослужителей. В следующем году император издал указ, что в дальнейшем церемонии рукоположения будут проводиться только раз в двадцать лет. Правительство также пыталось ужесточить требования к посвящению в буддийские и даосские иерархии. Разразился скандал из-за продажи свидетельств о рукоположении (например, десяти тысяч штук для сбора денег на помощь голодающим в провинции Шэньси в 1484 г.), что привело к завышению цифр. Сертификаты были незаполненными; покупатели просто вписывали в них свои имена. "Если мы не примем своевременных мер, - сообщал обеспокоенный чиновник в 1479 г., - в худших ситуациях они могут собраться вместе в горах и лесах, чтобы спланировать преступные действия; а в менее серьезных ситуациях - распространять слухи, которые встревожат умы людей. В любом случае вред, который они причиняют, никогда не бывает малым"¹³.

Рост числа буддийских священников продолжился, когда в 1486 г. было рукоположено еще двести тысяч человек. Однако в том же году на трон взошел новый император. Чжу Юйтан, император Хунси, стремился стать идеальным конфуцианским государем. Он приказал казнить или изгнать колдунов, окружавших предыдущего императора, и изгнал из дворца более тысячи буддийских и даосских монахов. Он восстановил забытые обряды, чтение конфуцианских текстов, изучение права и реформу судебных учреждений. Он украсил храм Конфуция в Цюйфу литературным павильоном. Когда в 1497 г. пожар уничтожил некоторые даосские учреждения в Пекине, один из главных министров императора откровенно злорадствовал: "Если бы они обладали сверхъестественной силой, разве она не защитила бы их? Небеса презирают такую мерзость"¹⁴. Цисао, буддийский монах, занимавший неофициальную должность фаворита в предыдущее правление, был обвинен в хищении государственных средств и торговле афродизиаками. В 1488 г. ему отрубили голову.

Однако на практике духовная жизнь двора была соткана из многих нитей, и было трудно полностью отделить от нее даосизм и буддизм. Император по-прежнему полагался на даосскую магию в медицине. Он благоволил художникам, которые прославляли ученость, но конфуцианские герои никогда не монополизировали сферу искусства. Личным фаворитом императора был - на первый взгляд - удивительный человек: эксцентричный пьяница из Нанкина по имени У Вэй. У стал художником, как и многие обедневшие мандарины, потому что его семья не могла позволить себе завершить его научное образование и устроить его на работу в имперский бюрократический аппарат. Его отец растратил семейное состояние на эксперименты в области алхимии - занятие, к которому мог бы пристраститься даос, но которого избегал бы хороший конфуцианец. Возможно, чтобы избежать позора, У приобрел богемную репутацию, пренебрежительно относясь к посетителям, распутничая и демонстрируя безудержную виртуозность: он писал шедевры в таком пьяном виде, что едва держался на ногах, иногда используя руки вместо кистей или размазывая тушь по бумаге или шелку осколками посуды. Когда он все-таки брался за кисть, то крепко сжимал ее и орудовал ею с такой наглостью, словно хотел кромсать и рвать поверхность диагональными мазками. Результаты были потрясающе блестящими. И все же, несмотря на эти нарушения приличий - и несмотря на то, что У создал множество произведений о даосском благочестии для монастырских казначеев, - он знал, как угодить покровителю-конфуцианцу.

Чтобы понять его привлекательность, стоит сравнить его работы с работами его старшего современника Шэнь Чжоу. Горы и деревья на картинах Шэня устремляются ввысь; кажется, что самый воздух в его работах зримо вибрирует от космической энергии. Человеческие труды и жизни кажутся ничтожными пылинками во всей этой необъятности. Его самая известная работа, написанная в 1487 г. и ныне хранящаяся в Национальном дворцовом музее в Тайбэе, известная под названием "Ночное бдение", напоминает о вкусах и обстоятельствах, проявившихся в вызванном дождем мистическом опыте, с которого началась эта глава. Он осознал, что личный опыт будет неполным до тех пор, пока некая невидимая сила не станет частью нас самих. До тех пор колокол и барабан будут немыми, а красота пейзажа - невидимой. Звуки и образы растворяются в воздухе. Но когда они запечатлеваются в человеческом сознании, память и искусство увековечивают их. Художник назвал эту преобразующую силу "волей".

"Звуки исчезают, цвета меркнут; но моя воля, поглощая их, сохраняется. Что же такое эта воля? Она во мне или вне меня? Существует ли она во внешних предметах, или рождается благодаря им?"¹⁵

В тишине своего бодрствования, в мистическом взаимопроникновении с остальной природой, когда он словно бы представлял единое целое с окружающими его стимулами, он почувствовал ответ.

"Как велика сила ночного бодрствования! Нужно очистить свое сердце и посидеть в одиночестве при свете только что зажженной яркой свечи. С помощью этой практики можно постичь принципы, лежащие в основе событий и явлений, и тончайшую работу собственного разума... Благодаря этому мы, несомненно, достигнем взаимопонимания"¹⁶.

В другой раз он писал "в случайный момент возбуждения" о дождливой ночи, проведенной в разговоре с другом.

Создавая картину под дождем, я заимствую ее влажное богатство.

Сочиняя стихи при свечах, мы коротаем долгую ночь.

На следующее утро, при свете солнца, мы открываем калитку; разлилась весенняя свежесть.

На берегу озера ты оставляешь меня среди поющих ив ¹⁷.

Видимый мотив - это пропитанный дождем мир. Комната, в которой сидят художники, притягивает взгляд, потому что она залита светом, но масштаб ее незначителен и мы видим ее нечетко. Дождь доминирует в композиции, просачиваясь сквозь саму бумагу под мокрой кистью Шэнь Чжоу, оставляя в воздухе губчатые мазки, капая с высоких зарослей и густых рощ, которые затеняют хлипкий дом художника, размывая темные горы, возвышающиеся на заднем плане.

У Вэй, напротив, рисовал людей не как фрагменты пейзажа или крошечные точки всеобъемлющего космоса. В его творчестве почти всегда доминирует человечность. Даже когда он изображал людей на крупномасштабных пейзажах, он всегда изображал их крупнее и активнее, чем характерные фигуры Шэнь Чжоу. Когда он рисовал ученых, он заставлял их доминировать в композиции, словно овладевая природой силой мысли и знания. Обычно его мудрецы четко очерчены, в то время как схематичные деревья и холмы вокруг них выглядят незначительными по сравнению с ними.

Хотя конфуцианство никогда не монополизировало китайские ценности, оно доминировало в придворной культуре конца XV в. и в административной элите по всей империи. По общему мнению, империя уже была достаточно велика для своих собственных целей. Она охватывала все, что имело значение под небом. Она могла удовлетворять свои потребности за счет собственных ресурсов. Если "варвары" за пределами границ империи осознавали мудрость признания превосходства Китая, почитания императора, уплаты дани и принятия китайских обычаев, это приветствовалось, потому что отвечало собственным интересам иностранцев. Но лучший способ склонить их на свою сторону - это личный пример, а не война. Государство должно защищать свои границы, а не проливать кровь своих подданных и расходовать богатства на их расширение.

В начале XV столетия, когда фракционные распри отстранили конфуцианцев от власти, Китай на короткое время почувствовал, что может предпринять серьезные усилия для создания морской империи, простирающейся через Индийский океан. Император Юнлэ (годы правления 1402-1424 гг.) настойчиво пытался установить контакты с миром за пределами империи. Он вмешивался в политику южных соседей Китая во Вьетнаме и вовлекал японцев в торговлю. Самым ярким проявлением новой внешней политики стала карьера мусульманского евнуха-адмирала Чжэн Хэ. В 1405 г. он возглавил первую из целого ряда морских экспедиций, цель которых была предметом долгих и неразрешенных научных споров, но которая была направлена, по крайней мере частично, на укрепление политической власти вокруг берегов Индийского океана. Он сменил неугодных правителей на Яве, Суматре и Шри-Ланке, основал марионеточное государство в коммерчески важном Малаккском проливе и собирал дань с Бенгалии. Он продемонстрировал китайскую мощь даже в Джидде, на побережье Красного моря в Аравии, и в крупных портах Восточной Африки, вплоть до острова Занзибар. "Страны за горизонтом, - заявил он с некоторым преувеличением, - и все уголки Земли стали подданными"¹⁸. Он пополнил императорский зоопарк жирафами, страусами, зебрами и носорогами - все они считались животными, приносящими удачу, - и обновил китайские географические знания.

Можно ли назвать плавания Чжэн Хэ имперским предприятием? Их официальной целью был поиск беглого претендента на китайский престол, но для этого не потребовались бы столь масштабные экспедиции в столь отдаленные места. Китайцы называли эти суда "кораблями с сокровищами" и делали акцентом на том, что они называли "сбором дани". (В более отдаленных местах, которые посетили корабли Чжэн Хэ, происходящее больше походило на обмен.) Возможно, здесь были замешаны коммерческие цели. Почти все места, которые посетил Чжэн Хэ, издавна играли важную роль в китайской торговле. Частично эти путешествия были научными миссиями: Ма Хуань, переводчик Чжэн Хэ, назвал свою книгу на эту тему "Общий обзор берегов океана", а одними из результатов экспедиций были улучшенные карты и данные о растениях, животных и народах посещенных регионов. Но демонстрация флага всегда в какой-то степени связана с властью или, по крайней мере, с престижем. А агрессивное вмешательство Чжэн Хэ в некоторых местах, а также тон его памятных надписей свидетельствуют о том, что расширение или укрепление имиджа и влияния Китая было частью проекта.

Трудно представить, как еще могли быть оправданы огромные инвестиции государства в его предприятие. Экспедиции Чжэн Хэ были событием ошеломляющего масштаба. Его корабли были намного больше, чем все, что могли выставить европейские военно-морские силы того времени. Сообщалось, что в состав первой экспедиции входили 62 джонки самых больших размеров из когда-либо построенных, 225 судов обеспечения и 27 780 человек личного состава. Судя по недавно обнаруженному рулевому веслу, корабли оправдывали высокие современные оценки, - их водоизмещение, возможно, превышало три тысячи тонн, что было в десять раз больше, чем у самых больших кораблей, плававших в то время в Европе. Седьмое плавание - вероятно, самое продолжительное - составило 12 618 миль. Каждое плавание длилось в среднем более двух лет. В связи с путешествиями Чжэн Хэ выдвигались нелепые претензии. Корабли его флота не выходили за пределы Индийского океана и тем более не открывали Америку или Антарктиду.

Однако его достижения ясно продемонстрировали потенциал Китая стать центром огромной морской империи. Строго говоря, это не были путешествия с целью прокладки новых маршрутов. Как мы уже видели, торговые пути Индийского океана, через морскую Азию и в Восточную Африку были знакомы китайским купцам на протяжении веков. В начале XIII в. Чжао Жугуа составил практическое руководство для коммерческих путешественников по Юго-Восточной Азии и Индии. Конечно, при силовой поддержке инициатив открывались возможности для увеличения коммерческих перспектив. Торговля в этом регионе была очень прибыльной, включая пряности, ароматную древесину твердых пород, ценные лекарственные препараты и экзотические продукты животного происхождения. Однако мотивы отправки "кораблей с сокровищами" выходили за рамки простой коммерции. Чжэн Хэ участвовал в так называемых миссиях по демонстрации флага, поражая порты, которые он посещал, мощью Китая, и вызывая по возвращении благоговейный трепет у подданных императора экзотическими диковинками, которые китайцы считали данью отдаленных народов ¹⁹. Официальным предлогом для его миссии, в который мало кто верил тогда или сейчас, был поиск беглого бывшего императора, который предположительно скрывался за границей. Очевидно, были и стратегические соображения. Чжэн Хэ активно вмешивался в политику некоторых портов Юго-Восточной Азии, которые имели важное значение для торговли и безопасности Китая. Незадолго до этого в Центральной Азии под руководством тюркского вождя Тимура, широко известного на Западе как Тамерлан или Тамберлан, возникла потенциально враждебная империя; опасения, возможно, побудили китайцев искать союзников и собирать разведданные по окраинам новой угрозы. Каковы бы ни были мотивы этих экспедиций, одним из их последствий стало укрепление знаний китайцев о маршрутах, по которым водил свои флоты Чжэн Хэ, а также составление практических карт и навигационных инструкций.

Адмирал был мусульманским евнухом монгольского происхождения. Каждая черта его происхождения выдавала в нем чужака среди конфуцианской научной элиты, которая доминировала в политической жизни Китая. Когда в 1403 г. император назначил его командующим первого морского оперативного соединения, это стало триумфом четырех связанных между собой придворных группировок, чьи интересы вступали в противоречие с конфуцианскими ценностями. Во-первых, существовало коммерческое лобби, которое хотело заручиться военно-морской поддержкой китайских торговцев в Индийском океане. Наряду с торговцами империалистическое лобби хотело возобновить программу имперской агрессии, которую поддерживала предыдущая династия, но которой противостояли конфуцианцы, считавшие, что империя должна расширяться, при необходимости, путем мирного привлечения "варваров" в свою орбиту. Кроме того, существовало всегда могущественное буддийское лобби, которое требовало от государства прекращения финансирования скептически настроенных или антиклерикальных конфуцианских групп, и выделения средств на другие проекты, и которое, возможно, почувствовало возможности для распространения веры под официальной эгидой имперской экспансии.

Эти плавания предоставили Китаю отличную возможность продемонстрировать свой потенциал в качестве стартовой площадки для морской империи: мощность и производительность его верфей, а также способность организовывать масштабные экспедиции и отправлять их на огромные расстояния. Столкновения Чжэн Хэ с противниками однозначно продемонстрировали превосходство Китая. Во время первой экспедиции он столкнулся с вожаком китайских пиратов, который основал собственное разбойничье государство в бывшей столице Суматры Шривиджайе. Пиратов перебили, а их правителя отправили на казнь в Китай. Во время третьего плавания сингальский король Шри-Ланки попытался заманить Чжэн Хэ в ловушку и захватить его флот. Китайцы рассеяли его войска, захватили его столицу, депортировали его в Китай и посадили на его место самозванца. Во время четвертой экспедиции суматранский вождь, отказавшийся сотрудничать в обмене подарков на дань, был разбит, схвачен и, в конечном итоге, казнен.

Из всех актов политического вмешательства Чжэн Хэ, пожалуй, наиболее значимым (с точки зрения долгосрочных последствий) была его попытка создать китайское марионеточное королевство для контроля над торговлей в Малаккском проливе, ключевом пункте на обычном маршруте между Китаем и Индией. Он решил возвысить Парамешвару, главаря разбойников, который был изгнан из своего королевства и основал крепость на болотах в том месте, которое сейчас известно как Малакка, на малайском побережье. В 1409 г. Чжэн Хэ пожаловал ему печать и королевские одежды. Парамешвара отправился в Китай, чтобы лично отдать дань уважения, и установил клиентские отношения с императором; китайское покровительство превратило его скромную крепость в большой и богатый торговый центр.

Собственное восприятие Чжэн Хэ своей роли, похоже, сочетало имперский импульс с мирным вдохновением коммерции и науки. Надпись на стеле, воздвигнутой им в 1432 г., начиналась в ура-патриотическом духе: "Императорская династия Мин, объединяя моря и сушу, превзошла дома Хань и Тан... Страны за горизонтом и от края до края земли стали нашими подданными". Это было преувеличением, но он добавил, более правдоподобно, из уважения к торговцам и географам: "Как бы далеко они ни находились, все пути к ним проложены и расстояния вычислены"²⁰. Одним из плодов путешествий стало "общее обследование берегов океана". Копии навигационных карт сохранились благодаря тому, что они были воспроизведены в печатном издании 1621 г. Как и европейские карты того же периода, они представляют собой схемы направлений плавания, а не попытки составления масштабных карт. Пути, отмеченные компасными ориентирами, показывают маршруты между основными портами и представляют в наглядной форме навигационные указания, записанные Чжэн Хэ. Все они имеют форму: "Следуйте такому-то пеленгу в течение такого-то количества вахт". У каждого порта указана его широта в соответствии с высотой Полярной звезды над горизонтом, которую Чжэн Хэ проверял с помощью "табличек с путеводными звездами" - дощечек из черного дерева различной ширины, которые, будучи размещены на фиксированном расстоянии от лица наблюдателя, служили для точного измерения расстояния между звездой и горизонтом.

Но китайские военно-морские усилия не могли продолжаться долго. Историки спорят, почему они были прекращены. По крайней мере, часть ответа ясна. Представители ученой элиты настолько ненавидели заморские авантюры и поддерживавшие их фракции, что, вернув себе власть, мандарины уничтожили почти все записи Чжэн Хэ, пытаясь стереть их из памяти. Более того, по мере возрождения монгольского могущества сухопутные границы Китая стали небезопасными. Китаю необходимо было отвернуться от моря и встретить новую угрозу лицом к лицу. Государство так и не возобновило морскую экспансию. Развитие торговли и китайской колонизации в Юго-Восточной Азии было оставлено на усмотрение купцов и мигрантов. Китай, империя, лучше всего подготовленная к морскому империализму, отказался от него. В результате более мелкие державы, в том числе европейские, смогли использовать возможности на морях, которые оставила свободными китайская держава. Стало возможным объединить острова Рюкю, превратив его в процветающий государство, которое вели торговлю с Китаем, Японией с Юго-Восточной Азией. Сё Син правил островами с 1477 г. Он разоружил военачальников, отправил чиновников в Китай для обучения конфуцианским принципам и установил внутренний мир.

Во многих отношениях отказ от участия в дорогостоящих авантюрах вдали от дома был заслугой китайских чиновников. У большинства держав, которые предпринимали подобные экспедиции и пытались навязать свое господство отдаленным странам, были причины сожалеть об этом. Как мы видели, конфуцианские ценности уделяли приоритетное внимание надлежащему управлению внутри страны. "Варвары" подчинились бы китайскому правлению, если бы увидели его преимущества. Попытки победить или уговорить их подчиниться были пустой тратой ресурсов. Укрепив свою сухопутную империю и воздерживаясь от морского империализма, правители Китая обеспечили долговечность своего государства. Все морские империи, созданные в мире за последние пятьсот лет, рухнули. Китай все еще существует.

Дневник Чоэ Пу отражает успехи и недостатки "мягкой силы" китайских конфуцианцев, как ее назвала бы современная политическая теория. Чоэ Пу знал о подобной борьбе и взаимных предрассудках между конфуцианцами и их буддийскими соперниками в Корее. Он был настолько ревностным конфуцианцем и так уважительно относился к обрядам поминовения усопших, что отказывался снять траур, даже когда это могло спасти ему жизнь, например, когда его товарищи опасались резни - либо от рук разбойников, которых не испугал вид официальной формы Чоэ Пу, либо от рук китайских крестьян, принявших корейцев за японских пиратов. Он отказался молиться в речном храме, что посчитал суеверием, несмотря на целесообразность соблюдения местных обычаев. Его презрение к буддизму было оскорбительным. Он обличал тщетность молитв монахов и радовался известиям о секуляризации монастырей, потому что "упраздненные храмы становятся жилищами людей, разрушенные статуи Будды - сосудами, а головы, некогда наголо бритые, теперь покрыты волосами и пополняют ряды армии"²¹.

Он говорил со своими китайскими хозяевами в выражениях, которые были рассчитаны на то, чтобы польстить, но которые также отражали два давних предубеждения корейской элиты: готовность проявить почтение к Китаю и стремление подражать китайцам. "На небесах, - признался он, - нет двух солнц. Как же под одним небом могут быть два императора? Единственная цель моего короля - преданно служить вашей стране ²²... Хотя моя Корея находится за морем, ее одежда и культура подобны китайским, ее нельзя считать чужой страной. Это особенно актуально сейчас, после объединения Великой династии Мин... под одной крышей. Все живущие под небесами - мои братья; как можно подвергать людей дискриминации из-за расстояния? Это особенно верно в отношении моей страны, которая с уважением служит небесному двору и в обязательном порядке платит дань. Император, со своей стороны, относится к нам пунктуально и проявляет к нам благожелательность. Он создает совершенное чувство защищенности"²³.

Чоэ Пу научился делать водяное колесо, которое увидел в Китае, потому что "оно пригодится корейцам во все времена". Но когда допрашивавшие его китайские чиновники начали выспрашивать у него сведения военного характера, он отвечал уклончиво. Когда они спросили о расстоянии до Кореи, он назвал преувеличенную цифру. Когда официальные лица спросили его, как Корее удавалось отразить предыдущие попытки завоевания со стороны Китая, он также уклонился от ответа и подчеркнул силу своей страны ²⁴.

В его время Корея переживала конфуцианское возрождение, параллельное с Китаем, только более хрупкое. После периода зависимости короля от буддийских советников и щедрого покровительства буддийским храмам во время предыдущего правления, повелитель Чоэ, король Сончжон, взошедший на трон в 1470 г., возродил конфуцианство, во многом так же, как это сделал император Хунси в Китае. Тем не менее, когда китайские сановники посещали Корею, она казалась им экзотической и варварской страной, поражающей скорее своими отличиями от Китая, чем сходством, которую корейцы стремятся создать. В 1487 г. в Корею прибыл посол от двора нового императора Китая. "Министры, - писал он в своем отчете, - носят шпильки для волос и стоят, словно ибисы, в ожидании чего-то, в то время как старые и молодые собираются на холмах, чтобы наблюдать... Каменные львы греются в лучах солнца, поднимающегося из моря. Они находятся перед воротами Кванхва, на востоке и западе, высокие, как башни, и прекрасно вырезанные"²⁵. Он наблюдал за акробатами в масках львов и слонов в зале для аудиенций во дворце, выкрашенном в красный цвет, с окнами из зеленого стекла ²⁶. Его поразил уровень гостеприимства во время трапезы: пять слоев хлеба с медом, медовые и мучные лепешки, сложенные стопкой в фут высотой, рисовый суп, маринованные приправы, соевый соус, рисовое вино, по аромату и вкусу превосходящее китайское просяное вино, говядина, баранина, свинина, грецкие орехи, финики, бараньи сосиски, рыба и корни лотоса для придания свежести дыханию ²⁷.

Он прочитал корейцам лекцию о конфуцианстве, которая, как можно предположить, вызвала раздражение у его хозяев: "Мы провозглашаем церемонии Книги Весны и Осени, в которой говорится: "Различные государства должны в первую очередь заботиться о нравственности отдельного человека""²⁸. В конечном счете, лекция должна была принести мало толку. Чон Джик, министр, который ввел в действие политику возрождения церемоний в Корее, умер в 1492 г. После смерти короля в 1494 г. его преемник изменил политику, обезглавил эксгумированное тело Чон Джика, а также подверг бичеванию и сослал других ведущих конфуцианцев, в том числе Чоэ Пу.

Япония - еще одна страна, с которой Колумб надеялся установить торговые отношения, - была не в том состоянии, чтобы проявлять инициативу в налаживании контактов с остальным миром. Чоэ Пу, который так восхищался Китаем, испытывал крайне мало уважения к Японии. Богатства Японии, по его мнению, показались бы корейцу "льдом для летнего жука"²⁹. Но проблемы страны в основном были не экономическими. Урожай японского риса можно было собирать два или три раза в год. В Китай экспортировалось большое количество меди, мечей, серы и сапанового дерева. По причинам, которые никто так и не смог полностью объяснить, в Японии находились в обращении китайские монеты, отчеканенные из японской меди. Размер и расположение городов, сосредоточенных, как обычно в японской истории, в густонаселенных районах южного Хонсю и северного Кюсю, свидетельствуют о том, что уровень сельскохозяйственного производства был высоким, а системы торговли и коммуникаций позволяли эффективно распределять большие объемы продовольствия. По общему мнению, до того, как в конце 1460-х гг. вспыхнула разрушительная гражданская война, в Киото проживало 200 000 человек. В Тэннодзи в провинции Кавати и Хакате на севере Кюсю проживало более 30 000 человек. Более чем в двадцати других городах население составляло более 10 000.

Проблемы Японии носили политический характер. Хотя японские государственные деятели рассматривали Китай как образец для подражания, на практике управление страной осуществлялось совсем по-другому. Император был сакральной, живущей в уединении фигурой, избавленной от вульгарной политики потомственными наместниками, известными как сёгуны. Контроль над Киото обеспечивал правительству сёгунов баснословные доходы. Они могли позволить себе пренебрегать остальной частью страны. Власть в провинциях была делегирована или узурпирована местными военачальниками в качестве платы за мир. Но мир в руках касты воинов всегда непрочен. Пытаясь забыть "страдания этого мира", поэт Синкей описал их последствия: "Даже внутри самых могущественных кланов вспыхивали эгоистичные ссоры между господами и вассалами, а также среди воинов, в которых участвовало множество людей различного положения. И хотя они сражались день и ночь, противопоставляя свою мощь друг другу на разных территориях, нигде исход военных действий не был решающим"³⁰.

В то время как распри аристократии перерастали в насилие, представители военного сословия, известные как самураи, объединились с крестьянами, которых угнетали своими вымогательствами нуждавшиеся в деньгах военачальники. Вместе они сформировали независимые лиги самообороны, которые переросли в восстание. По словам поэта-жреца Иккю, который был пропагандистом сёгуната, они были "демонами с красными лицами и кипящей в жилах кровью, ...превратившими весь город в разбойничий притон и наводящими страх на людей, поскольку они бесконечно занимались грабежами в поисках сокровищ. И вот случилось так, что люди устали, столица превратилась в руины, а от бесчисленных обычаев цивилизованных людей ничего не осталось"³¹.

С конца 1430-х гг. восточные провинции были охвачены бесконечными войнами: "По мере того, как месяцы превращались в годы, мириады людей гибли, их тела были разрублены мечами, когда люди в своем безумии нападали друг на друга, и тем не менее борьба не прекращалась". Попытки сёгуна-реформатора восстановить центральную власть закончились его убийством в 1441 г. Последовали пятнадцать лет междуцарствия, в течение которого его преемники были несовершеннолетними. Когда сёгун Ёсимаса достиг зрелости, он сделал все возможное, чтобы вернуть себе власть. В 1482 г., после провала всех своих усилий, он писал, что даймё, или военачальники, "поступают так, как им заблагорассудится, и не подчиняются приказам. Это означает, что никакого правительства фактически не существует"³².

Тем временем в 1461 г. разразилась засуха, "когда на полях по всей стране не выросло ни одного пучка травы. Покинув столицу и деревни, тысячи голодающих людей всякого звания бродили по обочинам дорог, прося милостыню, или просто сидели там, пока не падали без сил и не умирали. Невозможно сказать, сколько мириадов людей погибло всего за один день. На моих глазах мир превратился в ад, населенный голодными призраками"³³.

В 1467 г. два самых могущественных военачальника вступили в схватку, якобы из-за наследования престола сёгуната, и были вынуждены бежать, когда их армии опустошили столицу. "Все, от знати до простолюдинов, были ввергнуты в полное смятение и рассеялись во все стороны, их бегство было быстрее, чем полет лепестков цветов в бурю, красных листьев под иссушающим дерево ветром. Столица превратилась в настоящий ад". Поэт Итидзё Канэёси бежал от опустошения, настолько полного, что "лишь слои облаков покрывают его руины", в то время как бандиты разбросали содержимое его библиотеки - "жилища сотен книжных червей... чьи знания передавались из поколения в поколение на протяжении более десяти поколений"³⁴. Следующие десять лет были самыми разрушительными за всю долгую историю гражданских войн Японии.

"Как это ужасно, - писал поэт Синкей, - родиться в последние дни столь совершенно выродившегося века". Эти бедствия, по его мнению, "предвещали гибель мира"³⁵. Моралисты приписывали их безразличию и потаканию своим желаниям правящих классов, или отчужденному образу жизни сёгуна, или предполагаемому влиянию женщин при его дворе, или продажности министров.

Однако войны, хотя они деформируют мораль и разрушают жизни, могут стать стимулом для развития искусства. Наступал период Возрождения ³⁶, когда художники и поэты оглядывались на полтысячелетия назад в поисках образцов для подражания и, возможно, в поисках спасения. В разгар войны бойцы соревновались в написании китайских стихов. Сёгун Ёсимаса развлекался, пока Япония горела. Его характер ставил в тупик каждого историка, который пытался беспристрастно разобраться в нем. Он относился к событиям своего времени так, как будто они его совершенно не касались. В первые годы войны его собственные стихи выражали оптимизм, граничащий с беззаботностью:

Хотя надежда была тщетной,

Я все же верю, что каким-то образом

Мир будет восстановлен.

Хотя все так запутано,

Я не отчаиваюсь в этом мире ³⁷.

За этим последовал пессимизм, доходящий до отчаяния, но глубоко окрашенный эгоизмом.

"Какой печальный это мир!"

Все говорят одно и то же, но

Я единственный,

Кто не в силах совладать с собой,

И чье горе продолжает расти ³⁸.

Его жизнь кажется чередой уверток. Он обладал впечатляющим набором достоинств: при выборе художников он проявлял безошибочную рассудительность. При организации поэтических конкурсов он проявлял неистощимую изобретательность. При выявлении проблем правительства он проявлял значительную проницательность. Но он отстранялся от всех неприятных дел: обуздания алчности своей жены, пресечения мотовства своего сына, наказания самонадеянных военачальников. Он просто игнорировал войны, разгоравшиеся вокруг него, сначала замкнувшись в круге артистического взаимного восхищения в столице, затем полностью сложив с себя правительственные обязанности в своем загородном уединении, прежде чем сделать последний шаг: принять посвящение в сан дзэнского монаха.

Его расточительность, вероятно, способствовала распаду государства за счет повышения налогов, обнищания крестьян и оставления центрального правительства без армии. Но, по крайней мере, к его чести можно сказать, что большая часть его расходов приходилась на искусство. Находясь у власти, он был заядлым любителем строительства и ремонта дворцов. Когда он отошел от общественной жизни, его вилла на склоне холма стала похожа на загородное убежище Медичи - центр, где художники и литераторы собирались, чтобы ставить пьесы, сочинять стихи, практиковать чайную церемонию, смешивать духи, заниматься живописью и беседовать. Иногда военачальники брали паузу от междоусобиц или государственного строительства за свой счет в близлежащих провинциях, чтобы присоединиться к вечеринкам. Ёсимаса построил на своей территории павильон, предположительно покрытый серебряной фольгой, украшенный "редкими растениями и необычными камнями"³⁹, строительство которого началось в 1482 г. и завершилось через три года после его смерти, в 1493 г. Чтобы покрыть расходы, правительство реквизировало рабочую силу у тающего числа лояльных землевладельцев в провинциях. Уйдя на покой, Ёсимаса увеличил свой доход, самостоятельно занимаясь торговлей, экспортируя лошадей, мечи, серу, ширмы и веера в Китай и получая взамен деньги и книги ⁴⁰. Это показывает, что жизнь купца не была унижением даже для бывшего сёгуна, и что внутренние распри не мешали торговле.

В каком-то смысле искусство того времени кажется странно безразличным к войнам. Кано Масанобу рисовал на стенах китайские реки и буддийских персонажей в стилях, заимствованных из китайских образцов. Критики и художники Синкей Геями и его сын Соами создали замечательные работы кистями своих учеников, таких как динамичный Кэнко Сёкэй. Но искусство, в конечном счете, было неотделимо от военной политики, потому что за него платили военачальники, а покровительство сёгуна отнюдь не было бескорыстным.

Есть подозрение, что Ёсимаса нанимал художников потому, что, по крайней мере отчасти, они обходились дешевле воинов и были более эффективны в качестве посредников пропаганды. Покровительство театру Но, например, было традиционным в доме сёгуната, где ставились героические пьесы, связывавшие сёгунов с личностями из порой легендарного прошлого; именно во время просмотра такого театрального представления был убит отец Ёсимасы. Поскольку Ёсимасе приходилось поддерживать связи по всей Японии, он наладил оживленную торговлю портретами для распространения в провинциальных святынях, где они могли служить предметами почитания, как фрагменты или реликвии его самого ⁴¹. Но Ёсимаса поднял искусство на новый уровень назвав его японским эквивалентом "обрядов и музыки", которые Конфуций считал необходимыми для благополучия китайского государства ⁴².

Не все поддавались покровительству Ёсимасы. Художник-пейзажист, писавший свои работы тушью, Тоё Сэссю посетил Китай в 1467 г., после нескольких лет копирования китайской живописи. Он обслуживал только провинциальные дома и отказался рисовать для Ёсимасы под типично китайским предлогом: простому священнику не подобало расписывать "золотой дворец"⁴³. Такое несогласие или привередливость были редкостью. Вкус Ёсимасы вдохновлял представителей элиты и купцов, стремившихся потратить деньги ради статуса. Провинциальные военачальники подражали его практике, приглашая поэтов, художников и ученых, чтобы те украсили их собственные дворы своими знаниями и произведениями искусства. Некогда популярная теория об истоках итальянского Возрождения объясняла инвестиции в культуру настроениям трудных времен: когда войны сокращали возможности зарабатывать на торговле, капиталисты тратили свои деньги на произведения искусства. Нечто подобное, похоже, происходило в Японии в течение долгих лет гражданской войны с конца 1460-х гг. Опасения (часто оправдывавшиеся), что частые пожары в столице могут привести к уничтожению ценных библиотек, вызывали лихорадочный энтузиазм по переписыванию рукописей. Бегство ученых и художников из столицы способствовало распространению столичных вкусов по стране. Военачальники конкурировали за услуги поэтов и художников ⁴⁴. Ямагути, например, стал "маленьким Киото", украшенным присутствием известных художников.

В качестве примера можно привести странствия Синкэя. В 1468 г. он покинул столицу и отправился на восток, чтобы использовать свой авторитет буддийского мудреца в интересах одной из противоборствующих сторон в гражданских войнах. Большую часть следующих четырех лет он провел, отвечая на приглашения знати проводить поэтические вечера в их замках и лагерях, стремясь, по его словам, "смягчить сердца воинов и грубых простолюдинов и научить их человеческой чувствительности людей всех эпох"⁴⁵. Весна опечалила его: "Даже цветы - это пучки перевернутых лезвий"⁴⁶.

Приключения другого известного поэта иллюстрируют затруднительное положение художников во времена гражданской войны. Соги, не менее известный поэт, обычно странствовал между провинциальными дворами, откликаясь на приглашения честолюбивых меценатов. Однако в 1492 г. он остался в столице, обучая аристократов классическим произведениям эпохи Хэйан, написанным почти полтысячелетия назад. Ему было семьдесят три года, и его тяга к путешествиям угасала. Однако летом того же года он совершил поездку в сельскую местность, чтобы навестить Юкаву Масахару, мелкого военачальника с литературными амбициями. Цикл стихотворений, написанных им для этого покровителя, начинается с молитвы о долговечности дома, в которой отпрыски Масахару сравниваются с молодыми соснами: "Пусть они вырастут еще выше". Но "закон, - писал он также, - уже не тот, что был раньше"⁴⁷. Благочестие ушло в прошлое.

Кто услышит это?

Вдали, на холмах,

Звонит храмовый колокол.

Несмотря на мольбы Соги о пощаде в битве, Масахару поддержал не ту сторону в конфликте. Через год после визита Соги его состояние пошатнулось. После 1493 г. упоминания о нем исчезают из источников.

Удивительно, но этот ренессанс процветал в условиях отсутствия безопасности, которое могло бы парализовать город Киото, где никогда не было достаточно верных солдат для поддержания порядка среди соперничающих банд, наводнивших город, и враждующих армий военачальников, которые часто осаждали его. После того, как армии военачальников отступили от руин столицы в 1477 г., власть захватили мародеры. На востоке страны продолжались полномасштабные военные действия.

По мере обострения войны Япония распалась на враждующие государства. Возвысившийся из низов военачальник, ставший известным как Хосо Соун, продемонстрировал эти возможности. Заработав себе репутацию на службе у других военачальников, он начал действовать самостоятельно, привлекая последователей своей доблестью. В 1492 г. он завоевал полуостров Идзу и превратил его в базу, с которой намеревался распространить свое господство на всю страну. В 1494 г. он обеспечил контроль над полуостровом, захватив крепость Одивара, которая контролировала подход к Идзу, выдав себя за предводителя отряда охотников на оленей. Он никогда не был достаточно силен, чтобы продвинуться дальше соседней провинции Сагами, но его карьера была типичной для эпохи, когда десятки новых военачальников появлялись на сцене, основывали новые династии и создавали то, что по сути было небольшими независимыми государствами. В то же время крестьянские общины организовывали свои собственные вооруженные силы, иногда в сотрудничестве с военачальниками.

Хотя Китай отказался от имперских амбиций, а Япония, впав в политическую неэффективность, еще не приступила к их осуществлению, экономика этих стран оставалась устойчивой, а яркость и динамизм культурной жизни были впечатляющими.

В других частях света, к которым мы сейчас должны обратиться, экспансия разворачивалась подобно разжимающейся пружине. Эпоха экспансии действительно началась, но это был феномен расширяющегося мира, а не европейской экспансии, как утверждают некоторые историки. Мир не просто пассивно ждал, пока европейское вмешательство преобразит его, словно по мановению волшебной палочки. Другие общества уже творили свои собственные чудеса, превращая государства в империи, а культуры в цивилизации. Некоторые из наиболее динамичных и быстро развивающихся обществ XV в. находились в Северной и Южной Америке, Юго-Западной и Северной Азии, а также в Африке к югу от Сахары. Более того, с точки зрения территориальной экспансии и военной эффективности в борьбе с противниками некоторые африканские и американские империи превосходили любое государство Западной Европы.

Индийский океан, который Китай отказался контролировать, - "моря молока и масла", как древние индийские легенды называли моря, омывавшие приморскую Азию, - связывал богатейшие экономики мира и был местом самой богатой торговли на Земле. Он представлял собой замкнутую область, объединенную муссонными ветрами и изолированную от остального мира зонами штормов и непреодолимыми расстояниями. Для будущей истории планеты важнейший вопрос заключался в том, кто - если вообще кто-нибудь - будет контролировать торговые пути после ухода китайцев. В 1490-х гг. этот вопрос все еще оставался нерешенным. Но Индийский океан также был ареной интенсивного, преобразующего культурного обмена, последствия которого до сих пор ощущаются во всем мире и к которым мы должны сейчас обратиться.

Примечания

1. J. Cahill, Parting at the Shore: Chinese Painting of the Early and Middle Ming Dynasty (New York: Weatherhill, 1978).

2. G. Uzielli, La vita e i tempi di Paolo dal Pozzo Toscanelli, Raccolta Colombiana 5 (Rome: Reale Commissione Colombiana, 1894), 571-72.

3. J. Meskill, ed., Ch'oe Pu's Diary: A Record of Drifting Across the Sea (Tucson: Univ. of Arizona Press, 1965), 22.

4. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 50.

5. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 52.

6. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 53.

7. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 65.

8. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 63, 93-94.

9. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 65.

10. D. Twitchet and F. W. Mote, eds., The Cambridge History of China, vol. 8, pt. 2 (Cambridge: Cambridge Univ. Press), 699.

11. I. A. Sim, "The Merchant Wang Zhen, 1424-1495," in The Human Tradition in Premodern China, ed. K. J. Hammond (Wilmington, Del.: Scholarly Resources, 2002), 157-64.

12. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 107.

13. Twitchet and Mote, Cambridge History of China, 920.

14. Twitchet and Mote, Cambridge History of China, 878.

15. Cahill, Parting at the Shore, 90.

16. Cahill, Parting at the Shore, 90.

17. Cahill, Parting at the Shore, 89.

18. J. Duyvendak, "The True Dates of the Chinese Maritime Expeditions in the Early Fifteenth Century," T'oung Pao 34 (1938): 399-412.

19. R. Finlay, "The Treasure Ships of Zheng He," Terrae Incognitae 23 (1991):1-12.

20. Duyvendak, "Chinese Maritime Expeditions," 410.

21. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 8, 146.

22. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 57.

23. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 65.

24. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 93.

25. Transactions of the Royal Asiatic Society, Korean Branch, 2 (1902), 36 (перевод модифицирован).

26. Transactions, 37.

27. Transactions, 36, 39-40.

28. Transactions, 38.

29. Meskill, Ch'oe Pu's Diary, 65.

30. E. Ramirez-Christensen, Heart's Flower: The Life and Poetry of Shinkei (Stanford, Calif.: Stanford Univ. Press, 1994), 20.

31. D. Keene, Yoshimasa and the Silver Pavilion: The Creation of the Soul of Japan (New York: Columbia Univ. Press, 2003), 70.

32. Keene, Yoshimasa, 5.

33. Ramirez-Christensen, Heart's Flower, 20-24.

34. D. Keene, ed., Travelers of a Hundred Ages (New York: Holt, 1989), 211.

35. Ramirez-Christensen, Heart's Flower, 20.

36. K. A. Grossberg, Japan's Renaissance: The Politics of the Muromachi Bakufu (Ithaca: Cornell Univ. Press, 2001).

37. Keene, Yoshimasa, 69.

38. Keene, Yoshimasa, 117.

39. Keene, Yoshimasa, 88.

40. Grossberg, Japan's Renaissance, 62.

41. Q. E. Phillips, The Practices of Painting in Japan, 1475-1500 (Stanford, Calif.: Stanford Univ. Press, 2000), 148.

42. Keene, Yoshimasa, 164.

43. Keene, Yoshimasa, 107.

44. Phillips, Practices of Painting, 3.

45. Ramirez-Christensen, Heart's Flower, 155.

46. Ramirez-Christensen, Heart's Flower, 152.

47. D. Carter, The Road to Komatsubara: A Classical Reading of the Renga Hyakuin (Cambridge, Mass.: Council on East Asian Studies, Harvard Univ., 1987), 117, 143.

Глава 9

"Море молока и масла"

Край Индийского океана

19 января: Нур ад-Дин Абд ар-Рахман Джами умирает в Герате.

Традиционная историография страдает от избытка "горячего воздуха" и недостатка "ветра". На протяжении всей эпохи парусных судов, то есть почти всего прошлого, от которого сохранились письменные источники, ветры и течения ограничивали возможности дальних коммуникаций и культурного обмена. Большинство потенциальных исследователей предпочли плыть против ветра, по-видимому, потому, что независимо от того, совершали ли они какие-либо открытия или нет, они хотели вернуться домой. Например, финикийцы и греки - жители восточной оконечности Средиземноморья - исследовали протяженность этого моря, двигаясь против господствующих ветров. В Тихом океане полинезийцы тем же способом колонизировали архипелаги Южных морей, от Фиджи до острова Пасхи.

Однако в целом стационарные ветровые системы препятствуют исследованиям. Там, где ветры постоянны, нет никакого стимула пытаться использовать их в качестве средств доступа к новым мирам. Либо они дуют в лицо, и в этом случае мореплаватели никогда не уйдут далеко под парусами, либо дуют в спину, и в этом случае они не позволят путешественникам вернуться домой. Напротив, муссонные системы, где преобладающие ветры носят сезонный характер, благоприятствуют дальним плаваниям и исследовательским путешествиям, поскольку мореплаватели знают, что ветер, как далеко бы он их ни занес, в конечном итоге сменит направление на противоположное и позволит им вернуться домой.

Меня удручает мысль о том, что мои собственные предки, жившие на родине моей семьи на северо-западе Испании, сотни, а может быть, и тысячи лет безучастно смотрели на Атлантику и никогда не выходили далеко в море - в лучшем случае занимались рыболовством и прибрежными каботажными перевозками. Но ветры приковали их к суше, как бабочек к витрине для коллекционирования. Они едва ли могли себе представить, каково это - ощущать ветер, из года в год дующий то в лицо, то в спину. Именно это и происходит на берегах морской Азии, где система муссонов является доминирующей характеристикой природной среды. Севернее экватора зимой преобладают северо-восточные ветры. Когда зима заканчивается, направление ветров меняется на противоположное. Большую часть остальной части года они устойчиво дуют с юга и запада, направляясь к азиатскому материку по мере того, как воздух прогревается и поднимается над континентом.

Планируя свои плавания с учетом предсказуемых изменений направления ветра, мореплаватели могли поднимать паруса, будучи уверенными в том, что найдут попутный ветер в море и попутный ветер для возвращения домой. Более того, в Индийском океане по сравнению с другими судоходными морями стабильность сезона муссонов давала дополнительное преимущество, способствуя быстрому плаванию в обоих направлениях. Судя по сохранившимся античным и средневековым источникам, плавание через Средиземное море с востока на запад против ветра занимало от пятидесяти до семидесяти дней. А при помощи муссонов корабль мог пересечь весь Индийский океан от Палембанга на Суматре до Персидского залива за меньшее время. Для того, чтобы добраться из Индии до любого из портов Персидского залива и обратно, достаточно было трех-четырех недель.

В 1417 г. персидский посол, направлявшийся в Индию, проделал этот путь еще быстрее. Абд ар-Раззак направлялся в южноиндийское королевство Виджаянагар. На его пути было слишком много враждебных государств, чтобы он мог добраться туда по суше. Его корабль отплыл поздно, в ужасающую, штормовую погоду в конце лета, когда палящий зной внутренних районов Азии со свирепой настойчивостью затягивает океанский воздух вглубь материка. Купцы, которые должны были сопровождать посла, отказались от путешествия, "в один голос заявив, что время навигации прошло и что каждый, кто выходит в море в это время года, сам несет ответственность за свою смерть". Испуг и морская болезнь лишили Абд ар-Раззака сил на три дня. "Мое сердце было разбито, как стекло, - жаловался он, - и душа моя устала от жизни". Но его страдания были вознаграждены. Его корабль достиг Каликута, знаменитого складочного центра перца на Малабарском побережье, всего через восемнадцать дней плавания из Ормуза.

Индийский океан таит в себе множество опасностей. В нем бушуют штормы, особенно в Аравийском море, Бенгальском заливе и в смертельно опасном поясе непогоды, который тянется через весь океан ниже десятого градуса южной широты. Древние сказания о Синдбаде полны историй о кораблекрушениях. Но предсказуемость ветра, который дул в сторону родных земель, делала этот регион самым благоприятным в мире для дальних плаваний на протяжении столетий - возможно, тысячелетий - до того, как началась непрерывная история пересечений Атлантики или Тихого океана. Муссоны предоставили свободу действий мореплавателям в Индийском океане и сделали морскую Азию родиной для самых богатых экономик мира и самых впечатляющих государств. Именно это манило европейцев - бедных соседей Азии - на восток, и именно поэтому Колумб и многие его предшественники, современники и преемники искали судоходный путь к тому, что они называли Индией.

В XV в. самым значительным фактором, повлиявшим на изменения в регионе, стал растущий глобальный спрос на пряности и ароматические вещества, особенно на перец, а следовательно, и их предложение. Никто так и не смог удовлетворительно объяснить причины такого роста. На рынке доминировал Китай, на долю которого приходилось более половины мирового потребления, но Европа, Персия и Османская империя потребляли все большие объемы специй. Рост населения также способствовал этому, но увеличение спроса на специи, похоже, значительно опережало его. Как мы видели в главе 1, идея о том, что повара использовали специи, чтобы замаскировать вкус испорченного мяса, является абсурдом. Продукты в средневековом мире были в целом гораздо более свежими, чем в современных урбанизированных и индустриальных обществах, и существовали надежные методы консервации того, что не употреблялось в свежем виде. Предполагалось, что причиной увеличения спроса на пряности было изменение вкуса, но доказательств этому нет: именно устойчивое пристрастие к острым вкусам, которое сейчас возрождается по мере глобализации мексиканской, индийской и сычуаньской кухни, сделало специи желанными. Бум на специи был частью недостаточно изученного улучшения экономических условий по всей Евразии. В частности, в Китае рост благосостояния сделал дорогие приправы более доступными, когда смута, которая привела к власти династию Мин, улеглась, и в империи наступил длительный период относительного мира и внутренней стабильности.

Одним из последствий этого стало расширение производства специй на новые области. Перец, традиционно выращивавшийся на Малабарском побережье Индии, и корица, которая когда-то в основном росла только на Шри-Ланке, распространились по всей Юго-Восточной Азии. В XV в. перец стал основным продуктом экспорта Малайи и Суматры. Камфара, сапановое и сандаловое дерево, бензоин и гвоздика вышли за пределы своих традиционных источников поставок. Тем не менее, в регионе сохранялась достаточная местная специализация, чтобы обеспечить огромные прибыли торговцам и грузоотправителям; и основные рынки сбыта за пределами Юго-Восточной Азии продолжали расти.

В тот короткий период в начале XV в., во время правления императора Юнлэ, когда китайские военно-морские флоты патрулировали Индийский океан, казалось, что Китай может попытаться силой установить контроль над торговлей и даже производством специй. Император продемонстрировал впечатляющую склонность к завоеваниям. Возможно, потому что он был узурпатором, которому нужно было доказать свое право на власть, он был готов заплатить почти любую цену за славу. С того момента, как он захватил трон в 1402 г., и до своей смерти двадцать два года спустя, он вел почти непрерывные войны на границах Китая, особенно на монгольском и аннамском фронтах. Он направил по меньшей мере семьдесят две миссии во все доступные страны за пределами границ Китая. Он отправил серебро сёгуну в Японию (у которого его и так было в избытке), а также статуи Будды и подарки в виде драгоценных камней и шелка в Тибет и Непал. Он обменивался брюзгливыми посольствами с мусульманскими властителями в Центральной Азии. Он рассылал инвеституру королям в Корее, Малакке, на Борнео, Сулу, Суматре и Цейлоне. Эти обширные контакты, вероятно, обходились гораздо дороже, чем стоимость тех подарков, которые китайцы называют "данью": живых окапи из Бенгалии, белых слонов из Камбоджи, лошадей и наложниц из Кореи, черепах и белых обезьян из Сиама, картин из Афганистана, серы, копий и самурайских доспехов из Японии. Но они представляли собой великолепные поводы для похвальбы, которые приносили Юнлэ престиж при его собственном дворе и, возможно, давали некоторое чувство безопасности.

Самые грандиозные и самые дорогие из миссий отправлялись морем. Между 1405 и 1433 гг. семь огромных экспедиций с развевающимися флагами под командованием адмирала Чжэн Хэ бороздили просторы Индийского океана. Как мы видели, масштабы его усилий были огромны, но их культурные последствия во многих отношениях были более значительными, чем их политическое влияние. Каждое плавание длилось в среднем два года. Китайские моряки посетили по меньшей мере тридцать две страны по всему океанскому побережью. Первые три путешествия, предпринятые между 1405 и 1411 гг., ограничились посещением только Малабарского побережья, основного источника мировых поставок перца, с рекогносцировочными плаваниями вдоль побережий Сиама, Малайи, Явы, Суматры и Шри-Ланки. В четвертом плавании, которое продолжалось с 1413 по 1415 год, корабли посетили Мальдивы, Ормуз и Джидду и взяли на борт послов из девятнадцати стран.

Когда флотилия вернулась домой, сенсацию вызвало не только прибытие послов, но и присутствие жирафа среди собранной Чжэн Хэ дани. Никто в Китае никогда не видел такого существа. Чжэн Хэ приобрел его в Бенгалии, куда жираф попал как диковинка для султанской коллекции в результате торговых связей через Индийский океан. Китайские придворные сразу определили, что это существо божественного происхождения. По словам очевидца, у него было "тело оленя, хвост быка и мясистый бескостный рог со светящимися пятнами, похожими на красный или пурпурный туман. Он ходит величаво и все его движения ритмичны". Увлеченный путаницей с мифическим цилинем или единорогом, тот же наблюдатель заявил: "Его гармоничный голос звучит как колокольчик или флейта".

Жираф принес с собой заверения в божественном благоволении. Шэнь Ду, художник, зарабатывавший на жизнь рисованием с натуры, написал стихи, описывающие прием жирафа при дворе:

"Все министры и народ собрались, чтобы увидеть его, и их радости не было предела. Я, твой слуга, слышал, что когда мудрец обладает добродетелью безграничного благоволения, способной озарить самые темные уголки, тогда появляется цилинь. Это доказывает, что добродетель Вашего Величества равна добродетели небес. Твои милосердные благословения распространились повсюду, так что его гармоничные испарения вополотились в цилине, чтобы даровать бесконечное благословение государству на протяжении многих лет"³.

Сопровождая возвращавшихся обратно на родину послов в пятом путешествии, которое длилось с 1416 по 1419 год, Чжэн Хэ собрал огромное количество экзотических животных для императорского зверинца: львов, леопардов, верблюдов, страусов, зебр, носорогов, антилоп и жирафов, а также таинственного зверя Туу-ю. На рисунках это последнее существо напоминало белого тигра с черными пятнами, а в письменных источниках описывается как "праведный зверь", который не наступал на растущую траву, был строгим вегетарианцем и появлялся "только при правителе, исполненном совершенной благожелательности и искренности". Было также много "редких птиц". В одной из надписей говорилось: "Все они вытягивали шеи и с удовольствием наблюдали за происходящим, притопывая ногами, испуганные и изумленные". Это было описание не птиц, а восторженных придворных. Действительно, Шэнь Ду казалось, что "все существа, приносящие удачу, прибывают сюда"⁴. В 1421 г. началось шестое путешествие, основной целью которого была разведка восточного побережья Африки; в ходе его китайский флот, среди прочих пунктов назначения, посетил Могадишо, Момбасу, Малинди, Занзибар и Килву. После некоторого перерыва, вызванного, вероятно, изменениями баланса сил между придворными фракциями после смерти императора Юнлэ в 1424 г., седьмое плавание, продолжавшееся с 1431 по 1433 год, возобновило контакты с арабскими и африканскими государствами, которые Чжэн Хэ уже посетил ⁵.

Результатом контактов, достигших ранее невообразимых масштабов, стало взаимное удивление. В предисловии к своей книге о плаваниях Ма Хуань, переводчик на борту флота Чжэн Хэ, вспоминал, что в юности, когда он размышлял о временах года, климате, пейзажах и народах далеких стран, он недоуменно задавался вопросом: "Как может быть, чтобы в мире было столько различий?"⁶ Его собственные путешествия с евнухом-адмиралом убедили его в том, что реальность еще более удивительна. Появление китайских джонок с грузом драгоценной экзотики в ближневосточных портах произвело сенсацию. Придворный египетский хронист описал волнение, вызванное известием о прибытии джонок в Аден и о намерении китайского флота достичь ближайшей разрешенной якорной стоянки у Мекки.

После этого таких плаваний больше не было. По крайней мере, частично контекст решения о прекращении миссий Чжэн Хэ понятен. Система экзаменов и постепенная ликвидация других форм набора на государственную службу имели серьезные последствия. Ученые и сановники, с их безразличием к экспансии и презрением к торговле вернули себе монополию на управление. В 1420-х и 1430-х гг. баланс сил при дворе сместился в пользу бюрократов, от буддистов, евнухов, мусульман и купцов, которые поддерживали Чжэн Хэ. Когда император Хунси взошел на трон в 1424 г., одним из первых его указов была отмена следующего плавания Чжэн Хэ. Он восстановил в должности конфуцианских чиновников, уволенных его предшественником, и ограничил власть других фракций. В 1429 г. бюджет на судостроение был урезан почти полностью. Сухопутные границы Китая становились все более уязвимыми по мере возрождения монгольского могущества. Китаю необходимо было отвернуться от моря и обратиться к отражению новой угрозы ⁷.

Последствия этого для мировой истории были весьма значительными. Зарубежная экспансия Китая ограничивалась неофициальной миграцией и, по большей части, тайной торговлей, которая практически не пользовалась поддержкой и защитой со стороны империи. Это не остановило китайскую колонизацию или торговлю. Напротив, Китай оставался самой динамичной торговой экономикой в мире и самым многочисленным источником зарубежных поселенцев. Официально из Китая за границу "не уплыло ни одной доски". На практике запреты имели лишь скромный эффект. Начиная с XV в., китайские колонисты в Юго-Восточной Азии вносили жизненно важный вклад в экономику каждого места, где они поселялись; их денежные переводы домой сыграли большую роль в обогащении Китая. Тоннаж судов, заходивших в китайские порты в тот же период, вероятно, равнялся или даже превышал тоннаж судов всего остального мира, вместе взятого. Но, за исключением островов, расположенных вблизи Китая, враждебное отношение государства к морской экспансии не ослабевало на протяжении всего существования империи. Китай так и не сформировал глобальной империи мирового масштаба, подобной тем, что создали прибрежные атлантические государства. Любой сторонний наблюдатель, оказавшийся в XV в. наверняка предсказал бы, что китайцы опередят все другие народы в открытии опоясывающих весь земной шар трансокеанских маршрутов и в установлении обширного морского империализма. Однако ничего подобного не произошло, и поле для того, чтобы проложить пути по всему миру, оставалось открытым для гораздо менее многообещающих исследователей из Европы.

Конечно, судьба мира не была определена одним решением, принятым в Китае. Отказ Китая от морского империализма вписывается в обширный контекст воздействий, которые помогают объяснить долгосрочные преимущества европейских народов атлантического побережья в глобальной "космической гонке". Эти воздействия можно классифицировать как частично природные и частично экономические. Ограниченность плаваний Чжэн Хэ является ключом к пониманию влияния окружающей среды, находящейся за пределами досягаемости муссонов. Из Индийского океана трудно выбраться. Даже корабли, которые благополучно преодолевают пояс штормов, направляясь в Атлантику вокруг южной Африки, должны огибать подветренные берега в районе нынешнего Квазулу-Натала, который в XVI и XVII вв. стал печально известным кладбищем кораблей, рискнувших войти в эти воды. Вероятно, именно здесь находилось место, обозначенное на картах, составленных во время путешествий Чжэн Хэ, как Ха-пуэр, дальше которого, согласно аннотациям, корабли не заходили из-за свирепости штормов. На своем восточном фланге морская Азия окружена японскими морями, в которых свирепствуют тайфуны, и просторами Тихого океана.

Чтобы отважиться на плавание в такие враждебные моря, мореплавателям Индийского океана потребовался бы серьезный стимул. Индийский океан был ареной такой интенсивной коммерческой деятельности и такого богатства, что коренным народам было бы бессмысленно искать рынки сбыта или поставщиков где-либо еще. Когда купцы из Северной или Центральной Азии, Европы или внутренних районов Африки добирались до океана, они приходили в качестве просителей, которых обычно презирали за их бедность, и сталкивались с множеством трудностей при продаже товаров, привезенных с родины.

Изоляция Китая от внешнего мира не была результатом какого-либо недостатка технологий или отсутствия любопытства. Китайские корабли вполне могли бы достичь Европы или Америки, если бы захотели. Более того, в Средние века китайские исследователи, вероятно, огибали мыс Доброй Надежды, периодически плывя с востока на запад. На китайской карте XIII в. Африка изображена примерно в ее истинных очертаниях. Венецианский картограф середины XV в. сообщал о том, что видел китайскую или, возможно, яванскую джонку у побережья Юго-Западной Африки ⁸. Но в реализации подобных инициатив не было никакого смысла: они вели в регионы, которые не производили ничего из того, что было нужно китайцам. Хотя доказательства того, что китайские корабли когда-либо пересекали Тихий океан и достигали Америки, в лучшем случае сомнительны, вполне возможно, что они это делали. В любом случае, повторюсь, было бы безумием совершать такие плавания или пытаться установить систематические трансокеанские контакты. Там не было людей, с которыми китайцы могли бы захотеть вести дела.

В меньшей, но все же достаточной степени те же соображения можно применить и к другим морским народам Индийского океана, Восточной и Юго-Восточной Азии. Арабы, купеческие общины суахили, персы, индейцы, яванцы и другие островные народы региона, а также японцы - все они обладали технологиями, необходимыми для исследования мира, но множество коммерческих возможностей в их родном океане поглощали всю их исследовательскую энергию. В действительности, их проблема заключалась, скорее всего, в нехватке судов по сравнению с масштабами спроса на межрегиональную торговлю. Вот почему в конечном итоге они в целом благожелательно встретили в XVI в. пришельцев из Европы, которые были грубыми, требовательными, варварскими и часто жестокими, но которые увеличивали объем морских перевозок и, следовательно, способствовали общему увеличению благосостояния. Таким образом, как это ни парадоксально, бедность была на руку европейцам, которые были вынуждены искать экономических возможностей в другом месте из-за их нехватки у себя дома.

Индийский океан отнюдь не был неизвестен европейцам. Широко распространенное мнение, что Васко да Гама был первым, кто проник вглубь Индийского океана, когда обогнул мыс Доброй Надежды в 1498 г., представляет собой грубое заблуждение. Итальянские купцы часто вели здесь свою торговлю в эпоху позднего средневековья. Обычно они путешествовали по Османской и Персидской империям, пользуясь редкими периодами затишья между войнами и вспышками религиозной вражды. Или, что случалось еще чаще, они предпринимали долгое и трудное путешествие вверх по Нилу из Александрии, а потом продолжали путь по суше с верблюжьим караваном от первого или второго порога до побережья Красного моря, где ожидали начала сезона муссонов, прежде чем отправиться в Аден или на Сокотру. Было нецелесообразно пытаться выйти к Красному морю дальше на север из-за огромных опасностей для навигации.

Большинство западных авантюристов, действовавших в Индийском океане, известны лишь по случайным упоминаниям в документах. Торговцы редко описывали свои впечатления. Тем не менее, сохранились два подробных описания от XV в.: первое принадлежит Николо Конти, который побывал на востоке, добравшись до Явы, и вернулся в Италию в 1444 г.; второе - его соотечественнику, флорентийцу Джироламо ди Санто-Стефано, совершившему столь же продолжительное путешествие с торговыми целями в 1490-х гг. Конти кое-что знал о Ближнем Востоке, поскольку занимался торговлей в Дамаске, и поэтому решил отправиться по суше через Персию к Персидскому заливу, где сел на корабль, направлявшийся в Камбей в Бенгальском заливе. Санто-Стефано воспользовался другим основным маршрутом. Вместе со своим деловым партнером Джироламо Адорно он поднялся вверх по Нилу и присоединился к каравану, направлявшемуся к Красному морю. Он пересек океан, отплыв из Массауа - порта, который в то время находился под контролем Эфиопии.

По возвращении Конти попросил у папы отпущения грехов за то, что отрекся от христианства в Каире, чтобы спасти жизни своей жены и детей, сопровождавших его в путешествии. В Риме он смог расширить знания географов о Востоке, добавив пояснения, почерпнутые из опыта, к имеющимся традициям, которые иногда основывались на малоизвестных текстах, дошедших от классической древности, а иногда - на сомнительных утверждениях путешественников и псевдопутешественников, таких как Марко Поло, которым ученые не хотели верить. Обмен географическими знаниями стал отличным способом проведения досуга для делегатов Флорентийского собора 1439 г. и пробудил большой интерес к новым открытиям: это был идеальный момент для обмена откровениями. Конти рассказал свою историю флорентийскому гуманисту, который отредактировал ее в духе нравоучительного рассказа о превратности судьбы.

Конвенция, воплощенная в работе Конти, заключалась в "непостоянстве фортуны". Когда Санто Стефано описывал свои впечатления от путешествия по Индийскому океану в 1499 г., он тоже уделил много места сетованиям на невезение и нравоучительным размышлениям о "гибельном путешествии", которое он пережил "за мои грехи". Если бы ему повезло, он мог бы удалиться на покой за счет богатств, которые ускользнули из его рук во время его карьеры купца в Индии, и избежал бы необходимости зависеть от милости покровителей - очевидный подтекст его произведения. "Но кто может бороться с судьбой?" - задал он риторический вопрос и закончил выражением "бесконечной благодарности Господу Богу нашему за то, что Он сохранил меня и проявил ко мне великое милосердие"⁹. Он и Адорно добрались на востоке до торгового центра на севере Суматры, где сели на корабль, направлявшийся в Пегу в Бирме, очевидно, с намерением заняться торговлей драгоценными камнями. Там было невыносимо медленно вести дела. На Суматре на обратном пути местный правитель конфисковал их груз, в том числе ценные рубины, которые они привезли из Бирмы. Адорно умер в 1496 г. "после пятидесяти пяти дней страданий" в Пегу, где "его тело было погребено в одной разрушенной церкви, которую никто не посещал"¹⁰.

На Мальдивах, пытаясь вернуться домой с тем небольшим состоянием, которое ему удалось выручить от своих приключений, Санто-Стефано шесть месяцев ждал, пока сменится сезон муссонов. Когда это наконец произошло, хлынул такой сильный дождь, что его беспалубный корабль затонул под его тяжестью, "и те, кто умел плавать, спаслись, а остальные утонули"¹¹. Продержавшись на плаву целый день благодаря обломкам, купец был спасен проходившим мимо кораблем. Ни один рассказ об океане не был бы полным без кораблекрушения и драматического спасения, но если Санто-Стефано и приукрасил правду, то ему, как и Конти, удалось донести много характерной информации о том, как жители Запада воспринимали Индийский океан и земли, расположенные по его берегам.

Вполне естественно, что, будучи торговцами, и Конти, и Санто-Стефано, куда бы они ни отправились, составляли списки всевозможных товаров и проявляли особый интерес к специям и ароматическим веществам. Санто-Стефано описал сушку зеленого перца в Каликуте, изобилие корицы на Шри-Ланке, доступность перца на Суматре, местонахождение сандалового дерева в Короманделе. Описание Конти производства ароматического масла из ягод корицы в Шри-Ланке отражает личные наблюдения (в то время как некоторые из его предполагаемых наблюдений, похоже, были почерпнуты из книг, которые он прочитал). Он рассказал о камфаре и дурианах ("вкус у них разный, как у сыра"¹²) на Суматре. Оба путешественника, как специалисты по драгоценным камням, всегда интересовались тем, где "растут" рубины, гранаты, гиацинты и кристаллы. Оба проявляли определенный интерес к информации военного значения. Санто-Стефано интересовался разведением слонов для военных нужд и подтвердил утверждение Конти о том, что в конюшнях правителя Пегу содержалось десять тысяч боевых слонов.

Это были трезвые наблюдения. Но авторы, похоже, увлекались, когда поддавались соблазну экзотики. Они наполняли свои рассказы описаниями невероятных чудес - лакомыми кусочками от путешественников, которые читатели в то время называли "мирабилиями". Никто не ожидал, что им поверят, но читатели требовали их. Вокруг Индийского океана Конти и Санто Стефано описывали перевернутый с ног на голову мир, в котором убийство считалось моральным деянием, змеи летали, монстры заманивали рыбу в ловушку, зажигая на берегу непреодолимые магнитные огни, а старатели использовали стервятников и орлов для добычи алмазов ¹³. Некоторые из этих сказок перекликаются с историями, содержавшимися в корпусе "Синдбада", и их следует рассматривать как свидетельство того, что авторы действительно знали Восток не понаслышке.

Склонность к сенсациям наиболее явно проявлялась в одержимости путешественников сексом. Санто-Стефано уделил много места многоженству и многомужеству. Он писал, что индийские мужчины "никогда не женятся на девственницах" и передают будущих супруг чужестранцам, чтобы те лишали их девственности "за пятнадцать или двадцать дней" до свадьбы. Конти скрупулезно перечислял гаремы великих правителей и восхвалял хладнокровие жен, которые совершали сати, бросаясь в погребальные костры своих умерших мужей. В Индии он обнаружил, что публичные дома настолько многочисленны и настолько привлекают "сладкими духами, мазями, уговорами, красотой и молодостью", что индийцы "очень склонны к распутству", тогда как мужская гомосексуальность, "будучи излишней, неизвестна"¹⁴. В Аве, в Бирме, женщины насмехались над Конти из-за его маленького пениса, и советовали ему следовать местному обычаю: вставлять под кожу до дюжины золотых, серебряных или латунных шариков размером с небольшой лесной орех "и с помощью этих шариков и увеличения члена женщины получают самое изысканное наслаждение". Конти отверг этот совет, поскольку "не хотел, чтобы его боль становилась источником удовольствия для других"¹⁵.

В целом, рассказы купцов рисовали картину изобильного и цивилизованного мира. По ту сторону Ганга, согласно переводу повествования Конти, сделанном в царствование Елизаветы I, люди "схожи с нами в обычаях, образу жизни и политике; ибо у них роскошные и опрятные дома, а вся их посуда и домашняя утварь вообще очень чиста: они почитают за честь, что живут как благородные люди, избегая всякой подлости и жестокости, будучи учтивыми людьми и богатыми торговцами"¹⁶. Но если чего-то и не хватало цивилизациям Востока, так это судов, подходящих для удовлетворения огромных потребностей их высокопродуктивной экономики и активной торговли. Санто-Стефано восхищался связанными веревками кораблями, которые перевозили его по Красному морю и через Индийский океан. Он обратил внимание на конструкцию переборок, разделяющих корпуса кораблей на водонепроницаемые отсеки. Но хотя эти корабли были хорошо спроектированы, хорошо построены и умело управлялись, их никогда не хватало для перевозки всех имеющихся грузов.

В результате в 1490-х гг. Индийский океан стоял на пороге нового будущего, в котором европейские захватчики могли бы воспользоваться своими преимуществами. Чтобы такое будущее наступило, европейцам нужно было проникнуть в океан на своих кораблях. Из-за нехватки товаров, которые можно было бы продать, им пришлось искать другие способы ведения дел; судоходство и грузоперевозки были их лучшими ресурсами. Без собственных кораблей такие купцы, как Конти и Санто-Стефано, были немногим лучше бродячих коробейников. Но регион Индийского океана был настолько богатым и продуктивным, с таким высоким спросом и таким обильным предложением, что на этот рынок могло выйти гораздо больше перевозчиков, чем их в то время существовало. Любой европеец, способный провести корабли в этот регион, мог сколотить целое состояние.

Был только один способ сделать это: обогнуть южную оконечность Африки. Но возможно ли было такое долгое и опасное путешествие? Могли ли корабли того времени выдержать такие нагрузки? Могли ли они взять с собой достаточно еды и воды? Более того, не было даже уверенности в том, что этот маршрут ведет к океану. Самым почитаемым географом той эпохи был Клавдий Птолемей, живший во II в. н.э. в Александрии. Его "География", которая стала любимой книгой по этой теме на Западе, когда текст стал широко доступен в начале XV в., обычно рассматривалась как означающая, что Индийский океан не имеет связи с другими морями и является замкнутым водным бассейном. На картах мира, составленных для иллюстрации его идей, - а в то время их было много, - океан изображался в виде огромного озера, отрезанного на юге длинной полосой суши, выступающей из юго-восточной Африки и изгибающейся по краям Восточной Азии. Легендарные богатства Индии и Островов пряностей были заключены в нем, как драгоценности в сейфе.

Хотя это было ошибочное мнение, оно было объяснимо. Купцы, действовавшие в Индийском океане, придерживались надежных маршрутов, обслуживаемых предсказуемыми муссонами, которые гарантировали им двустороннее сообщение между большинством торговых городов приморской Азии и Восточной Африки. Не было особых причин спускаться на десять градусов южнее, где море опоясывает пояс бурь, или рисковать совершать плавания вдоль побережья к югу от Мозамбика, где штормы обрушиваются на подветренные берега. В этом регионе не было ни потенциальных торговых партнеров, ни возможностей, ради которых стоило бы выдержать эти опасности. Изнутри муссонной системы пути входа и выхода казался фактически несудоходными.

Напротив, для тех, кто пытался приблизиться к Индийскому океану со стороны Атлантики, таких ограничений не существовало. В 1487 г. португальскому исследователю Бартоломеу Диашу удалось обогнуть мыс Бурь. Предполагается, что король Португалии переименовал его в мыс Доброй Надежды в явных пропагандистских целях. Но надежда была слабой, а штормы - сильными. За мысом Диаш обнаружил встречное течение и опасные подветренные берега. Путь в Индийский океан, казалось, по-прежнему был закрыт. Диаш также не продвинулся достаточно далеко, чтобы доказать, что океан не окружен сушей со всех сторон. Всё, что ему удалось доказать, - это то, что морское плавание к южной оконечности Африки было очень трудным: чтобы избежать неблагоприятного течения, идущего вдоль западноафриканского побережья, его последователям пришлось бы углубляться далеко на юг Атлантики - дальше от дома, дольше находиться в море, чем когда-либо бывали другие мореплаватели, - чтобы обнаружить западные ветры, которые помогли бы обогнуть мыс.

Поэтому, пока Диаш исследовал путь по морю, португальская корона отправила агентов по суше в Индийский океан традиционными маршрутами для сбора разведданных и, в частности, для решения вопроса о том, открыт ли океан с юга. Эту миссию возглавил Перо да Ковильян. Он был одним из многих неимущих, но талантливых дворян, неоднократно пересекавших границу между Португалией и Кастилией. Он провел несколько лет в Севилье, где служил у кастильского дворянина, графа (впоследствии герцога) Медина-Сидония. Вероятно, это было полезное ученичество. Граф был инвестором завоевания Канарских островов и ведущей фигурой в области промысла атлантического тунца и сахарной промышленности. Но когда в 1474 г. между двумя королевствами началась война, Ковильян вернулся в родную Португалию, чтобы служить своему королю. Задания неизвестного характера - возможно, шпионаж, возможно, дипломатические поручения - привели его ко дворам правителей Магриба, где он выучил арабский язык.

Примерно в то же время, когда Бартоломеу Диаш отплыл на поиски прохода в Индийский океан со стороны Атлантики, Ковильян со своим спутником Афонсу де Пайвой отправились вверх по Нилу и через Эфиопскую пустыню в порт Зейла на Красном море. Его поиски привели его на восток, в Каликут, а затем на юг, возможно, в Софалу на побережье Мозамбика - торговый центр, из которого восточноафриканское золото вывозилось через Индийский океан. К концу 1490 г. он вернулся в Каир, откуда отправил домой отчет о своих открытиях. Он не сохранился. Но этот отчет, безусловно, обобщил знания, почерпнутые на месте: Индийский океан действительно был открыт с юга. Затем Ковильян перешел к следующему аспекту миссии: установлению дипломатического контакта с двором правителя Эфиопии, который оставил португальского гостя у себя на службе. Ковильян все еще находился там, когда в 1520 г. в Эфиопию прибыло следующее португальское посольство.

Португальские политики считали, что эфиопский правитель играет важную роль в их планах по отправке кораблей в Индийский океан, потому что они знали, что его царство было христианским, и называли его "пресвитером Иоанном" - легендарным властителем, предположительно, обладавшим баснословным богатством, которого жители Запада искали с перерывами в течение трех с половиной столетий в надежде обрести союзника в борьбе с исламом. Ибо в период между уходом китайцев в 1430-х гг. и приходом европейцев в 1490-х гг. Индийский океан был мусульманским озером. Большинство государств, расположенных на его берегах, находились под правлением или доминированием мусульман и имели значительное, обычно преобладающее, мусульманское население. Мусульманские купцы - арабы, гуджаратцы, персы - вели большую часть торговли через океан, хотя индуистские, джайнские и буддийские купцы также имели большое значение. Новейшими навигационными инструкциями, на которые опирались лоцманы, были работы великого мусульманского океанографа Ахмада ибн Маджида, составившего свое описание восточноафриканского побережья на основе личных исследовательских экспедиций. Его авторитет вырос до такой степени, что моряки из Адена почитали его как святого и возносили ему молитвы за свою безопасность, когда спускали на воду свои лодки.

Были, конечно, регионы, недоступные для ислама. В некоторых кругах ислам был встречен скептически. Кабир из Бенареса был поэтом секуляристских наклонностей.

Чувствуя свою силу, ты обрезаешься -

Я не могу с этим согласиться, брат.

Если твой Бог одобрил обрезание,

почему ты не родился обрезанным?

Индусы оказались немногим лучше перед лицом скептицизма Кабира:

Если, надев нить, ты становишься брахманом,

Что надевает жена?... Индуисты, мусульмане, откуда они все взялись?¹⁷

Фанатизм оказался более эффективным средством ограничения распространения ислама, чем скептицизм. Индусы обычно упорно сопротивлялись прозелитизму мусульман. В южной Индии воинственное государство Виджаянагар заявило о своем неповиновении своим названием, которое означает "город победы". В 1443 г. он произвел впечатление на посетителя-мусульманина как "такой, что глаз не видел ничего подобного" в пределах шестидесятимильного кольца из семи стен. Раджи Виджаянагара называли себя "повелителями Восточного и Западного океанов". Согласно принципам правителя начала XVI в.,

"[король] должен улучшать гавани своей страны и таким образом поощрять ее торговлю, чтобы свободно завозить лошадей, слонов, драгоценные камни, сандаловое дерево, жемчуг и другие товары... Привлекайте к себе купцов из дальних стран, которые ввозят слонов и хороших лошадей, предоставляя им деревни и приличные жилища в городах, предоставляя им ежедневные аудиенции, даря подарки, и позволяя получать достойную прибыль. Тогда эти товары никогда не достанутся вашим врагам"¹⁸.

Однако на практике столица находилась настолько далеко от моря, насколько это было возможно, а отдаленные провинции было трудно контролировать. К 1485 г. мощь соседей Виджаянагара, казалось, не только остановила экспансию государства, но и поставила под угрозу само его существование. Поступление налогов из прибрежных торговых центров прекратилось по мере того, как границы отодвигались вглубь страны. Мусульманские военачальники узурпировали приграничные территории. Поэтому разочарованный генерал Салюва Нарасимха устроил путч и подготовил государство к войне. Облегчение было временным. После его смерти в 1491 г. возобновившаяся борьба за трон едва не уничтожила королевство, пока в 1492 г. другой амбициозный военачальник, Нараса Наяка, не пришел к власти, провозгласив себя королем. Благодаря этим сильным людям государство благополучно выжило и возобновило экспансию поколение спустя.

Джихад был одним из средств распространения и консолидации привлекательности ислама или, по крайней мере, мусульманской власти. Агрессивные султанаты оправдывали свои войны ссылками на религию. В 1470 г. о них сообщал русский купец Афанасий Никитин, с благоговением описывая их военную мощь и рассказывая о некоторых их набегах на индуистские земли. Его рассказ о том, что он назвал своими "греховными странствиями", искажен его отказом от своего торгового призвания (он настаивает на том, что индийский перец и ткани не имеют никакой ценности), а также ужасным чувством вины, охватившей его из-за компромиссов и уклонений от веры, на которые он был вынужден пойти, чтобы торговать и даже выжить во владениях правителей, гордившихся своим мусульманским фанатизмом. Он уверяет (слишком часто), что остался верен христианству, но его собственные свидетельства ясно показывают, что ему пришлось отречься от своей религии, по крайней мере внешне. Основная цель его книги, по-видимому, состояла в том, чтобы торжественно предостеречь единоверцев-христиан от торговли в Индии, где они подвергнут опасности свои души. После многих месяцев пребывания в царстве Бахманидов в Декане, Индия, он не смог вычислить дату Пасхи.

"У меня с собой ничего нет, никаких книг; те, что я привез из России, пропали, когда меня ограбили. И я забыл христианскую веру и христианские праздники и не знал ни Пасхи, ни Рождества... ибо я живу между двумя верами"¹⁹.

Никитин сообщал, что Бахманиды командовали миллионной армией, вооруженной огнестрельным оружием, в том числе тяжелыми пушками. Доспехи султана были сделаны из золота, инкрустированы сапфирами и бриллиантами. Его советников носили по улицам на золотых носилках. Его сопровождали сотни слонов в доспехах, каждый из которых нес бронированный хаудах, полный вооруженных воинов. Государство действительно находилось на пике своего могущества. При предприимчивом фаворите Махмуде Гаване в 1460-1470-х гг. власть султана усилилась за счет знати, а границы расширились за счет соседей. Но кампании как внутри султаната, так и за его пределами вызвали недовольство и истощили силы государства. В 1482 г. султан приказал убить министра якобы за то, что он "осмелился встать на нашем пути и попытался объединиться с нашими врагами"²⁰. Его господин вскоре последовал за ним в могилу, оставив трон двенадцатилетнему Шихабуддину Махмуду. Последовавшая за этим борьба за власть между министрами и военачальниками привела к массовым убийствам, спровоцировала народное восстание и позволила влиятельным лицам в провинциях узурпировать власть и, по сути, отделиться от султаната. К 1492 г. государство Бахманидов находилось на грани распада. В течение следующих нескольких лет Шихабуддин восстановил свою власть, одержав ряд побед над непокорными вассалами, но лишь временно приостановил распад.

Могущество мусульманского султаната Гуджарат достигло своего пика примерно в то же время. Махмуд-шах Бегарна (1469-1511) отвоевал Чампанер у его индуистских хозяев в 1484 г. и начал масштабную реконструкцию города, о чем до сих пор свидетельствуют роскошные руины дворцов, базаров, площадей, садов, мечетей, ирригационных резервуаров и декоративных прудов. Здесь располагались мастерские по производству тонкого шелка, тканей и оружия, а за городскими стенами было разрешено строить индуистские храмы. Самый могущественный подданный султана, Малик Аяз, прибыл в Гуджарат в 1480-х гг. как русский раб, прославившийся доблестью и меткой стрельбой из лука, в свите хозяина, который подарил его султану. Освобожденный за храбрость в бою - или, по другой версии, за то, что убил ястреба, испачкавшего своим пометом голову султана, - он получил звание капитана области, включавшей древнее портовое поселение, только что возродившееся, благодаря непосредственным предшественникам Малика, после того, как на протяжении столетий было скрыто зарослями джунглей. Он превратил Диу во впечатляюще укрепленный торговый центр и убедил грузоотправителей из Красного моря, Персидского залива, Малакки, Китая и Аравии использовать его в качестве ворот в северную Индию. Его образ жизни отражал ценность торговли. Когда он посещал султана, его караван состоял из девятисот лошадей. Он нанял тысячу водоносов и угощал своих гостей индийскими, персидскими и турецкими яствами, которые подавали на китайских фарфоровых блюдах.

Ни одно государство в Индии в то время не могло сравниться с Делийским султанатом, зародившимся в традициях многочисленных гегемоний, основанных в Индии вторгшимися династами; это был скорее рэкет, чем государство, господство, разделенное между членами хищнических кланов и этническими сородичами. Когда Бахлул, отец-основатель, прибыл из Афганистана, он написал на родину, рекламируя богатство Индии и призывая своих сородичей отказаться от своей родной бедности и последовать за ним. Они устремились туда, как показалось местным жителям, "как муравьи или саранча". Но размер и разнообразие его владений и возможностей вскоре заставили Бахлула привлечь на свою сторону все больше людей. У него на службе было двадцать тысяч монголов. По мере расширения границ становилось все более разумным и необходимым нанимать местных жителей - при условии, что они были мусульманами или станут ими в будущем.

Преемник Бахлула, Сикандар Лоди, взошедший на трон в 1492 г., перенял местные придворные ритуалы и "отдавал предпочтение аристократам и шейхам из Аравии, Персии и различных частей Индии"²¹. Дед Сикандара Лоди по материнской линии был простолюдином-ювелиром - позор, который едва не стоил ему трона. В вопросах манер и морали у него были высокие стандарты и строгие правила. Как и все мусульманские правители того времени, он нанимал летописцев, которые прославляли его так щедро, что подрывали всякое доверие, оправдывая, например, "заботой о его здоровье" пристрастие к выпивке этого якобы бескомпромиссного поборника шариата. Он, конечно, нарушал свои собственные правила, включая запрет на бритье. Он творил чудеса, повелевал джиннами и владел волшебной лампой, которая показывала ему, что происходит в далеких краях ²². Он выпорол знатных людей, которые, затеяв драку, сорвали игру в поло. Он отклонил эротические ухаживания чрезмерно восхищенного шейха, опалив себе бороду.

Его фанатизм вызывал отвращение даже у его собственных летописцев. Он разрушал индуистские храмы, крушил статуи, запрещал обряды. Когда шейх оспорил справедливость запрета на совершение священных для индусов омовений, султан в гневе поднял на него меч. Его призванием были завоевания: вот почему он называл себя Сикандаром - местной формой имени Александра Македонского. Он даже аннексировал такие отдаленные земли, как Бихар и Дхолпур. Но он оставил государство чрезмерно разросшимся и обедневшим. Он разбивал индуистских идолов на куски и отдавал их мясникам-мусульманам вместо гирь для взвешивания мяса. Он превращал храмы в мечети и медресе. Он сжег заживо индуистского святого за то, что тот сказал: "Ислам и индуистская дхарма одинаково приемлемы для Бога, если следовать им искренне и с чистым сердцем". Он часто сносил храмы и возводил на их месте мечети, о чем свидетельствует его поведение в Мандраиле, Утгире и Наваре. Он издал указы, подкрепленные угрозами смертной казни, запрещающие индуистский обычай мыться и бриться в ознаменование праздника летнего солнцестояния ²³.

Однако агрессия, вероятно, в меньшей степени способствовала распространению ислама, чем мирный прозелитизм: приобщение к мусульманской культуре посредством торговли и медленной, иногда неблагодарной работе миссионеров. На территориях, которые впоследствии стали Малайзией и Индонезией, как и в Африке, другой крупной арене исламской экспансии того времени, средством пропаганды был "джихад слов"²⁴.

Торговля способствовала перемещению живых примеров мусульманского рвения между городами и назначению мусульман начальниками портов, таможенниками и агентами деспотических монополистов. Торговые государства были разбросаны по побережью Суахили, но общепринятое представление о том, что там проживали народы, занимавшиеся океанским мореплаванием, неверно. На протяжении многих поколений суахили в ответ на расизм западных хозяев культивировали неафриканский образ жизни, подчеркивая свои культурные и торговые связи с Аравией и Индией. После обретения независимости некоторые из их внутренних соседей взяли реванш, относясь к ним как к колонистам, точно так же, как внутренние общины Либерии и Сьерра-Леоне относились к потомкам переселенцев из числа освобожденных рабов в Монровии и Фритауне как к чуждой и заслуженно отвергнутой элите. В Кении политики-демагоги угрожали изгнать суахили из страны, как если бы они были иностранными захватчиками. Тем не менее, язык суахили, хотя и содержит множество заимствованных арабских слов, очень похож на другие языки банту. Те, кто говорят на нем, пришли на побережье из глубины материка, возможно, тысячи лет назад, и сохранили связи с внутренними районами, которые никогда не нарушала их торговля с посетителями из Индийского океана.

Прибрежное расположение городов суахили создает обманчивое впечатление о том, почему море было так важно для них: они были так расположены из-за близости к пресной воде, сухопутным маршрутам, и источникам широко продаваемых кораллов, а также из-за доступа к океану. Представители элиты обычно выдавали своих дочерей замуж за деловых партнеров, а не за приезжих иностранцев. Лишь в немногих городах имелись хорошие якорные стоянки. Более половины из них имели плохие гавани или не имели их вовсе. Город Геди, занимавший площадь в восемнадцать акров, окруженный стенами высотой в десять футов и имевший дворец шириной более ста футов, находился в четырех милях от моря. Торговцы-суахили странствовали вдоль побережья и часто посещали внутренние районы, приобретая золото, древесину, мед, циветт, рога носорога и слоновую кость для продажи арабам, индийцам и гуджаратцам, которые переправляли их через океан. Они были классическими посредниками, которые, по-видимому, считали, что риски трансокеанской торговли не оправданы до тех пор, пока клиенты сами прибывают к их берегам.

Португальцы, побывавшие на побережье Восточной Африки в начале XVI в., заметили отношения любви и ненависти, которые связывали суахили с внутренними районами. С одной стороны, эти две зоны нуждались друг в друге для успешной торговли; с другой стороны, религиозная вражда между мусульманами и их соседями-язычниками подталкивала их к войне. По мнению Дуарте Барбозы, именно поэтому у прибрежных жителей были "города, обнесенные прочными стенами из камня и известкового раствора, поскольку они часто воевали с язычниками на материке"²⁵. Существовали и материальные причины конфликта. Суахили нуждались в плантациях, приобретаемых за счет жителей внутренних районов, для выращивания продуктов питания, а также в рабах для работы на них. Прибрежные и внутренние народы столь же часто совершали друг на друга набеги и требовали дань, сколь и вели регулярную торговлю. Когда в начале XVI в. сюда прибыли португальские наблюдатели, у них сложилось впечатление, что Момбаса, величайший из портовых городов суахили, жил в страхе перед своими соседями-мозунгулло, "дикарями", вооруженными отравленными стрелами, у которых не было "ни закона, ни короля, ни каких-либо других занятий, кроме воровства, грабежей и убийств"²⁶. Но ислам служил стандартным предлогом для военных действий, если не их истинной причиной. Эта религия прочно укоренилась среди городского населения суахили после почти полутысячелетия прозелитизма со стороны заезжих торговцев, а также суфиев и шейхов, которых они иногда перевозили на своих кораблях. К началу XIV в. приезжие мусульмане обычно восхваляли их ортодоксальность. Вероятно, только в XVI в., когда португальские пираты нарушили торговлю на побережье Суахили в Индийском океане, местный ислам начал отходить от основного течения.

Для некоторых городов океан имел решающее значение. Килва была одним из крупнейших торговых центров суахили, потому что муссоны делали ее доступной для трансокеанских торговцев в течение одного сезона. Хотя существовали и более южные порты, богатые золотом, такие как Софала, до них можно было добраться только после утомительного ожидания, обычно в Килве, смены ветра. Торговцы из Гуджарата, похоже, редко удосуживались совершать плавания дальше на юг, чем Момбаса или Малинди, куда торговцы привозили товары со всего побережья вплоть до Софалы. Гуджаратцы расплачивались за свои покупки прекрасными индийскими тканями из шелка и хлопка.

На противоположном берегу океана, в Юго-Восточной Азии, исламу было труднее проникнуть в аграрные государства, которые были мало заинтересованы в торговле на дальние расстояния. Кхмерское королевство на территории, которая впоследствии стала называться Индокитаем, представляло собой самостоятельное государственное образование, производившее достаточно риса, чтобы прокормить свое население. Его правители никогда не проявляли никакого интереса к установлению торговых отношений по собственной инициативе, хотя на рубеже веков они перенесли свою столицу на место нынешнего Пномпеня, очевидно, пытаясь усилить свой контроль над доходами от морской торговли. Вьетнам, географически и культурно близкий к Китаю, проводил политику, активно враждебную внешней торговле. Ле Тхань Тонг, правивший с 1460 по 1497 год, запретил оставлять земли необработанными, раздробил крупные поместья, колонизировал приграничные территории пленными и демобилизованными солдатами, а также предоставил налоговые льготы тем, кто прокладывал ирригационные каналы и выращивал тутовые деревья. Он почти удвоил размер своего королевства за счет завоеваний на юге, которые вышли за пределы Куинона. Он издал постановления, которые казались слишком совершенными, чтобы их можно было когда-либо применять на практике, в соответствии с которыми все его подданные были распределены в порядке ранга под властью назначенных королевской властью бюрократов. Он построил по стране литературные храмы, где начинающие мандарины могли изучать труды Конфуция и готовиться к экзаменам для поступления на государственную службу по китайскому образцу. Наделяя полномочиями конфуцианских бюрократов и насаждая строгий свод законов, вдохновленный Конфуцием, Ле старался сникать поддержку общественного мнения, представляя себя реинкарнацией героического предка.

Местным королям региона было что терять, если бы они приняли ислам: благоговейный трепет, внушаемый реинкарнацией, роль предшественника буддийского тысячелетия или воплощения индуистского божества, хранение реликвий, священных для индуистов и буддистов. Раматибоди II, например, взошел на трон Аюттайи - королевства, ставшего Сиамом, - в 1491 г., участвуя в испытаниях магической силы с соседними королями. Кхмерская королевская власть основывалась на представлении о том, что короли были Буддами или воплощениями Шивы. В регионе, где существовала божественная королевская власть и аграрные государства, исламу было трудно закрепиться: ни купцы, ни миссионеры не могли оказать большого влияния.

Малайский мир, примыкавший к Индокитаю и находившийся на побережье, был более доступным для ислама, поскольку там было много торговых государств и традиций мореплавания. Как заметил султан Малакки в 1468 г., "чтобы господствовать над океанскими просторами, люди должны заниматься торговлей, даже если их страны бесплодны"²⁷. Камоэнс, путешествовавший по Востоку и воспевавший его в стихах в конце XVI в., так описывал малайский мир:

А вот торговлей славная Малакка,

Куда купцы всегда спешат без страха.

И говорят, что волны океана

Суматру от Малакки отделили.

А ране, блеском злата осиянны,

Они друг с другом неразрывны были.

Когда-то Херсонесом богоданным

Их люди с любованьем окрестили,

Малакку мнили многие Офиром,

Что золотом манил к себе полмира ²⁸.

Мусульманские купцы часто посещали этот регион на протяжении веков, прежде чем местные жители приняли ислам. Некоторые из них образовали общины в портовых городах. За ними следовали миссионеры: ученые, ищущие покровительства, которые тем самым освобождали мусульман от обязанности обращать в свою веру; духовные борцы в поисках упражнений, стремящиеся бросить вызов местным шаманам в состязаниях, демонстрирующих аскетизм и сверхъестественную силу. В некоторых областях суфии внесли решающий вклад. Они были созвучны тому типу народного анимизма и пантеизма, для которого "Бог ближе, чем вены на шее"²⁹. В качестве миссионеров суфии были наиболее эффективными агентами. Как всегда бывает с историями об обращении в веру, трудно отличить рассказы о чудесах, придуманные задним числом, чтобы приукрасить события, от реальных свидетельств. Легенды об обращениях, придуманные суфиями, не заслуживают доверия, отчасти потому, что они часто искажаются в угоду более широких целей авторов, а отчасти потому, что они, как правило, формировались под влиянием традиционных топосов.

Священная автобиография, как и ожидалось, полна рассказов о детских набегах в сады и юношеских грешках, внезапно наступившей тьме и внезапно увиденном свете. Важнейшие вопросы касаются изменения религиозного самосознания целых обществ. Это еще недостаточно изученный процесс, в результате которого термин "ислам" становился частью коллективного самоназвания целых сообществ, охватывающего множество людей, у которых никогда не было опыта обращения в ислам или чего-либо подобного. В основе такого рода коллективных преобразований лежат дальнейшие, более отдаленные процессы, посредством которых ислам захватывает элиты или становится частью жизненного ландшафта конкретного общества или - если мне будет позволена другая метафора - нитью в ткани социальной идентичности. Для большинства населения общества, принимающего новую религию, это обычно предполагает пассивное принятие новых доктрин и религиозных обрядов без какой-либо активной приверженности.

Согласно традиции, первый правитель Юго-Восточной Азии, принявший ислам, в Пасаи на Суматре в конце XIII в., получил призыв к вере во сне. Затем он пригласил святого человека, чтобы тот завершил его обращение. В следующем столетии этому примеру последовали другие государства Суматры, а на материковой части Малайзии появились государства, возглавляемые мусульманами. В начале XV в. правитель Малакки принял ислам. С конца века количество обращений множилось, распространяясь благодаря династическим бракам или посредством процесса, подобного излучению, в ходе которого суфии распространялись из каждого последующего центра, в который они приходили. Малакка, похоже, предоставила "кадры" для обращения в ислам государств на Яве, которые, в свою очередь, примерно в начале нового века проделали ту же работу для Тернате на Молуккских островах, откуда миссионеры отправились на соседние острова. Правители провинций гарантировали поступление доходов султанским дворам в обмен на беспрепятственное осуществление власти. "Что касается нас, управляющих территорией, - сказал один знатный человек в малайской хронике, - то какое вам до этого дело?... Мы делаем то, что считаем нужным, потому что правителя не волнуют трудности, с которыми сталкиваемся мы, администраторы. Он принимает во внимание только те хорошие результаты, которых мы достигаем"³⁰.

Незадолго до своей смерти в 1478 г. суфийский проповедник Абу-аль-Мевахиб аль-Шадили обобщил то, что он назвал "принципами просветления" - "Каванин Хикам аль-Ишрак". Суфии, по его мнению, были элитой, а другие были "людьми отклонений и новаторства"³¹. Каждое из его изречений начиналось с текста из Корана. Мистический опыт был подобен воспоминанию. Чтобы "погрузиться в море единения" с Богом, мистик должен был отбросить все мысли о его свойствах, сконцентрироваться на его сущности, и "тогда расстояние, которое существует между ним и вами, исчезнет"³². Аль-Шадили призывал отказаться от интеллекта, рассудка, экспериментов и авторитета ³³. Потерять представление о Вселенной. Практиковать постоянное покаяние, поскольку "покаяние обычных людей - это преходящее настроение". Суфии смогли приблизиться к просветлению, потому что они осознали власть зла над собой и необходимости покаяться в нем. Автор цитировал как Евангелия, так и Коран ³⁴.

Аль-Шадили рекомендовал ночные бдения как средство отождествления с Богом. "Мысль о том, чтобы быть стражем Истины, пришла в сердце слуги, который был одинок среди людей". "В сердце и мыслях тоскующего человека промелькнул проблеск великолепия и красоты любимого человека, который превратил его в человека, околдованного колдовством вавилонян: все это произошло, когда его тоска и соловьиное пение радости вырвались на свободу". Автор часто прибегал к образам из мистического репертуара, общего для многих культур и опасного в исламе, - уподобляя переживание Бога физической любви, языческой магии и даже опьянению. Мистическое переживание охватило его в саду, когда зашелестели деревья:

Ветры единения с ними дули на рассвете,

С порывами тоски в сердце.

Ветвь любви взволновала меня радостью,

Когда плоды любви падали тут и там.

Солнца единения своими пронизывающими лучами

Пронзали пологи вуалей.

Чистая радость озарила нас, и так засиял

Сострадательный лик, рассеявший всякую вину ³⁵.

В то время как Колумб начинал подготовку к своему первому трансокеанскому путешествию, на территории современного Афганистана скончался один из величайших мистиков того времени. Нур ад-Дин Абд ар-Рахман Джами был непревзойденным поэтом - последним великим персидским поэтом, как говорят некоторые, и биографом длинного ряда суфиев. Он был одним из самых знаменитых интеллектуалов того времени, чья слава в Азии была шире и глубже, чем та, которой мог бы достичь в то время любой герой Возрождения в узких рамках христианского мира. Правители Османской империи и наследники монгольских ханов безуспешно соперничали за его услуги политического советника: он предпочитал заниматься искусством и медитацией. Некоторые из его работ были переведены на китайский язык и в течение следующих двухсот лет оказывали значительное влияние как на буддийский, так и на мусульманский мистицизм. Помимо рассказов о своих мистических переживаниях, он написал толкование мистических принципов, названное "Размышления" (Lawa'ih). Чувства затуманивали реальность. Личность отвлекала: "Попытайся скрыться, - рекомендовал он, - от собственного взгляда"³⁶. Обучение было ловушкой - суждение, которое поддержали бы многие францисканские мистики в Европе. "Как может любовь, - вопрошал он, - появиться на страницах ваших книг?"³⁷ Он согласился бы с большинством западных мистиков в другом вопросе: мистикам следует остерегаться потакания своим желаниям и превратить любовь в практику. Джами советовал: "Не считай Реальное чем-то отдельным от мира, ибо мир находится в Реальном, а Реальное в мире - это не что иное, как мир"³⁸. Однако его цели были потусторонними. Мир едва ли стоил того, чтобы о нем размышлять. Он отмахнулся от этого, пожав плечами - почти с ухмылкой - от скуки: "Я сыт по горло всякой красотой, которая не вечна"³⁹. Джами осознавал, что уничтожение означает затмение сознания: "Уничтожение уничтожения включено в уничтожение.... Если ты чувствуешь себя на волосок от гибели и говоришь о пути уничтожения, ты сбился с дороги"⁴⁰. Даже религия не имела значения для мистика, для которого "уничтожение - привычка, а нищета - правило". Когда вы достигаете единения с Богом, зачем общаться с муллами? Такая же мысль приходила в голову христианским мистикам.

Признанным шедевром Джами стала его последняя чрезвычайно длинная поэма "Юсуф и Зулайха" - жгучая история любви, воплощающая в себе учение, придуманное Джами, которое, формально не нарушая догматов ислама, является сугубо личным и допускает поразительные вольности по отношению к Корану. Он берет кораническую историю о Юсуфе - библейском Иосифе - и соблазнительнице, с которой он столкнулся, спасаясь от жестоких братьев, и превращает ее в трактат о любви как своего рода лестнице Вефиля - средстве восхождения к личному единению с Богом. Автор начинает с обращения к читателям, ищущим мистического опыта. "Уйди и познай любовь, - советует он. - А затем вернись и спроси меня". Любовный союз - это путь к единению с Богом, "оживляющим сердце и наполняющим душу восторгом". Зулайха впервые видит своего будущего возлюбленного в настолько ярком видении, что вожделение мешает ей полюбить его по-настоящему. Пока мир восхищается его великолепием и красотой, его жена терзается упреками и жаждет смерти. Если бы она постигла внутреннюю форму, вместо того чтобы обнимать тело, которое ее скрывает, она бы обнаружила, что супружеская любовь может быть средством восхождения к Богу.

Она начинает понимать мистические истины - возможности самореализации через погружение в любовь, но чувственность мешает ей. Джами говорит: "Пока любовь не достигла совершенства, единственной заботой влюбленных является удовлетворение желания... Они охотно колют возлюбленных сотней шипов". Зулайхе предстоит пройти через череду страшных очищений, которые подобны классическим стадиям мистического восхождения: отчаяние, отречение, слепота, забвение. Она терпит неоднократные отказы со стороны Юсуфа и теряет все, что когда-то имело для нее значение - свое богатство, красоту и зрение - прежде чем влюбленные смогут соединиться. Зулайха постигает мистическую истину:

В одиночестве, где обитало безымянное Существо,

И вся вселенная все еще дремала,

Сокрытая в эгоизме, Одно Существо было

Свободно от "Я" или "Ты" и удалено

От всей двойственности; Высшая Красота,

Проявленная только в себе

Своим собственным светом, но наделенная силой пленять

Души всех; сокрытая в Невидимом,

Чистая сущность, незапятнанная ничем дурным ⁴¹.

Плотская любовь разбивается, как глиняный идол. Настоящая красота Юсуфа вновь поражает его возлюбленную, словно свет, настолько ослепительный, что он, кажется, теряется в нем.

Из Вечной Красоты, возникшей

Из обителей чистоты, чтобы освещать

Миры и все души, обитающие в них.

Один луч упал из Него на вселенную

И на ангелов, и этот единственный луч

Ослепил ангелов, так что их чувства затуманились

Подобно вращающемуся небу. В различных формах

Каждое зеркало отражало это, и повсюду

Ему воспевали хвалу с новой гармонией.

Херувимы, восхищенные, искали песни

Восхваления. Духи, исследующие глубины

бескрайних морей, в которых плавают небеса

Подобно маленькой лодке, в унисон восклицали:

"Хвала Господу всей вселенной!"⁴²

Я подозреваю, что в наши дни большинству людей будет трудно воспринимать мистицизм как нечто современное. Он был, по крайней мере, вратами в один из величайших особняков современности: обостренное чувство собственного достоинства - индивидуализм, иногда граничащий с нарциссизмом или эгоизмом, который отодвигает общество на второй план в наших приоритетах. Без роста индивидуализма было бы трудно представить мир, организованный экономически в соответствии с "осознанными личными интересами" или политически по принципу "один человек - один голос". Современные романы о самопознании, современная психология, ценности, связанные с личным благополучием, экзистенциальная тревога и зацикленность на себе - все это было бы немыслимо для "моего поколения". Освобождение от самоотречения должно было начаться - или, по крайней мере, иметь одну из отправных точек - в религиозном мышлении, потому что благочестивые институты в средние века были главными препятствиями на пути самореализации. Бдительность прихожан обуздывала желание. Коллективное стремление к спасению ослабляло силу отдельной личности. Авторитет религиозных условностей преобладал над индивидуальными суждениями. Мистицизм был способом преодолеть эти ограничения. Для верующих, имеющих прямую связь с Богом, официальная религия не нужна. Таким образом, суфии, католические и православные мистики и протестантские реформаторы - все они были в некотором смысле вовлечены в один и тот же проект: активизировать синапсы, которые связывали их с божественной энергией; освободить себя для принятия собственных решений; поставить духовенство на должное место. Какой бы ни была современность, ее частью является высокая оценка личности. Роль мистиков в создании современности часто упускается из виду, но, научив нас осознавать свою индивидуальность, они помогли нам стать современными.

Примечания

1. R. H. Major, ed., India in the Fifteenth Century (London: The Hakluyt Society, 1857), 7-13.

2. S.-S. H. Tsai, Perpetual Happiness: The Ming Emperor Yongle (Seattle: Univ. of Washington Press, 2001), 178-208.

3. J. Duyvendak, "Chinese Maritime Expeditions," 399-412; T. Filesi and D. Morison, eds., China and Africa in the Middle Ages (London: Frank Cass, 1972), 57-61.

4. Duyvendak, "Chinese Maritime Expeditions," 399-406.

5. L. Levathes, When China Ruled the Seas (New York: Scribner, 1994).

6. Ma Huan, The Overall Survey of the Ocean's Shores, ed. J. R.V. Mills (Cambridge: The Hakluyt Society, 1970), 69, 70, 179.

7. E. L. Dreyer, Early Ming China (Stanford, Calif.: Stanford Univ. Press, 1982), 120.

8. Kuei-Sheng Chang, "The Ming Maritime Enterprise and China's Knowledge of Africa Prior to the Age of Great Discoveries," Terra Incognita 3 (1971): 33-44.

9. Major, India, 10.

10. Major, India, 6.

11. Major, India, 8.

12. Major, India, 9.

13. Major, India, 30.

14. Major, India, 23.

15. Major, India, 11.

16. N. M. Penzer, ed., The Most Noble and Famous Travels (London: The Argonaut Press, 1929), 169.

17. C. E. B. Asher and C. Talbot, India Before Europe (New York: Cambridge Univ. Press, 2006), 107.

18. Asher and Talbot, India Before Europe, 77.

19. Major, India, 18.

20. H. Khan Sherwani, The Bahmanis of the Deccan (New Delhi: Munshiram Manoharlal, 1985), 238.

21. A. Wink, Al-Hind: The Making of the Indo-Islamic Worlds, vol. 3 (Leiden: Brill Academic Publishers, 2004), 136.

22. A. Halim, History of the Lodi Sultans of Delhi and Agra (Delhi: Idarah-I-Adabiyat-I-Delli, 1974), 108-13.

23. См., однако, K. S. Lal, Twilight of the Sultanate (Delhi: Munshiram Manoharlal Publishers, 1963), 191-94.

24. M. N. Pearson, "The East African Coast in 1498: A Synchronic Study," in Vasco da Gama and the Linking of Europe and Asia, ed. A. Disney and E. Booth (Delhi: Oxford Univ. Press, 2000), 116-30.

25. M. L. Dames, ed., The Book of Duarte Barbosa, 2 vols. (London: The Hakluyt Society, 1918, 1921), vol. 1, 29.

26. Pearson, "East African Coast," 119.

27. N. Tarling, ed., The Cambridge History of Southeast Asia, vol. 1 (Cambridge; New York: Cambridge Univ. Press, 1992), 483.

28. The Lusiads in Sri Richard Fanshawe's Translation, ed. G. Bullough (London: Centaur, 1963), 329.

29. R. Winstedt, The Malays: A Cultural History (London: Routledge, 1958), 33-44.

30. Tarling, Cambridge History of Southeast Asia, 409.

31. E. J. Jurji, Illumination in Islamic Mysticism (Princeton: Princeton Univ. Press, 1938), 37.

32. Jurji, Illumination, 30.

33. Jurji, Illumination, 33.

34. Jurji, Illumination, 110.

35. Jurji, Illumination, 63.

36. W. C. Chittick, trans., "Gleams," in Chinese Gleams of Sufi Light, by S. Murata (Albany: SUNY Press, 2000), 144.

37. Chittick, "Gleams," 192.

38. Chittick, "Gleams," 180.

39. Chittick, "Gleams," 140.

40. Chittick, "Gleams," 148.

41. Joseph and Zuleika by Jami, ed. C. F. Horne (Ames, Iowa: Lipscombe, 1917), 17.

42. Joseph and Zuleika, 18-19.

Глава 10

"Четвертый мир"

Коренные народы Атлантики и Америки

6 марта: Молодой Монтесума празднует тлакаксипехуалицтли, праздник весеннего плодородия, и становится свидетелем принесения в жертву пленников - их сердца вырывают из груди, а тела сбрасывают с высоких ступеней храма.

В 1493 г., когда Колумб вернулся из своего первого путешествия, никто, и меньше всего сам путешественник, не знал, где он побывал. В имеющейся картине планеты Земля представляла собой остров, разделенный на три континента: Европу, Азию и Африку. Большинству европейских ученых было трудно поверить в существование того, что они называли "четвертой частью мира". (Некоторые индейские народы по совпадению называли землю, по которой они ступали, "четвертым миром", чтобы отличить ее от небес, вод и подземной тьмы.) Географы-гуманисты, знавшие предположения древних писателей о том, что континент "антиподов" ждал своего открытия, на ощупь пришли к правильному выводу об открытии Колумба. Другие предположили - и это более соответствовало доказательствам, - что он просто наткнулся на "еще один Канарский остров": еще одну часть архипелага, который испанские конкистадоры уже пытались включить в состав владений кастильской короны. Это была простительная ошибка: новые земли, открытые Колумбом, находились на той же широте, что и Канарские острова. Их обитатели, по словам самого Колумба, были "похожи на жителей Канарских островов" цветом кожи и культурой. Несмотря на настойчивые поиски Колумбом ценных товаров для торговли, даже первооткрывателю казалось, что новые земли более пригодны в качестве источника рабов и мест для выращивания сахарного тростника - точно так же, как Канарские острова.

Завоевание Канарских островов было жизненно важной частью истории Колумба. Архипелаг был лабораторией завоеваний в Америке: атлантическая граница, населенная непонятными в культурном отношении людьми, которые европейским наблюдателям казались "дикарями"; новая окружающая среда, трудно адаптируемая к европейскому образу жизни; земля, которую можно было засеять новыми культурами, эксплуатировать с помощью новой, плантационной экономики, заселить колонистами и вовлечь в новые, расширяющиеся модели торговли.

На Канарских островах завоевание Атлантического мира уже шло полным ходом, когда Колумб отправился в плавание. Ядро финансового круга, оплатившего его первое трансатлантическое путешествие, сформировалось, когда консорциум севильских банкиров и чиновников королевского казначейства объединился, чтобы покрыть расходы на завоевание Гран-Канарии в 1478-1483 гг. Отправным пунктом экспедиции Колумба был самый западный порт архипелага Сан-Себастьян-де-ла-Гомера, который стал полностью безопасным только после того, как испанская армия подавила последние очаги сопротивления туземцев на этом острове в 1489 г. Испанцы не считали завоевание наиболее упорно сопротивлявшихся островов завершенным до 1496 г.

Туземцы - все они исчезли в колониальную эпоху из-за завоеваний, порабощения, болезней и ассимиляции - были одними из последних потомков доберберских жителей Северной Африки. Чтобы получить представление об их образе жизни, ближайшим сохранившимся аналогом являются имрагуэны и зенага - бедные, маргинальные рыбацкие племена, обосновавшиеся на прибрежной полосе современной Сахары и выживающие только за счет того, что занимают территории, которые никому больше не нужны. Помимо преимуществ изоляции, до прибытия европейцев островитяне пользовались смешанной экономикой, основанной на скотоводстве и дополненном выращиванием злаков на небольших участках, из которых они делали гофио - хлопья из измельченного поджаренного зерна, смешанного с молоком, бульоном или водой, которые до сих пор едят повсюду на островах, но, насколько мне известно, больше нигде не ценят. Они превратили изоляцию в добродетель, отказавшись от судоходства и практически не поддерживая сообщения между островами, даже когда одни находились в пределах видимости других - совсем как древние жители Тасмании, островов Чатем или Пасхи, которые сами обрекли себя на изоляцию. Они отказались от технологий, которые позволили им переселиться на архипелаг, словно сознательно хотели отстраниться от мира и стать пережитком ушедшей эпохи. Однако изоляция от остального мира имеет и свои недостатки. Контакт с другими культурами стимулирует то, что мы называем развитием, тогда как изоляция ведет к застою. Материальная культура канарцев была примитивной. Они жили в пещерах или грубо построенных хижинах. Когда им пришлось противостоять европейским захватчикам, они были вооружены только палками и камнями.

Ожесточенность и длительный успех их сопротивления опровергают представление о том, что передовые европейские технологии гарантировали быстрый успех в борьбе с "первобытными людьми" и "дикарями". Начиная с 1330-х годов амбициозные европейские государства и предприимчивые европейцы периодически отправляли экспедиции или отправлялись сами в плавания к Канарскому архипелагу. Они опустошили некоторые острова, обратив в рабство пленников, но не смогли обосноваться на них надолго до тех пор, пока в начале XV в. авантюристы из Нормандии не приложили систематические усилия, чтобы установить контроль над беднейшими и наименее населенными островами Лансароте, Фуэртевентура и Йерро. Завоеватели основали ненадежные, но прочные колонии, которые после некоторых колебаний между коронами Франции, Португалии и Арагона в конечном итоге присягнули на верность Кастилии.

После этого процесс завоевания снова застопорился. Остальные острова отразили множество экспедиций из Португалии и Кастилии. В середине XV в. семья Пераса - мелкие дворяне из Севильи, получившие власть над некоторыми островами и претендовавшие на право завоевания остальных - обосновались на Гомере, где они построили форт и взимали дань с туземцев, не привлекая туда европейских колонистов. Неоднократные восстания достигли кульминации в 1488 г., когда туземцы казнили действующего сеньора Эрнана Перасу, и испанской короне пришлось направить войска для восстановления порядка. В отместку повстанцы были массово казнены или обращены в рабство с сомнительным юридическим обоснованием как "восставшие против своего естественного господина". Испанцы разместили на острове постоянный гарнизон. Тем временем обращение с туземцами затронуло чувствительную совесть кастильцев. Монархи поручили юристам и теологам разобраться в этом деле. В ходе расследования было рекомендовано освободить рабов, и многие из них в конечном итоге вернулись на архипелаг, чтобы помочь колонизировать другие острова. Однако их родная земля теперь созрела для преобразований. В течение следующего десятилетия европейские инвесторы переключились на производство сахара.

Фердинанд и Изабелла, которые еще не были готовы к изнурительным усилиям по завоеванию Гранады, считали вмешательство целесообразным, поскольку соперничество Кастилии с Португалией подчеркивало важность Канарских островов. Кастильские захватчики в африканской Атлантике уже давно вызывали недовольство португальцев, но война 1474-1479 гг., в которой Афонсу V Португальский бросил вызов Фердинанду и Изабелле за кастильский трон, подстегнула активность кастильцев. Монархи охотно выдавали лицензии на пиратские рейсы или перевозку контрабанды. Генуэзские купеческие дома, имевшие филиалы в Севилье и Кадисе и присматривавшиеся к потенциальному сахарному бизнесу, были заинтересованы в инвестировании в эти предприятия. Основные военные действия развернулись на суше, в северной Кастилии, но им сопутствовала "малая война" на море на широте Канарских островов. Кастильские каперы нарушили монополию Португалии на торговлю и вывоз рабов на побережье Гвинеи. Нападения португальцев угрожали кастильским аванпостам на Канарских островах. Стала очевидной ценность непокоренных островов архипелага - Гран-Канарии, Тенерифе и Ла-Пальмы, которые были крупнейшими и наиболее перспективными в экономическом отношении. Когда в 1478 г. Фердинанд и Изабелла послали войска для возобновления завоевания, португальская экспедиция на семи каравеллах уже была в пути. Кастильская интервенция была превентивным ударом.

На решение королевской четы повлияли и другие, более долгосрочные причины. Во-первых, у испанских монархов были и другие соперники, помимо португальцев. Сеньориальное владение Пераса перешло в результате брака к Диего де Эррере, мелкому севильскому дворянину с амбициями конкистадора. Его заявление о том, что он сделал своими вассалами девять местных "королей" или вождей на Тенерифе и двух на Гран-Канарии, было, мягко говоря, преувеличением. Он совершал набеги на острова в надежде получить дань путем устрашения и пытался, как предыдущие потенциальные конкистадоры, добиться господства над ними, возводя башни для устрашения. Однако такие большие, густонаселенные и неукротимые острова не могли быть завоеваны частными силами провинциального идальго. Эффективное завоевание и систематическая эксплуатация требовали значительной концентрации ресурсов и крупных инвестиций. Все это было более доступно при королевском дворе.

Даже если бы Эррера смог завершить завоевание, со стороны монархов было бы неразумно позволить ему это сделать. Он не гнушался интриг с португальцами и был типичным воинственным паладином, чья власть в периферийных регионах задевала интересы короны. Почти с тех пор, как первые завоеватели захватили власть на Канарских островах, сеньоры и короли спорили о пределах королевской власти на архипелаге. Воспользовавшись местным восстанием против сеньориальной власти в 1475-1476 гг. - одним из целого ряда таких восстаний - Фердинанд и Изабелла решили укрепить свой сюзеренитет и, в частности, самый важный его элемент: право быть высшей апелляционной инстанцией во всех колониях архипелага. В ноябре 1476 г. они начали расследование правовой основы владения Канарскими островами. Результаты были закреплены в соглашении между сеньором и сюзереном, заключенном в октябре 1477 г.: права Эрреры были неоспоримы, за исключением высшей власти короны; но "по определенным справедливым и разумным причинам", которые так и не были указаны, право завоевания должно вернуться к Фердинанду и Изабелле.

Помимо политических причин для вмешательства в дела островов, существовали и экономические мотивы. Как часто случалось в истории европейского вмешательства на атлантическое побережье Африки, стимулом послужило золото. По словам известного летописца, король Фердинанд интересовался Канарскими островами, потому что хотел установить связь с "рудниками Эфиопии"¹ - общим названием Африки в то время. Португальцы отказали ему в доступе к новым источникам золота в нижней части Африканского выступа, где в 1482 г. была основана торговая фактория Сан-Жоржи-да-Мина. Их отказ, должно быть, стимулировал поиск альтернативных источников и помогает объяснить тот акцент, который Колумб в своих дневниках делал на потребности в золоте. Между тем, из-за роста спроса на сахар и красители в Европе Канарские острова стоило завоевать ради них самих: красители были одними из природных продуктов архипелага, а производство сахара стало расширяющейся отраслью промышленности, введенной европейскими колонистам.

Под эгидой короля завоевание продвигалось почти так же тяжело, как и под эгидой Диего де Эрреры. Отчасти в этом было виновато сопротивление туземцев. Финансов и людских ресурсов постоянно не хватало. Один из хронистов Фердинанда и Изабеллы едва мог заставить себя упомянуть о кампаниях на Канарских островах, не пожаловавшись на расходы. Хотя цели монархов, присвоивших себе право завоевания, включали в себя желание исключить частную власть на островах и сохранить их в "общественном" владении, им постепенно пришлось позволить сыграть свою роль так называемому "государственно-частному партнерству". Раньше монархи финансировали войну, продавая индульгенции - документы, которые епископы выдавали кающимся, освобождая их от наказания за грехи, совершенные в этом мире. Фердинанд и Изабелла заявили о своем праве продавать их, чтобы оплачивать войны с нехристианскими врагами, и воспользовались этим правом. Но по мере того, как война затягивалась, а доходы падали, они вынуждали потенциальных завоевателей изыскивать собственные средства. Все чаще вместо жалования конкистадоры получали в залог завоеванные земли. Вместо того чтобы реинвестировать королевскую долю добычи в дальнейшие кампании, монархи раздавали еще не захваченную добычу завоевателям, которые могли получить финансирование в другом месте. К концу этого процесса завоевания Ла-Пальмы и Тенерифе финансировались специальными компаниями, причем завоеватели и их покровители делили вырученные средства.

Острова - как заметил королевский секретарь о Гран-Канарии - могли бы оказаться неодолимыми, если бы испанцы не смогли воспользоваться внутренними разногласиями. В течение первых трех лет завоевания Гран-Канарии кастильцы, испытывая нехватку людей и нерегулярное снабжение продовольствием, довольствовались набегами на деревни туземцев. Служа за жалование и, следовательно, не имея особого стимула к приобретению территорий, новобранцы из отрядов городского ополчения не трогали горные укрепления, которые обычно служили канарцам опорными пунктами для обороны. Скорее, они сосредоточились на равнинах и холмах, где можно было найти пищу, а не сражаться - на равнинах, где туземцы выращивали злаки, и на склонах холмов, на которых они пасли своих коз. Это была стратегия простого выживания, а не победы. В перерывах между набегами захватчики оставались в своем укреплении в Лас-Пальмасе, где бездействие приводило к восстанию.

Прибытие Педро де Веры на пост военного губернатора в 1480 г. положило начало более целенаправленной стратегии. Он организовал десантные операции на труднодоступном западном побережье. Он воздвиг новое укрепление - открыл второй фронт - в стратегически важном месте Агаэте на северо-западе. Его первая крупная победа стала результатом просчета местных вождей, которые двинули свои войска на равнину Тамарасейт недалеко от Лас-Пальмаса, чтобы начать регулярное сражение, которое привело к катастрофическим результатам. Если верить хронисту, описавшему эту битву, Педро де Вера собственноручно убил одного из своих главных противников, что подозрительно похоже на рыцарскую или гомеровскую схватку. В конце 1480 или начале 1481 г., когда туземцы прекратили боевые действия, чтобы посеять зерновые, перемирие было отпраздновано массовым крещением, в котором, по-видимому, многие туземцы добровольно приняли участие, не обязательно понимая значения таинства.

Тем не менее, некоторые туземцы явно считали эту церемонию началом нового этапа в их отношениях с испанцами. Группа вождей или знатных людей прибыла ко двору Фердинанда и Изабеллы в мае 1481 г. Монархи своевременно проявили христианское милосердие. Они вручили посетителям привилегированную грамоту, в которой говорилось, что они берут жителей Гран-Канарии "под нашу защиту и королевское покровительство, как христиан, которыми они являются", обещая им свободу от порабощения и гарантируя их право передвигаться и торговать в кастильских владениях на равных правах с подданными Кастилии по происхождению. С этого момента среди туземцев возросли преданность монархам и приверженность христианству.

В следующих кампаниях Педро де Вера смог сыграть на соперничестве между различными группировками островитян. В 1482 г. пленение и обращение в христианство одного из самых важных вождей, известного по традиции как Тенесор Семидан, но более известного по своему крестильному имени как дон Фернандо Гуанартеме, неизмеримо укрепило позиции де Веры, поскольку дон Фернандо смог склонить к подчинению многих своих соотечественников, особенно в территориальном центре его власти на севере острова.

Однако победа все еще оставалась недостижимой. Разочарованный недоступностью повстанцев, державшихся в центральных горах, за опасными козьими тропами и крутыми ущельями, Педро де Вера обратился к политике террора и выжженной земли. Ни в чем не повинных туземцев сжигали заживо в отместку за гибель испанских солдат. Испанцы захватывали припасы и скот, чтобы лишить их врага. Постепенно, под давлением такой тактики или под влиянием убеждений дона Фернандо, туземцы сдались. Некоторые потеряли всякую надежду и закончили свою борьбу ритуальным самоубийством, бросившись в пропасть со страшной высоты.

Оставшиеся в живых продолжали сопротивление с оправданной уверенностью, поскольку они все еще могли выигрывать сражения. Зимой 1483 г., укрывшись в отдаленном ущелье, они уничтожили отряд баскских наемников, применив свою обычную тактику: обрушили лавину камней, чтобы похоронить под ними вражескую колонну. Де Вера косвенно признал, что сила не сможет одолеть их на выбранной ими территории. Он отступил в Лас-Пальмас и предложил своим противникам заключить мир на почетных условиях. В то время как горстка непокорных аборигенов продолжала бродить по вершинам гор, к лету 1483 г. почти на всем острове воцарился мир. Ла-Пальма тем временем имела репутацию непобедимой, несмотря на то, что остров был разделен между несколькими группами враждующих между собой туземцев. Испанцы обычно называли их "бандами" и выделяли двенадцать из них. Разнообразный рельеф острова, с его микроклиматическими зонами, обеспечивал наличие достаточного количества ресурсов для всех, а также большого количества ландшафтов, которые были практически неуязвимы для захватчиков. Местные жители, независимо от их материальных различий, вели одинаковый образ жизни, сочетая разведение коз с выращиванием того, что испанцы называли пшеницей для приготовления гофио. Пирамидами из камней были отмечены их священные места, где они оставляли мясные подношения и собирались для спортивных состязаний, особенно для борьбы в формальном, почти балетном стиле, все еще популярном на Канарских островах. Они избавлялись от безнадежно больных или тех, кто умирал от старости, с помощью того, что мы сейчас назвали бы ассистированным самоубийством, укладывая жертв на козью шкуру, чтобы те ожидали смерти у входа в пещеру, и оставляя рядом с ними флягу с молоком, скорее для утешения, чем для пропитания.

В 1402 г. нормандские авантюристы попытались покорить остров, но потерпели неудачу. Генрих Мореплаватель предпринимал неоднократные экспедиции. Все они заканчивались неудачей. В середине XV в. семья Пераса предприняла самые упорные усилия из всех. Туземцы разгромили их войска и убили Гильена Перасу, молодого наследника, на которого семья возлагала надежды в следующем поколении. Этот инцидент вдохновил на создание баллады, изобилующей рыцарскими образами, которые маскируют убогую реальность войн Пераса:

Плачьте, дамы, плачьте, если Бог даст вам благодать,

По Гильену Перасе, павшему в этом месте.

Цветок, теперь увядший, расцвел прямо перед его лицом.

Гильен Пераса, дитя случая,

Где твой щит и где твое копье?

Все разрушено взглядом Фортуны ².

Ла-Пальма оставалась неодолимой, пока не вмешалась женщина. Существует так много историй о женщинах, которые сыграли важную роль в завоеваниях, что возникает соблазн рассматривать их все как примеры традиции, искажающей истину. Но роль Франциски Газмиры в завоевании Ла-Пальмы оставила след как в архивах, так и в романтических преданиях. В 1491 г., когда Фердинанд и Изабелла осаждали Гранаду, они получили известие о том, как губернатор и духовенство Гран-Канарии поручили набожной рабыне-туземке, родившейся на Ла-Пальме, вернуться на остров с евангелизационой миссией, "чтобы поговорить с вождями и главами общин указанного острова, потому что они прислали послание о своем желании стать христианами и подчиниться власти Ваших Высочеств"³.

Тот факт, что епископская лицензия была вручена мирянке, местной женщине-миссионерке, говорит о том, что Франциска обладала замечательными харизматическими способностями, которым она, похоже, нашла хорошее применение среди своего народа. Она привлекла на сторону испанцев немало своих соотечественников. Она вернулась с острова с четырьмя или пятью вождями, которые были крещены и облачены в одежды в соборе Гран-Канарии. "И после того, как они стали христианами, - сообщали местные власти, - она вернула их на указанный остров Ла-Пальма, чтобы они могли принять меры к тому, чтобы члены их общин стали христианами под руководством Ваших Высочеств"⁴. Губернатор приказал, чтобы никто не осмеливался порабощать членов пострадавших общин, а церковные власти сослались на буллу папы Евгения IV от 1434 г., запрещающую порабощение туземцев, желающих стать христианами, и требовали соблюдения условий мирных договоров, заключенных новообращенными Франциски.

Успех Франциски предоставил захватчикам возможность заручиться помощью местных союзников и, наконец, использовать местные разногласия в своих интересах. Потенциальный конкистадор уже изо всех сил пытался получить финансовую поддержку для нового нападения на остров. Алонсо де Луго идеально подходил для этой задачи. У него был необходимый опыт. Он сражался против мавров, прежде чем присоединиться к завоеванию Гран-Канарии, где сыграл важную роль в пленении дона Фернандо Гуанартеме. У него был подходящий характер: неизменно безжалостный, безудержно амбициозный, решительно безрассудный, неутомимо жесткий. Он был расчетливым предпринимателем, который шел на риск не только ради славы, но и ради денег. Он основал первый производительный сахарный завод на Гран-Канарии и понял, что хотя возможности для захвата рабов на Ла-Пальме сократились, климат и почва подходили для производства сахара и обещали прибыль. Но война в Гранаде как раз тогда вступила в критическую фазу. Это было неподходящее время для сбора денег и вербовки людей для авантюр в более отдаленных краях.

По легенде, Луго безутешно слонялся по Севильскому кафедральному собору, когда получил деньги на завоевание Ла-Пальмы: сам святой Петр явился ему в образе загадочного старика и сунул в руки мешок, полный дублонов. Эта история представляет собой неправдоподобную попытку оправдать сомнительное с моральной точки зрения завоевание. Настоящими покровителями Луго были представители той же группы частных финансистов в Севилье, некоторые из которых уже инвестировали средства в предприятие Колумба.

Небольшой отряд Луго прибыл в конце лета 1491 г. на западное побережье острова, где его встретили отряды туземцев, которым проповедовала Франциска Газмира. Если верить более поздним преданиям, коллаборационистов возглавлял Маянтиго, который был или стремился стать "главой вождей" острова. Условия договора, заключенного с ним Луго, предполагают более активный союз, чем раньше. Между сторонами должен были установиться "мир и союз". Маянтиго должен был признать кастильских монархов и подчиниться им. Он продолжал бы управлять своим племенем, но делать это от имени монархов. Его народ будет пользоваться всеми правами и привилегиями кастильских подданных короны. Как и многие более поздние испанские кампании в Америке, последовавшая за этим война представляла собой междоусобную борьбу, в которой туземцы убивали друг друга, в результате чего испанцы выигрывали от конфликта и становились наследниками погибших или смещенных представителей элиты.

При поддержке христианских отрядов, Луго двинулся по часовой стрелке вокруг побережья острова, нападая на общины, которые не предпринимали никаких попыток объединиться для сопротивления. Он разгромил их одну за другой, прежде чем уйти на зимние квартиры. Внутренняя часть острова была ареной более ожесточенной обороны, поскольку там сочетание вулканической активности и эрозии создало огромную природную крепость Ла Кальдеру, - чашеобразный кратер у подножия протянувшихся на две мили крутых, поросших густым лесом склонов. Его населял единый народ, возглавляемый яростно отстаивавшим свою независимость вождем, которого традиция называет Танаусу. Местным союзникам пришлось нести Луго на плечах по пересеченной местности. Когда первая атака была отбита, он спланировал следующую атаку по еще более извилистому маршруту, считавшемуся непроходимым и, следовательно, неохраняемым. Но мастерство Танаусу в перестрелках и засадах казалось непревзойденным.

Если верить нашему единственному сохранившемуся источнику, Танаусу мог бы сопротивляться бесконечно, если бы Луго обманом не заманил его на фиктивные переговоры, на которых испанцы победили его и уничтожили его последователей. История гласит, что Луго отправил местного эмиссара Хуана де ла Пальму, чтобы предложить те же условия подчинения, которые приняли христианские общины. Танаусу настаивал на том, что он рассмотрит предложения только в том случае, если войска Луго уйдут с его земель. Затем он примет участие в переговорах на границе. Луго согласился, но его искренность - если она у него вообще была - вызвала подозрения. Танаусу прибыл на встречу с опозданием; поэтому Луго счел соглашение недействительным и взялся за оружие. Когда нападавшие и защитники встретились, советники Танаусу посоветовали ему не возобновлять переговоры, но вождь - что больше похоже на литературное клише, чем на описание реальных событий - отверг их совет. Полагаясь на добросовестность Луго, он начал то, что, как он думал, будет переговорами, но обернулось битвой. Будучи взят в плен, он не мог покончить жизнь самоубийством в эффектной манере, свойственной более ранним канарским вождям, потерпевшим поражение. Он уморил себя голодом до смерти ⁵.

Здесь летописная традиция, похоже, впервые отступает от героической версии событий. Сохранившийся текст датируется последними годами XVI в., когда монахи-ревизионисты смело переписывали историю завоевания Канарских островов. Они хотели, чтобы она соответствовала идеализированному образу народов Нового Света, созданному в работах доминиканского моралиста Бартоломе де Лас Касаса. Вплоть до своей смерти в 1567 г. этот страстный критик империи бомбардировал королевский двор бесконечными образцами искусства лоббистов, восхваляя природные достоинства туземцев и защищая их права. Нет сомнения, что дошедшая до нас версия смерти Танаусу столь же искажена, как и версия хроник того времени, отражающих восприятие, насыщенное рыцарской литературой. Но беспощадная жестокость и отвага в полной мере присущи всему, что доподлинно известно об Алонсо де Луго.

Отчасти, возможно, из-за его ранней репутации жадного человека, операции Луго страдали от нехватки финансов и юридических сложностей с его сторонниками. В 1494 г. он чудом избежал гибели во время попытки вторжения на Тенерифе после того, как его заманили в ловушку у входа в живописную долину Оротава. Он вернулся с более крупными силами в 1495 г. и привлек на свою сторону многих туземцев, которых оттолкнуло высокомерие главы сопротивления, вождя Таоро - самого богатого вождя Тенерифе. Битва на плоской равнине возле Ла-Лагуна была выгодна испанской кавалерии и арбалетчикам, но даже после победы Луго чувствовал себя неуверенно и затаился на зимних квартирах. Весной 1496 г. он совершил осторожную вылазку и обнаружил, что загадочная болезнь истощила и ослабила туземцев. Это была первая из серии эпидемий, вызвавших демографическую катастрофу, сопоставимую, в меньших масштабах острова, с теми, которые позже опустошили Новый Свет. Триумфальный марш Луго через опустевшую местность привел к тому, что вождь Таоро совершил ритуальное самоубийство способом, который был уже привычен испанским участникам кампании. Удивительно, что, хотя ни один летописец не зафиксировал это событие, но место, где вождь встретил свою смерть, стало знаменитой достопримечательностью и упоминалось во многих документах о дарении земель в течение следующих нескольких лет. Общины, которые продолжали сражаться, подчинились в течение следующих нескольких недель, и к июню 1496 г. Луго смог представить их вождей при дворе монархов.

Вероятно, не будет преувеличением сказать, что если бы не те события, которые сделали Канарские острова кастильскими, Новый Свет не мог бы стать преимущественно испанским. Направление океанских ветров делает архипелаг идеальным перевалочным пунктом для плавания через Атлантику, поскольку он расположен почти прямо на пути пассатов, которые несли империалистов в Америку. Филипп IV в начале XVII в. называл острова "самым важным моим владением" из-за их стратегического расположения там, где господствуют атлантические ветры.

Завоевание Канарских островов стало подготовкой Испании к созданию империи. Здесь ожидались серьезные проблемы: огромные расстояния, незнакомая среда, сильно пересеченная местность, интеллектуально и морально сложные культуры, враждебные народы, которых испанцам пришлось разделить, чтобы завоевать. В свете этих сходств кажущийся контраст с ходом последовавших за этим конфликтов в Новом Свете кажется непостижимым. Канарские острова были небольшими и малонаселенными, а их защитники имели рудиментарные военные технологии. Тем не менее, покорение архипелага заняло почти столетие, и каждый остров сопротивлялся последовательным экспедициям с удивительным упорством и эффективностью. Однако количество завоеваний в Америке росло с головокружительной быстротой. На большей части Карибского бассейна, где бы испанцы ни хотели захватить острова, они делали это с относительной легкостью и скоростью, более или менее непосредственно применяя уроки Канарских островов. За несколько месяцев кампании в 1496 г. Колумб расправился с местными противниками испанской колонизации Эспаньолы. С тех пор сопротивление ограничивалось, по сути, партизанскими действиями в лесах и высокогорье. Завоевание близлежащих островов - Пуэрто-Рико, Кубы, Ямайки - происходило по аналогичной схеме.

На материковой части Америки конкистадоры столкнулись с густонаселенными и поразительно богатыми обществами, которые могли выставить на поле боя десятки тысяч хорошо вооруженных людей, в среде, враждебной испанцам, которые находились в гораздо менее выгодном положении, чем их соотечественники на Канарских островах - гораздо дальше от дома и надежды на получение подкреплений. И все же Испания, казалось, почти сразу поглотила империи ацтеков и инков, которые на первый взгляд выглядели непобедимыми врагами. Традиционные объяснения - что испанцы превосходили туземцев по своей сути, что их принимали за богов и им предшествовали знамения, что их технологии имели решающее значение, что болезни ослабляли оборону и что моральный дух их противников был подорван - все это ложь. Но беглый взгляд на владения ацтеков и инков примерно в 1492 г. помогает объяснить, как стал возможен такой драматический крах.

Они были частью богатого мира, находившегося вне досягаемости Колумба. Карибское море сложно для навигации. В среднем в XVI в. испанским конвоям требовалось почти вдвое больше времени, чтобы добраться из Санто-Доминго до Веракруса, на побережье Мексики, чем чтобы пересечь всю Атлантику. На протяжении более чем поколения после первого пересечения Колумбом Мексиканского залива в 1502 г. испанские лоцманы изо всех сил пытались изучить характер течений. В 1527 г. штурманы экспедиции Панфило де Нарваэса все еще не добились в этом успеха: направляясь в Мексику с Кубы, они фактически плыли в обратном направлении - ночь за ночью Гольфстрим незаметно отбрасывал их назад. Когда они добрались до места, которое, по их мнению, было их целью, то оказались на самом деле на западном побережье Флориды.

Тем не менее, Колумб все же получил представление о том, что ждало его на материке. В 1502 г., исследуя американский перешеек в тщетных поисках прохода в Тихий океан, он мельком увидел огромное, тяжело нагруженное торговое каноэ, которое доказывало существование поблизости обществ, достаточно богатых, чтобы обменивать свои излишки. Это был знак того, что богатые, узнаваемо "цивилизованные" народы, которых он искал с момента своего прибытия в Новый Свет, действительно существовали и жили недалеко.

Действительно, великие цивилизации простирались почти непрерывно, прерываясь только морями, через Евразию, Северную Африку, Мезоамерику и Андскую Америку, подобно поясу, охватывающему весь мир. Но этот пояс все еще был расстегнут. Америка оставалась изолированной. Из-за особенностей рельефа местности и направления морских течений местным жителям было трудно исследовать свое полушарие и знакомиться с цивилизациями друг друга. Ацтеки и инки почти ничего не знали друг о друге. Сегодня ученые избегают проводить сравнения между этими двумя великими гегемонистскими державами, поскольку их различия были более интересными и - для большинства людей - более удивительными, чем их сходства. Но начать стоит с оценки сходства.

Обе империи были расположены на высокогорьях, что имело соответствующие преимущества и недостатки: неприступность горных массивов, умеренность высокогорного климата в тропических зонах, богатство (которое могут дать только горные склоны) множества различных экосистем, сосредоточенных на небольшом пространстве на разных высотах и на склонах и в долинах с контрастным отношением к солнцу и ветру. Оба региона были относительно бедны животными белк"ми по меркам Старого Света: крупные четвероногие животные отсутствовали, а одомашненных видов, производящих мясо, было мало и они были небольшими. Хотя и по разным причинам, и ацтеки, и инки в значительной степени полагались на кукурузу и считали ее священным злаком.

Схожие парадоксы были присущи технологиям обоих народов. Оба возводили монументальные сооружения из камня, не изобретя арки. Оба торговали и преодолевали огромные расстояния, не используя колесо. Оба предпочитали городские пейзажи, явно символизирующие космический порядок, строго геометрический и симметричный. Оба обрабатывали только мягкие металлы и презирали железо. Оба были империями-выскочками, которые всего за несколько поколений с поразительной быстротой выросли из небольших региональных государств. Обе страны отличались поразительным экологическим разнообразием, намного превосходящим все, чего могли достичь или даже вообразить европейцы, и их сплоченность, а возможно, и выживание, зависели от их способности перемещать продукты между различными экологическими зонами, чтобы восполнить местный дефицит, обеспечить разнообразие поставок и избежать засухи и голода. Оба столкнулись с недовольными и мятежными подданными или жертвами. Оба практиковали религиозные обряды, которые требовали человеческих жертвоприношений и, следовательно, нуждались в методах войны и управления, рассчитанных на получение пленников. И те, и другие были привержены ведению войны на все большие расстояния и, следовательно, растущим затратам, не зная, как справиться с последствиями. Оба примерно в 1492 г. достигли своего пика или были близки к нему: это было время максимального расширения и наибольшей безопасности.

"Ацтеки" - расплывчатый термин, обозначающий группу общин, которые объединились для господства в центральной Мексике. Ученые так и не пришли к единому мнению, кого именно следует включать в это понятие. Этот термин редко встречается в источниках ранее XVIII в., и сомнительно, чтобы кто-нибудь считал себя ацтеком до этого: ацтеки называли себя "мешик" - существительное во множественном числе на науатле, языке, общем для многих других народов Центральной Мексики - или говорили о себе как о членах своих особых сообществ, городов-государств, занимавших густонаселенный мир их высокогорной долины. Лучший ракурс, с которого можно увидеть их мир, - это взгляд на несомненно ацтекское место, которое на современном языке мы называем ацтекской "столицей": гегемонистский город-государство Теночтитлан, который располагался на месте нынешнего Мехико, посреди того, что тогда было огромным озером.

Теночтитлан находился в центре сложной сети обмена данью, которая охватывала всю Месоамерику, получая продовольствие, ткани, предметы роскоши и пленников для принесения в жертву из сотен других государств и собирая гораздо больше, чем тратил. Трудно воссоздать четкую картину того, как выглядел этот город, потому что испанцы, завоевавшие его в 1520-х гг., сравняли его с землей и построили на его месте новый город, адаптированный к европейской эстетике. В наши дни даже озеро исчезло из-за разрастания столицы Мексики. Однако для Теночтитлана озеро определяло образ жизни. Оно обеспечивало безопасность, но - в сочетании с головокружительной высотой над уровнем моря, которая привела к замерзанию многих важных сельскохозяйственных культур, затрудняло ведение сельского хозяйства. В 1519 г. испанские искатели приключений впервые увидели рыночную площадь Теночтитлана, которую они описывали с благоговейным восхищением. Но почти все сказочные товары, выставленные на обозрение, приходилось привозить из других мест, доставлять на каноэ или переносить на спинах людей-носильщиков (поскольку вьючных животных не существовало) по дамбам, которые соединяли город с другими городами на соседних островах и на берегу озера.

Огромное население, сейчас не поддающееся исчислению, кроме как по догадкам, но, как предполагается, насчитывающее от пятидесяти до ста тысяч человек, заставило испанцев сравнивать Теночтитлан с крупнейшими городами Европы: такая огромная концентрация рабочей силы не могла обеспечивать себя самостоятельно; теночка, жители Теночтитлана, были заняты войной и торговлей. Их успех можно было оценить по высоте и размеру огромных каменных храмов и дворцов, окружавших центральные площади. Храмы, возведенные на высоких ступенчатых пирамидах, доминировали над горизонтом. Когда испанцы впервые увидели их издалека, они показались им фантастическими и устрашающими, словно башни замка сказочного людоеда; одновременно мрачные и безвкусные, расписанные изображениями чудовищных богов и человеческих жертвоприношений, в которых преобладали земные красные и водные голубые цвета. По мере приближения впечатление становилось ещё более ошеломляющим: невероятно крутые ступени храма были обагрены кровью человеческих жертвоприношений.

Уничтожение городов коренных народов означает, что наши впечатления о них на самом деле не являются нашими собственными: мы видим их испуганными глазами первых наблюдателей. Но сохранились многие произведения ацтекского искусства меньших масштабов, демонстрирующие чувства, которые современные жители Запада могут понять с симпатией и даже идентифицировать с собой. Контраст между искусством ацтеков и инков в этом отношении едва ли может быть сильнее. Мировоззрение, отраженное в искусстве инков, болезненно и бескомпромиссно абстрактно. Ткачи и ювелиры придавали своим изделиям формы людей и животных. Текстиль и рельефы воплощают непреклонную фантазию, в которой напряженные линии и острые углы напоминают решетки и стены тюрем. В искусстве инков меньше натурализма, чем в искусстве ортодоксального ислама, в котором традиционно преобладает абстрактная эстетика. Инки записывали данные и, возможно, литературу с помощью веревок с узлами, которые, вероятно, являются таким же эффективным средством символической записи, как и то, что мы называем письменностью, но этот метод исключает богатые и яркие образы, которые возникали в сознании ацтеков, переходя затем на страницы даже их самых прозаических записей.

Самым характерным искусством ацтеков, в котором они преуспели и привнесли новые изыски в мезоамериканскую традицию, была круглая скульптура. Изделия, наиболее привлекательные для современного взгляда, имеют небольшой размер, им приданы реалистичные формы благодаря бережному отношению к природе и тщательному наблюдению за ней. Пара - в некотором смысле люди, но с обезьяньими чертами - сидит, обнимая друг друга, и обмениваясь взглядами, склонив головы набок, что указывает на внезапное сомнение в привязанности. Змея с широко раскрытой пастью и злобным взглядом лениво вытягивает длинный раздвоенный язык вдоль своих колец. Танцующая обезьяна олицетворяет ветер: ее живот раздут из-за метеоризма, а о том, как она испускает газы, свидетельствует поднятый хвост. Кролик нервно принюхивается к запаху еды или опасности, слегка приподняв или сморщив нос, чтобы вызвать подергивание ⁶.

Имперский образ народа теночка предстает перед нами во всей полноте на ярко иллюстрированных страницах документов из их архивов или из копий или конспектов, сделанных вскоре после испанского завоевания. Наиболее впечатляющие записи собраны в книге, составленной, вероятно, в начале 1540-х гг. для испанского вице-короля, который хотел сообщить Испании о размерах дани, правах завоевателей и структурах управления провинциями, которые применялись ацтеками до прибытия испанцев. Этот сборник так и не попал в Испанию. Французские пираты захватили корабль, на котором он находился. Официальный географ французского короля приобрел его, а затем продал в 1580 г. английскому разведчику, который надеялся извлечь из него информацию об уязвимых местах испанской монархии. Один английский языковед сначала захотел его заполучить, а затем присвоил в надежде узнать что-нибудь о системе письменности ацтеков. Документ, известный как Кодекс Мендосы, оказался в библиотеке Оксфордского университета, где оживляющие его рисунки до сих пор переливаются яркими красками местных пигментов.

Первая иллюстрированная страница раскрывает один из любимых мифов теночка о самих себе. На ней изображено основание Теночтитлана, предположительно в 1324 или 1325 г., показывающее затопленное место, заросшее водными растениями, и приземистые, хлипкие хижины с тростниковыми крышами, которые предшествовали огромным каменным храмам, дворцам и площадям, прославившим имперский Теночтитлан. Его легендарный основатель Теноч, чье имя столь же явно произошло от названия города, как имя Ромула - от названия Рима, показан с лицом, вычерненным священной краской, в окружении девяти своих спутников, каждый из которых обозначен особым символом. "Озмитль", например, на языке ацтеков означает "пронзенная ступня", и в пояснительном рисунке в кодексе изображена ступня со стрелой в лодыжке, связанная с портретом Озмитля.

В сцене доминирует орел с распростертыми крыльями. Хотя, судя по внешним признакам, мы можем быть уверены, что его нарисовал местный художник, то, как он изобразил орла с распростертыми крыльями и выпущенными когтями, в чем-то связано с традициями европейской геральдики, как будто рисовальщик хотел уравнять могущество предков своего народа с могуществом европейских держав, которые также использовали символы орла: очевидно, римлян или династии Габсбургов, которая в то время правила значительной частью Европы, включая Испанию, и претендовала на господство над остальными странами. Для теночка образ орла напоминал историю о том, как орел привел Теноча к своему островному гнезду, где на скале выросла опунция - знак богов, что он должен основать там свой город. На изображении орел сидит на иероглифе, обозначающем Теночтитлан: плодоносящий кактус (ночтли на науатль) и камень (тетл на том же языке). Подставка для черепов, подобная тем, на которых ацтеки выставляли гниющие головы пленников, которых они приносили в жертву, стоит возле орлиного гнезда, точно так же, как окровавленные кости его собственных жертв громоздились вокруг его гнезда. Теночка ассоциировали себя с орлами. Они украшали свои щиты пучками орлиного пуха, а свое боевое снаряжение - дорогими орлиными перьями. Некоторые представители элиты носили маски орлов во время проведения важных ритуалов, включая военные, и взимали дань в виде живых орлов с некоторых подвластных им народов. Их город был их гнездом, и они обагрили его кровью и украсили костями.

В большинстве мифов о происхождении индейцев Северной Америки говорилось, что тот или иной народ проживал на своей земле и имел право на владение ею с незапамятных времен. Ацтеки воспринимали себя иначе. Они считали себя переселенцами, пришедшими из других мест, и их права опирались на права завоевания. Они рассказывали две противоречивые истории о своем прошлом. В одной из них они были чичимеками, людьми-собаками, бывшими кочевниками и дикарями, которые пришли в долину Мексики из пустынь на севере и выжили, став жертвами более давних обитателей, претерпев страдания, требовавшие отмщения. Во второй версии мифа они были потомками бывших гегемонов-тольтеков, чья родина лежала на юге, где на протяжении столетий находились заброшенные руины их великого города Тула. Строго говоря, эти две истории противоречат друг другу, но они передают одно и то же послание: о военном происхождении, утраченном праве первородства и имперском предназначении.

Теночтитлан не смог бы даже выжить, не говоря уже о создании империи, без идеологии насилия. Он находился на высоте более семи тысяч футов над уровнем моря, на высоте, где не растут некоторые из ключевых культур, которые сформировали образ жизни жителей Мезоамерики. Здесь невозможно было выращивать хлопок, сотни тысяч тюков которого к концу XV в. Теночтитлан ежегодно потреблял для изготовления повседневной одежды и стеганых хлопчатобумажных доспехов, защищавших от вражеских клинков и наконечников стрел. Какао, которое мезоамериканцы измельчали для приготовления богатого теобромином настоя, употребляемого элитой на празднествах и ритуалах, - это равнинная культура, которая растет только в жарком климате. Теночка усеяли свое озеро "плавучими садами", тщательно созданными с помощи поднятого со дна озера ила для выращивания тыквы, кукурузы и бобов. Но даже эти повседневные продукты питания было невозможно выращивать в достаточных количествах для растущего сообщества, живущего вдоль озер. Только крупномасштабный грабеж мог решить материально-технические проблемы, связанные с обеспечением населения города продовольствием и одеждой.

По мере расширения сферы влияния ацтекской гегемонии возрастал спрос на экзотические предметы роскоши. Сотни тысяч носильщиков доставляли экзотическую дань с жарких равнин и лесов, побережий и далеких гор: перья кетцаля и шкуры ягуаров; редкие раковины из Мексиканского залива; нефрит и янтарь; каучук для игры в мяч, которая, как и европейские рыцарские турниры, была важным аристократическим обрядом; копал для благовоний; золото и медь; какао; оленьи шкуры; и то, что испанцы называли "курительными трубками, которыми туземцы освежают рот". Жизнь элиты и ритуалы, от которых зависело, чтобы город сохранял благосклонность богов, рухнули бы без регулярных поставок этих товаров. Приток дани был одновременно и силой, и слабостью Теночтитлана: силой, потому что он показывал обширную власть города; слабостью, потому что, если бы поток поставок прекратится, как это произошло вскоре после прибытия испанцев, которые помогли подвластным народам поднять восстание против империи, город бы пришел в упадок и стал голодать.

Примерно в 1492 г. такая перспектива не вырисовывалась: вероятно, это было немыслимо. Ауисотль стал верховным правителем ацтеков в 1486 г. В 1487 г., при освящении нового храма в его придворном центре в Теночтитлане, количество принесенных в жертву пленников, по достоверным оценкам, превышало двадцать тысяч. К моменту его смерти в 1502 г. в записях о дани ему приписывалось завоевание 45 общин общей площадью двести тысяч квадратных километров. Во времена правления его преемника Монтесумы II, который все еще правил Теночтитланом, когда прибыли конкистадоры, в списке значилось 44 общины, но динамика никогда не ослабевала. Армии Монтесумы курсировали туда и обратно от реки Пануко на севере, вдоль побережья Мексиканского залива, через перешеек и вплоть до Шонокоско на юге, где сейчас проходит граница Мексики и Гватемалы. Испанцы не увидели развалившуюся империю или государство, разъеденное неуверенностью в себе или с подорванныи моральным духом. Напротив, трудно представить себе более динамичную, агрессивную и уверенную в себе группу завоевателей, чем ацтеки.

Для жертв ацтеков опыт завоевания, вероятно, был скорее коротким и острым потрясением, чем продолжительной травмой. Тот факт, что многие общины неоднократно упоминались как завоеванные в сохранившихся у ацтеков свитках, в которых записано, кто должен им дань, говорит о том, что многие так называемые завоевания были карательными набегами на непокорных данников. Символ завоевания - это изображение горящего храма, предполагающее, что поражение стало источником позора для местных богов. Одной из удивительных особенностей мезоамериканской культуры до завоевания было то, что люди почитали один и тот же пантеон на всей территории, где доминировали ацтеки, и за ее пределами. Так что, возможно, поклонение общим божествам распространялось вместе с войной. Но больше ничего в культуре побежденных не изменилось.

Обычно существующие элиты оставались у власти, если платили дань. В мире ацтеков сохранились свидетельства о том, что династии, правившие в то время, когда испанцы захватили власть, вели свою генеалогию от своих героев и божественных основателей в непрерывной последовательности на протяжении многих сотен лет. Теночтитлан редко отправлял на подвластные земли своих чиновников или размещал там свои гарнизоны. В раннюю колониальную эпоху испанцы, которые усердно искали местные прецеденты для своего собственного стиля правления, пытаясь представить себя продолжателями, а не разрушителями традиций коренных народов, смогли найти только двадцать два случая, когда общины управлялись непосредственно из Теночтитлана, и большинство из них были недавними завоеваниями или приграничными городами-гарнизонами, что наводит на мысль о том, что прямое правление там, где оно имело место, было переходной, временной мерой.

Таким образом, гегемония Теночтитлана не была империей в современном понимании этого слова. В течение многих лет, когда я преподавал историю Мезоамерики студентам старших курсов, я искал нейтральное слово для описания пространства, на котором господствовали ацтеки. Я был безмерно доволен собой, когда придумал назвать это расплывчатым немецким термином Grossraum, что буквально означает "большое пространство". Но мое удовлетворение улетучилось, когда я понял, во-первых, что студенты не могут понять, что я имею в виду, и, во-вторых, что это была абсурдная уловка - заимствовать термин из культуры, не имеющей ничего общего с данным случаем. С таким же успехом мы можем назвать это тем, чем оно было на самом деле: системой сбора дани беспрецедентной сложности.

Сложность этого вопроса очевидна из списков товаров, которые содержались в документах из архивов государства теночка до завоевания. У Теночтитлана не было более важного данника, чем ближайший город, Тлателолько, который находился на соседнем острове в общем озере. Его стратегическая близость была опасна, а его лояльность была необходима. Фактически, Тлателолько был единственным союзником, который никогда не изменял Теночтитлану, а продолжал сражаться во время осады 1521 г. до самого конца, в то время как испанцы одно за другим отделяли от Теночтитлана все другие ранее союзные и подчиненные общины путем запугивания или переговоров. Учитывая исключительную важность города, Тлателолько удостоился особого внимания со стороны иллюстраторов Кодекса Мендосы. Вместо того, чтобы использовать простой символ названия для обозначения города, они посвятили много места подробному изображению знаменитых городских башен-близнецов - двойной пирамиды, которая, по общему мнению, была самой высокой в мире ацтеков и украшала центральную площадь. Они также изобразили побежденного вождя Тлателолько, которого теночка называли Микиуикстль, в отчаянии, пьяным, бросающегося вниз со ступеней храма. Еще более примечательным, чем то, как они изображали город, является перечисленная ими дань, включающая большое количество хлопка и какао, которые в Тлателолько могли выращивать не больше, чем в других частях региона. Таким образом, Тлателолько, очевидно, получал дань издалека и передавал ее в Теночтитлан.

Другие города, занимавшие привилегированное положение в имперской иерархии, взимали дань и обменивались ею аналогичным образом. Теночтитлан возглавлял систему, но не был полностью освобожден от обмена. Ежегодно в имитационных сражениях город совершал ритуальный обмен воинами для принесения их в жертву с Тласкалой, общиной, расположенной по ту сторону горного хребта к юго-востоку от Теночтитлана. Условия обмена были выгодны городу-гегемону, и Тласкала также числилась платящей дань в других формах, включая оленьи шкуры, трубки для курения табака и тростниковые рамы для переноски грузов на спины носильщиков. Но система выделяла Тласкалу как нечто особенное. Когда прибыли испанцы, тласкаланцы испытали их, приветствовали, вступили с ними в союз, использовали против своих региональных врагов и предоставили им больше людей и материалов для осады Теночтитлана, чем любая другая община.

Власть в мире ацтеков была полицентричной, неуловимой и осуществлялась через посредников. Традиционно историки представляли гегемонию инков как полную противоположность: высокоцентрализованную, систематическую и единообразную. Империализм инков действительно отличался от империализма ацтеков, но не так, как принято считать. Пьеса Питера Шаффера 1964 года "Королевская охота за солнцем", лучшая в истории инсценировка завоевания Перу, отражает эту общепринятую идею в блестящем диалоге. Под всевидящим взором верховного инки, символизирующим возможности его разведывательной службы, испанцы расспрашивают туземцев о природе империи и узнают, что ее организация всеобъемлюща, негибка и непреодолима. Население разделено не на разрозненные естественные общины, а на бюрократически созданные подразделения из ста тысяч семей. Государство контролирует все продукты питания и одежду. Каждый месяц люди собираются для выполнения сезонных работ: пахоты, сеяния, починки крыш. Обязательства перед государством доминируют на всех этапах жизни. Правитель прерывает диалог, чтобы объяснить: "От девяти до двенадцати лет дети охраняют урожай. От двенадцати до восемнадцати лет юноши пасут стада. От восемнадцати до двадцати пяти лет они становятся воинами для меня - Атауальпы Инки!"

Образ привлекательный, но обманчивый. Система инков не была централизованной. Она не была похожа на "государственный социализм", который изображен в пьесе Шаффера эпохи "холодной войны". Напротив, империя поддерживала особые отношения, разработанные с учетом каждого отдельного случая, почти с каждым из подвластных ей сообществ.

Представление о том, что власть инков силой подавила многообразие в империи, было выдумано ранними колониальными историками. Некоторые из них были священнослужителями или конкистадорами. Они преувеличивали власть инков, чтобы польстить испанцам, которые свергли ее, и святым, которые якобы помогали им в этом. Другими создателями мифа были потомки самих инков, которые возвеличивали своих предков, представляя их равными или превосходящими создателей европейских империй. Например, Гарсиласо де ла Вега, самый выдающийся писатель по этой теме в XVI в., чья книга о его предках появилась спустя восемьдесят лет после прибытия испанцев в Перу, был сыном принцессы инков. Он жил как тот, кого испанцы называли "сеньорито", воплощая джентльменские манеры, в андалузском городе Монтилья, который был достаточно маленьким и достаточно отдаленным, чтобы он мог стать самым важным местным персонажем. О его статусе можно судить по количеству крестников. Для Гарсиласо инки были римлянами Америки, чья прекрасно организованная империя демонстрировала все качества порядка, организации, военной доблести и инженерного гения, которыми восхищались его европейские современники в своих описаниях Древнего Рима.

Однако римские модели почти бесполезны для понимания того, какими были инки. Лучший способ сделать это - взглянуть на руины государств и цивилизаций, существовавших в Андах до них. С VIII по X век мегаполис Уари, расположенный на высоте девяти тысяч футов в долине Аякучо, предшествовал империи инков и в некотором смысле был ее прообразом. В центре города находились казармы, общежития и общественные кухни для воинской элиты, в то время как вокруг него собиралось около двадцати тысяч трудоспособного населения. Города-спутники вокруг долины подражали этому образцу, вероятно, потому, что они были колониями или подчиненными общинами. Судя по аналогичным свидетельствам из других мест, влияние или власть Уари простирались на сотни миль через горы и пустыни вплоть до Наски. Зона Уари пересекалась с родной долиной инков Куско, и память об их достижениях оставалась сильной.

В глубине материка, выше в горах, в районе, который стал целью империализма инков, недалеко от озера Титикака находятся руины города Тиауанако, с впечатляющим множеством возвышающихся храмов, внутренних дворов, триумфальных ворот, устрашающих рельефов, разрушенных монолитов и грозных укреплений. Раскинувшееся на сорока акрах, на большей высоте, чем Лхаса в Тибете, - двенадцать тысяч футов над уровнем моря, - это было настоящее царство Облачной кукушки. Здесь выращивали картофель. Ни один другой продукт питания не рос так близко к линии снегов. Для выращивания клубней местные жители строили платформы из булыжника, укладывая картофель в верхний слой почвы из глины и ила. Для обеспечения орошения и защиты от резких перепадов температуры они прорыли каналы от озера Титикака. Картофельные поля простирались на девять миль от берега озера и могли давать тридцать тысяч тонн урожая в год. Государство складировало огромные объемы урожая и перерабатывало его в чуньу - непривлекательный с гастрономической точки зрения, но жизненно важный продукт, который получают путем сублимационной сушки картофеля в благоприятном климате высоких Анд. Тиауанако, очевидно, был имперским предприятием. Чтобы дополнить рацион картофеля и обезопасить себя от фитофтороза, жителям пришлось осваивать поля ниже на горных склонах, где они могли выращивать киноа и то, что современные американцы называют кукурузой, то есть маис.

Инки действовали во многом так же, как и их предшественники в Уари и Тиауанако, только в гораздо большем масштабе, на всей территории культуры, которую они называли Тауантинсуйю, "землей четырех частей света", которая включала Анды и склоны гор до самого побережья с одной стороны, и лесов Амазонии, с другой. Они практиковали экологический империализм, интродуцируя продукты в зоны с разными климатическими условиями и иногда перемещая целые общины на сотни миль, чтобы приспособить предложение рабочей силы к потребностям империи.

Большая часть населения в империи инков проживала на высотах, слишком высоких для выращивания кукурузы, но пристрастие инков к этой культуре граничило с одержимостью. Они систематически переселяли население в долины, наиболее подходящие для выращивания кукурузы. Они хранили ее на складах, расположенных выше зоны выращивания, где ей можно было кормить армии, паломников и королевские процессии, а также варить из нее кукурузное пиво для ритуальных целей. Они занимались тем, что мы теперь называем наукой, спонсируемой государством, разрабатывая новые сорта, адаптированные для получения высоких урожаев ⁷. Кукуруза не обязательно была лучшей культурой ни с экологической, ни с питательной точки зрения. Инки предпочитали ее не только по утилитарным соображениям: она была для них священной, так же как пшеница для обряда евхаристии священна для христиан, возможно, в том смысле, в котором обычные продукты питания Анд, такие как картофель и батат, не могли быть таковыми, поскольку были слишком привычны.

Инки также нуждались в продуктах из низин. Кока поддерживала жизнь более высокого порядка, чем кукуруза. Для элиты, для которой она предназначалась, она открывала просторы воображения и стимулировала ритуалы. В то время как кукурузное пиво, напиток простолюдинов, могло опьянять, кока могла вдохновлять. На ее производстве специализировалась долина Урубамба, расположенная вдоль рек Торонтоя, Янатила и Паукартамбо ⁸, куда инки импортировали рабочую силу из низменностей по обе стороны гор, чтобы обеспечить ее необходимыми ресурсами. Хлопок и перец чили были жизненно важны даже больше, чем кока: один применялся для изготовления одежды, другой для придания вкуса пище и оживления жизни. Перец чили хорошо рос вдоль реки Вильканота к северу от Куско и был одним из продуктов, ради которых верховный инка Уайна Капак основал свое имение в Юкае в начале XVI в. Среди продуктов, которые поставляли леса, были мед и экзотические перья для элитных костюмов. Хотя инки всегда относились к лесу с пренебрежением, считая его диким и неуютным местом, они приспособились к нему. Действительно, когда испанцы изгнали правителей инков с высокогорья, они укрылись в лесах и вели роскошную жизнь в новой, роскошной столице в Вилькабамбе, пока испанцы не спустились и не сожгли ее, уничтожив последнее независимое государство инков в 1572 г.

Значение имени инков в некотором смысле легче понять, чем значение имени ацтеков. По крайней мере, так они называли сами себя. Поначалу - возможно, до середины XV в. - оно обозначало члена группы, жившей в долине Куско и связанной узами родства. Но затем оно стало применяться к избранным представителям более широкой элиты, проживавшей к концу века вдоль и вокруг Анд от северного Эквадора до центрального Чили. Частично - и здесь неизбежна параллель с римлянами - расширение сферы применения этого названия было стратегией государства, подобно постепенному расширению понятия "римский гражданин". Правители инков наделяли статусом инков подданных в центре империи, отправляли их в отдаленные провинции и принимали в свои ряды представителей сотрудничавшей с ними элиты на завоеванных территориях.

В каком-то смысле инки действительно осуществляли поразительно деспотическое вмешательство в жизнь народов империи, главным образом в форме массовых убийств и массовых депортаций. Террор был одним из инструментов управления. Когда в точно неустановленную дату инки завоевали конкурирующее королевство Чиму, они сравняли с землей главный город Чанчан и увели с собой все население. За несколько лет до прихода испанцев инка Уайна Капак утопил, как говорили, двадцать тысяч воинов-каньяри в озере Яуар-Коча. Тот же правитель набрал сто тысяч рабочих - если верить оценкам колониального периода - для строительства своего летнего дворца и переселил четырнадцать тысяч в долину Кочабамба из самых отдаленных уголков Чили, чтобы обеспечить рабочей силой новые сельскохозяйственные предприятия. Когда испанцы захватили в плен Атауальпу, верховного инку, за которого они получили выкуп, но, несмотря на это, казнили, в его лагере находилось пятнадцать тысяч человек, которых он изгнал из их домов на севере Эквадора и переселял в новые поселения. Перепись, проведенная испанцами в 1571 г., показала, что население Куско включало детей и внуков по меньшей мере пятнадцати этнических групп, которых инки отправили сюда для надзора за вновь налаженной экономической деятельностью, особенно текстильным производством, которое раньше было региональной специализацией. В Юкае, где у Уайна Капака было поместье, среди рабочих были представители по меньшей мере сорока этнических групп ⁹. Колониальные историки считали, что инки обычно отбирали шесть или семь тысяч семей для переселения каждый раз, когда присоединяли к своей империи новую территорию. В Мохо, когда испанцы объявили о падении империи инков, все население собралось и покинуло город, вернувшись в дома, из которых их выселили инки. Политика переселения, проводимая инками, не имела ничего общего с культурной гомогенизацией; напротив, мигранты должны были сохранять свой язык и обычаи, и им запрещалось смешиваться с соседними общинами.

Власть над окружающей средой соответствовала этой власти над человеческими жизнями. Инки поддерживали дорожную сеть протяженностью более 30 000 километров - 18 000 миль - с помощью групп бегунов, способных преодолевать по избранным маршрутам 240 километров (или 150 миль) в день. Между Уарочири и Хаухой они поднимались на перевалы высотой 16 700 футов. Промежуточные станции располагались на высоте до 13 000 футов над уровнем моря. Здесь рабочих угощали едой и тонизирующими порциями кукурузного пива. Здесь находили отдых армии. Через пропасти были переброшены огромные мосты. Знаменитый Уака-кача ("Священный мост"), длиной 250 футов, был подвешен на тросах толщиной с человеческое тело высоко над ущельем реки Апуримак в Курахаси. Дороги, пронизывавшие империю, отличались единообразием, которое поражало испанских путешественников ранней колониальной эпохи и помогало создать впечатление, что инки были гомогенизаторами и централизаторами, чьи дороги были подобны тискам, удерживающим империю в единых руках. И у инков действительно было то, что можно было бы назвать фирменным стилем - своеобразная архитектура, которая сформировала дорожные станции, склады, казармы и святилища, которые они строили вдоль дорог и на окраинах своей империи: привычка "метить" землю зданиями, которые возвещали об их присутствии или прохождении, была традицией, которую они переняли от Уари и Тиауанако. Точно так же они способствовали распространению своего языка, кечуа, из его ареала в северных и центральных Андах, хотя, вероятно, он уже был лингва-франка в торговле.

Дороги существовали не только для того, чтобы ускорить передачу приказов инков и позволять совершать походы их армиям. Они также связывали священные места. Управление священным ландшафтом Анд - поддержание в порядке святилищ, содействие паломничеству - все это было частью ценности, которую империя придавала людям, жившим под ее защитой. Ритуалы кодировали политические отношения способами, которые современным западным людям трудно понять, - множеством различных способов, каждый из которых соответствовал традициям соответствующих народов. Инки держали в заложниках в Куско изображения местных и региональных божеств со всей империи и буквально бичевали их, когда народы-хранители их святилища не платили дань или не выполняли обязательств по оказанию услуг. Линии, по которым прокладывались дороги, часто расходились, подобно солнечным лучам, из Куско, соединяя святилища на вершинах гор и места паломничества. Тысячи писцов в Куско фиксировали сведения о священных местах, их календарях и их обрядах с помощью веревок с узелками, которые инки использовали для записи данных.

Одно из самых поразительных свидетельств было получено среди чека, народа, жившего в долине Уарочири, между Куско и побережьем. Согласно их воспоминаниям о своей истории, собранным в конце XVI в., верховный инка, окруженный врагами, однажды в мифическом прошлом призвал хранителей святынь по всему миру инков прийти ему на помощь. Рукопись представляет переговоры в форме диалогов между богами, которые путешествовали в носилках к местам встреч. Возможно, именно так и развивалась дипломатия. Инки регулярно собирали мумии своих бывших правителей, чтобы разделить с ними трапезу - яства на самом деле съедались слугами - и побеседовать через профессиональных шаманов. Присутствие божественных образов на переговорах освящало события; а вера в то, что произносимые слова исходят из разума богов, а не от их человеческих представителей, добавляла определенную дипломатическую дистанцию к обмену мнениями и свободе обсуждения. Но в этом случае ни один из провинциальных богов не поддержал инков, кроме Парии Кака, одноименного владыки горы, куда ходили поклоняться чека, который предложил превратить камни в воинов - именно этот образ инки регулярно использовали, чтобы привлечь на свою сторону успешных новобранцев. Все, что бог потребовал взамен, - это чтобы инки ежегодно приносили жертвы в его святилище, танцуя там.

Чего добились чека, навязав этот ритуал своему союзнику? С одной стороны, танец был символическим, показывая, что бог чека мог повелевать инками, и что отношения чека с династами Куско не были отношениями простого подчинения. С другой стороны, он имел практическую ценность. Он гарантировал, что верховный Инка будет доступен для регулярных консультаций, а обязательства по гостеприимству будут продлены на неопределенный срок. Эта договоренность имела большое значение для чека. Именно поэтому они запомнили ее и записали. Причина, по которой они встали на сторону испанцев в войне за свержение инков, заключалась в том, что правители Куско нарушили священное обещание исполнять ежегодный танец.

Браки также способствовали сплочению империи. Монархи инков брали невест со всего Тауантинсуйю, чтобы привлечь на службу своих новоявленных родственников (практика, которой испанцы с пользой подражали), и чтобы они были заложницами хорошего поведения своих общин. У Уайна Капака было шесть тысяч жен, которые обеспечивали лояльность подвластных ему общин. Его мать изначально прибыла ко двору инков из приграничного региона на территории нынешнего Эквадора. Когда знатные люди, приходившиеся ей родственниками, пригрозили оставить службу у Уайны Капака, он принес мумифицированное тело матери или, возможно, ее статую и попросил ее отговорить их, поговорив с ними, что она и сделала при посредничестве местного шамана ¹⁰. Еще одно свидетельство можно найти у народа уайльлакан, жившего в городах неподалеку от Куско. Они вспоминали о том времени, когда одна из их принцесс вышла замуж за верховного инку. Но они утратили дружбу с инками, позволив соседним врагам взять ее и ее сына в заложники, с которыми инки затем заключили новый брачный союз. Когда жители Уайльлакана попытались исправить ситуацию, организовав успешный заговор с целью убийства своего потомка, инки отомстили, разгромив их в битве, убив и изгнав их вождей и захватив большую часть их земель ¹¹.

Последствия этого обычая были неоднозначными. У верховных инков было множество сыновей, которые проявляли склонность к соперничеству, тратили деньги, плели заговоры в борьбе за власть и, как правило, погибали, когда один из них добивался успеха в борьбе за трон. Политика сераля изуродовала придворную жизнь, где разговоры в постели часто касались политики. Как и в Османской империи на другом конце света в тот же период, избранные наложницы использовали свой привилегированный доступ к верховному правителю, чтобы манипулировать покровительством и даже вмешиваться в процесс наследования. Отчасти для того, чтобы положить конец этой форме коррупции, в конце XV в. верховные инки стали жениться на своих родных сестрах и ограничивать право наследования за потомками от этих безупречных королевских союзов.

Дань была цементом империи. При восшествии на трон нового верховного Инки сотни детей из всех подчиненных общин были задушены во время жертвоприношения и похоронены вместе с огромным количеством других подношений из провинций: лам, редких прибрежных ракушек, произведений искусства из золота и серебра и богатой одежды, в том числе плащей из шкур летучих мышей в Пуэрто-Вьехо и Тумбесе. Группы священнослужителей, сопровождаемые детьми, отправились из Куско, чтобы повторить жертвоприношения в важных святилищах по всей империи, расположенных на расстоянии до 1250 миль от Куско ¹². Поступали горшки, тканые изделия, обувь, рабы и кока, а также продукты питания, люди и предметы для жертвоприношений. Из Уанкайо в долине Чильун инки взимали часть всего, что производилось здесь: коку, перец чили, мате для приготовления чая, чучела птиц, фрукты и раков. Невероятное количество золота пошло на то, чтобы "засадить" сады инков золотыми кукурузными початками и отделать храмы Куско золотом и серебром. В саду Храма Солнца в Куско, согласно широко распространенному испанскому отчету, "земля была сделана из золота и искусно засажена золотыми стеблями кукурузы". Неудивительно, что инки не удивились, когда испанские конкистадоры потребовали полную комнату золота в качестве выкупа за Атауальпу.

Подобно тому, как ацтекская гегемония опиралась на постоянную экспансию, подпитывавшей рост Теночтитлана и удовлетворение потребности его богатой элиты, так и Куско с его огромным и растущим населением нуждался в импульсе завоеваний, чтобы существовать бесконечно. "Большинство жителей", по словам Педро Писарро, "служили мертвым"¹³. Считалось, что мертвые "питались на лучших землях". Экспансия была необходима, чтобы предоставить владения каждой последующей мумии верховного инки. Эта система порождала потенциально фатальную нестабильность в самом сердце империи: крупные соперничающие фракции придворной элиты контролировали свои собственные ресурсы и могли поддерживать конкурирующих кандидатов на власть. В результате возникла нестабильность в центре и трения на границах. К моменту прибытия испанцев темпы экспансии замедлились, а насилие и травмы, связанные с конфликтами за престолонаследие, сотрясали и ослабляли государство.

В доиспанской хронологии Анд нет ничего определенного. Миссионер-иезуит Бернабе Кобо, который в начале XVII в. пытался разобраться в прошлом Перу, считал, что это было связано с тем, что инки были равнодушны к хронологии. Он жаловался на то, что, если спросить туземцев о датах, они туманно ответят, что это было "давным-давно". Но у инков действительно было чувство хронологии, которое они выражали способами, непонятными европейцам, связывая события воедино, отсчитывая поколения и ведя счет по эпохам неодинаковой продолжительности, обозначаемым именами реальных или легендарных правителей. Поэтому нет достаточно надежных записей, которые могли бы позволить датировать события определенными годами, но царство инков быстро расширялось в течение одного или двух поколений до прихода испанцев. Завоевания инков этого периода объединили большинство оседлых народов Анд в единую систему, простиравшуюся на юге почти до реки Био-Био. Согласно традиционной хронологии, инка Тупак Юпанки взошел на трон в 1492 г. Согласно воспоминаниям испанских и местных хронистов, записанным в раннюю колониальную эпоху, он был самым могущественным из завоевателей-инков. Его отец, Пачакути, инициировал проект создания империи, превратив государство инков из региональной державы в долине Куско и ее окрестностях в империю, охватывавшую территории современных Эквадора, Боливии и прибрежного Перу. Тупак Юпанки расширил сферу своих завоеваний, включив в них почти все оседлые народы эпохи Андской культуры, и, как говорили, исследовал море в поисках "золотых островов", чтобы присоединить их к империи.

Тем временем мир, который искал Колумб и который, по его словам, "стремился завоевать Александр", ускользнул от него. Но его ждал другой мир, богатство которого было легче эксплуатировать, чем мир Азии и Индийского океана, лежавший по ту сторону Атлантики и Карибского моря, за пределами его досягаемости. Как оказалось, густонаселенная зона, простиравшаяся от Восточной Азии через Европу и Северную Африку, не заканчивалась на берегу океана. В Мезоамерике и Андском регионе, на землях народов, известных нам как ацтеки и инки, и вокруг них существовали независимые друг от друга форпосты интенсивной поселенческой и городской жизни. Маршрут, открытый Колумбом, привел Европу к ним, к их золоту и серебру, а также миллионам трудолюбивых людей. За ними, а также на Карибских островах вдоль маршрута, лежала обширная, недостаточно освоенная территория, которую можно было приспособить под пахотные и сельскохозяйственные угодья, а также под потенциальную плантационную экономику, которая могла бы обогатить Запад.

Присоединение обеих Америк - с их ресурсами и возможностями - превратило бы Европу из бедного и маргинального региона в центр потенциальной глобальной гегемонии. При другом развитии событий этого могло бы и не случиться. Если бы китайские завоеватели первыми пришли в Северную и Южную Америку, мы бы теперь считали эти территории частью "Востока", и международная линия дат, вероятно, проходила бы через Атлантику.

Примечания

1. J. L"pez de Toru, "La conquista de Gran Canaria en la cuarta d"cada del cronista Alonso de Palencia," Anuario de estudios atl"nticos 16 (1970):325-94.

2. M. R. Alonso Rodr"guez, "Las endechas a la muerte de Guill"n Peraza," Anuario de estudios atl"nticos 2 (1956): 457-71.

3. M. Ru"z Benitez de Lugo-M"rmot, Documentos para la historia de Canarias (Las Palmas: Gobierno de Canarias, 2000), 35.

4. J. Alvarez Delgado, "Primera conquista y colonizaci"n de la Gomera," Anuario de estudios atl"nticos 6 (1960): 445-92.

5. J. Viera y Clavijo, Historia de Canarias, 3 vols. (Madrid: n.p., 1771-75; vol. 2, 1773), 2:151-55.

6. F. Solis, Gloria y fama mexica (Mexico City: Smurfit, 1991), 98-112.

7. R. A. Covey, How the Incas Built Their Heartland (Ann Arbor: Univ. of Michigan Press, 2006), 52.

8. Covey, Heartland, 227.

9. Covey, Heartland, 219.

10. T. N. D'Altroy, The Incas (Oxford: Blackwell Publishing, 2002), 104.

11. Covey, Heartland, 151.

12. D'Altroy, Incas, 95, 173.

13. D'Altroy, Incas, 97.

Эпилог

Мир, в котором мы живем

История не имеет линейного направления. Она мечется и шатается, вертится и крутится, но никогда не движется надолго в одном направлении. Люди, которые в нее вовлечены, пытаются указать ей пункты назначения. Но все мы движемся в разных направлениях, стремимся к разным целям и склонны сводить на нет влияние друг друга. Когда тенденции сохраняются в течение короткого периода времени, мы иногда приписываем их "судьбоносным людям", или "творцам истории", или великим движениям - коллективно героическим или близоруким, - или огромным безличным силам или законам социального развития или экономических изменений: классовой борьбе, например, или "прогрессу", или "развитию", или какой-то другой форме Истории с большой буквы. Но обычно за великими переменами стоит какое-то случайное событие, которое невозможно обнаружить. История - это система, напоминающая погоду: взмах крыльев бабочки может вызвать бурю.

Поскольку история не имеет линейного направления, у нее нет поворотных моментов. Вернее, их так много, что вы могли бы с таким же успехом попытаться разогнать торнадо, как и попытаться разобраться в них.

Случайные мутации, однако, иногда оказывают долговременное воздействие на историю, как и на эволюцию. Эволюция, как правило, представляет собой плохую модель для понимания истории, но в некотором смысле она предлагает полезные аналогии. В ходе эволюции внезапная, беспричинная и непредсказуемая биологическая мутация пересекается с невероятно медленными изменениями, которые трансформируют окружающую среду. Какое-то время что-то работает - большое тело рептилии, цепкий хвост, расширенный череп - и новый вид какое-то время процветает, прежде чем превратиться в ископаемое. Аналогичные изменения происходят и в человеческих сообществах. Какая-то группа или общество приобретает отличительную черту, происхождение которой мы пытаемся - обычно безуспешно - объяснить. Поэтому она переживает период заметного успеха, обычно заканчивающийся катастрофой или "упадком", когда общество претерпевает неустойчивые изменения, или когда окружающая среда - культурная или климатическая - меняется, или когда люди в каком-то другом месте получают выгоду от еще более выгодных инноваций. Мы исследуем прошлое, чтобы обнаружить те моменты мутации, попытаться идентифицировать те случайные конвульсии, которые на короткое время кажутся образцом хаоса. Это все равно, что смотреть на сейсмограф и замечать первое отклонение стрелки.

Характерные черты нынешней модели достаточно заметны. Мы живем в мире, переживающем демографический взрыв. Западная гегемония (которую Соединённые Штаты в настоящее время осуществляют практически в одиночку и имеют мало шансов сохранить ее надолго при нынешних издержках) управляет миром, наряду с глобальными взаимосвязями и постоянно растущей глобальной экономической взаимозависимостью. Другие особенности, которые, вероятно, мы все можем заметить, включают культурный плюрализм и порождаемую им напряженность; конкурирующие религиозные и светские ценности - с вытекающей отсюда интеллектуальной неопределенностью; культурные войны, грозящие перерасти в "столкновения цивилизаций"; быстрый технологический прогресс; переизбыток информации; стремительную урбанизацию; чрезмерное потребление; растущий разрыв в уровне благосостояния; дорогостоящие, но эффективные медицинские приоритеты; и экологическую тревогу. Ближе всего к универсальным ценностям (кроме, возможно, одержимости здоровьем) находятся разновидности индивидуализма, которые благоприятствуют некоторым широко распространенным тенденциям, например, представительным формам правления, кодифицированным правам человека и либеральной экономике. В то же время наш мир подвержен колебаниям, лавируя без особого чувства последовательного направления, колеблясь между пристрастиями и противоядиями. Войны чередуются с отвращением к войне. Поколения, отчужденные от своих родителей, воспитывают своих детей как своих друзей. Периоды чрезмерного социального и экономического планирования сменяются периодами безрассудного дерегулирования. Люди, пресытившиеся вседозволенностью, возвращаются "к истокам".

Этот мир уже выглядит обреченным на вымирание. Могущество Запада идет по пути динозавров прошлого. Соединенные Штаты - последний страж западного превосходства - находятся в относительном упадке, поскольку им бросают вызов страны Восточной и Южной Азии. Плюрализм все больше выглядит как путь к решающему противостоянию, а не как панацея для мира. Демографические тенденции на глобальном уровне, вероятно, идут вспять. Капитализм, похоже, потерпел неудачу и теперь клеймится как жадность. Реакция против индивидуальных излишеств заставляет мир возвращаться к коллективным ценностям. Страх перед террором подавляет права; страх перед экономической рецессией подрывает свободу рынка. Уровень потребления и урбанизацию в последнее время просто невозможно устойчиво поддерживать на фоне изменений окружающей среды. Общество одноразового использования отправляется на свалку. Люди, которые чувствуют, что "современности" приходит конец, провозглашают наступление "эпохи постмодерна".

Однако этот обреченный мир все еще молод: 1492 год, на первый взгляд, кажется слишком отдаленной точкой времени для поиска истоков того мира, в котором мы живем. По-настоящему стремительный рост населения во всем мире начался только в XVIII в. Соединенные Штаты появились на политической карте мира только в 1776 г. и стали уникальной сверхдержавой лишь в 1990-х гг. Набор идей, которые мы связываем с индивидуализмом, секуляризмом и конституционными гарантиями свободы, на самом деле сложился только в движении, которое мы называем Просвещением в Западной Европе и некоторых частях Америки XVIII в., и даже тогда им пришлось бороться за выживание - обескровленным Французской революцией и преданным романтизмом.

Большинство других особенностей нашего мира были едва заметны до XIX в., когда индустриализация расширила возможности западных империй и сделала возможной по-настоящему глобальную экономику. Большая часть интеллектуальных основ, привычных в современном мире, была новой в начале XX в. - в период возникновения теории относительности, квантовой механики, психоанализа и культурного релятивизма. Индивидуализму пришлось вести войну против коллективизма. Демократия, столкнувшаяся с тоталитаризмом, одержала убедительную победу только тогда, когда ХХ век подходил к концу. Защита окружающей среды превратилась в мощную мировую идеологию только в последние сорок лет или около того. Некоторые научные и технологические достижения, формирующие наш образ мышления и жизни, а также наши характерные страхи, появились совсем недавно - ядерное оружие, микроинформационные технологии, ДНК-генетика, модные в настоящее время методы борьбы с болезнями, методы производства продуктов питания, которые сегодня кормят мир. Эти внезапные и стремительные изменения являются напоминанием о том, что "современность" (термин, который, охватывая разнообразие более или менее эквивалентных концепций, представляет собой способ самоопределения каждого поколения) никогда не начинается, а постоянно обновляется.

В любом случае, было бы ошибкой предполагать, что истоки всегда отстоят далеко, или что исторические события подобны крупным видам животных с длинной родословной, или крупным растениям с длинными корнями. Один из уроков нашего времени для людей моего возраста или старше заключается в том, что перемены происходят внезапно и непредсказуемо. Прошлое с давно устоявшейся траекторией неожиданно меняет направление развития. Мы, люди среднего возраста, которые даже не прожили нормальной жизни, стали свидетелями краха Британской империи, окончания холодной войны, преодоления разногласий в Европе в рамках "все более тесного" союза, распада Советского блока. Предполагаемая национальная идентичность коренных народов претерпела изменения. Например, англичане - соотечественники моей матери, - которых мой отец описывал после Второй мировой войны, с их поджатыми губами и зонтиками, такими же плотно сжатыми, как и их разум, превратились в людей, которых он больше не узнает: таких же сентиментальных и склонных к самовыражению, как и все остальные. Напряженные губы стали дрожать. Испанцы - соотечественники моего отца - изменились так же сильно, но за еще более короткое время. Ценности аскетизма, трезвости, донкихотства и ярко выраженного догматического католицизма, которые я знал в детстве, исчезли, уступив место потребительству и обуржуазиванию. Испания больше не является чем-то особенным, как гласили туристические лозунги. Почти каждый народ претерпел столь же радикальные изменения в своем характере.

Структуры, основанные на классовом и половом признаках, сегодня неузнаваемы по сравнению с теми, что были в моем детстве. Мораль - обычно наиболее устойчивая составляющая общества, в котором она принята, - претерпела метаморфозу. Геи могут усыновлять детей - новшество, которое поколение моих родителей не могло и представить. Папа римский молился в мечети. Почти каждое утро, как Рип ван Винкль, мы просыпаемся в новом мире. Мне трудно понять язык моих студентов: у нас больше нет общих культурных ориентиров, мы не знаем одних и тех же историй, не узнаем одни и те же символы. Когда я ищу в классе что-то общее для всех нас, мне кажется, что мы едва ли когда-либо смотрели одни и те же фильмы или заучивали одни и те же рекламные слоганы. Наиболее поразительно резкие изменения произошли в окружающей среде: таяние ледяного покрова, высыхание морей, уменьшение площади тропических лесов, разрастание городов, нарушение "озонового слоя", вымирание видов с беспрецедентной скоростью. Мир, в котором мы живем, кажется, был создан за одну жизнь. Он настолько изменчив, настолько непостоянен, что отсчитывать начало его зарождения примерно половиной тысячелетия и датировать 1492 годом кажется почти странным.

Я думаю, что самая большая перемена, которая произошла в моей дисциплине за время моей жизни, заключается в том, что мы, историки, более или менее отказались от поиска долгосрочных истоков. То, что мы привыкли называть "longue dur"e" ("эпохой большой продолжительности" (фр.)), рухнуло, как разобранный телескоп. Когда мы хотим объяснить закат и падение Римской империи, мы больше не поступаем так, как Эдвард Гиббон в своей классической книге на эту тему, и не возвращаемся к эпохе императоров династии Антонинов (которые в свое время жили очень хорошо), а говорим, что миграции в конце IV и начале V веков спровоцировали внезапный и неуправляемый кризис. Когда мы пытаемся объяснить гражданскую войну в Англии 1640-х гг., мы больше не оглядываемся, как это делал Маколей, на традиции, предположительно восходящие к "германским лесам" или даже к предполагаемому "возвышению парламента" или "буржуазии" в Англии позднего средневековья и периода Тюдоров, а обращаем внимание на то, что английское правительство было доведено до предела своих воможностей из-за войны с Шотландией, которая началась за четыре года до того, как разразилась гражданская война. Чтобы объяснить Французскую революцию, мы больше не следуем примеру Токвиля в его непревзойденной истории, и не обращаемся к правлению Людовика XIV, а считаем решающим фактором финансовые условия 1780-х гг. Чтобы понять начало Первой мировой войны, мы больше не поступаем так, как Альбертини, и не обвиняем недостатки дипломатической системы XIX в., которая на самом деле довольно успешно поддерживала сохранение мира, а ищем причины в относительно внезапном крахе этой системы в годы, предшествующие войне, или даже в неполадке расписания железных дорог 1914 г., которые, согласно печально известной теории Тейлора, сделали мобилизацию армий необратимой, когда она уже началась.

Тем не менее, уже давно призванием историков было пролистывать прошлое в поисках ранее незамеченных истоков наиболее значимых событий каждой эпохи. С удивительным единодушием поиски истоков большинства особенностей современного мира привели нас в XV или XVI век, в Европу. Авторы большинства учебников все еще отмечают переломный момент около 1500 г., начиная с этой даты новый том или раздел. Некоторые из них до сих пор называют это началом современного мира. Историки - даже те, кто не одобряет традиционную периодизацию - вольно называют несколько столетий, предшествовавших примерно 1800 году, "периодом раннего Нового времени".

Например, интеллектуальные движения, которые мы называем Возрождением и Реформацией, стали ассоциироваться с утверждениями или предположениями о том, что они сделали возможным современное социальное, политическое, культурное, философское и научное развитие. Деяния европейских исследователей и завоевателей по всему миру являются убедительной отправной точкой для современной истории империализма и глобализации. В учебниках "начало современности" обычно датируется 1494 годом, когда французское вторжение в Италию предположительно высвободило влияние эпохи Возрождения и начало распространять его по всей Европе. Некоторые писатели заявляли, что такие предполагаемые составные черты современной мысли, как скептицизм, секуляризм, атеизм, капитализм и даже иронический юмор, восходят к средневековой еврейской традиции, и утверждали, что проникновение этих идей в европейский мейнстрим началось с принудительного обращения испанских евреев в христианство ¹. Эти утверждения не соответствуют действительности, но наводят на размышления в данном контексте, поскольку самый большой всплеск обращений почти наверняка произошел в 1492 году, когда все евреи, отказавшиеся от крещения, были изгнаны из испанских королевств.

Таким образом, датировка зарождения современного мира временем, близким к 1500 г. или около того, имеет давнюю традицию. Я отвергаю взгляды, лежащие в основе этой традиции. На свалке истории события якобы космического масштаба разбиваются на фрагменты и сводятся к серии событий локального или индивидуального значения. Революции, которые когда-то казались потрясающими мир, теперь классифицируются как переходные процессы. Например, почти все утверждения о Ренессансе и Реформации оказались ошибочными. Предполагаемые последствия для нашего мира - деизм, секуляризм и атеизм, индивидуализм и рационализм; расцвет капитализма и упадок магии; научная революция и американская мечта; истоки гражданских свобод и сдвиги в глобальном балансе сил - с течением времени все они кажутся все менее убедительно значимыми. В последние годы ревизионистские исследования и критическое мышление ослабили звенья в этих цепочках последствий одно за другим.

В любом случае, Ренессанс и Реформация в глобальном плане были явлениями небольшого масштаба. Ренессанс был отчасти продуктом культурного взаимообогащения ислама и Запада. Это было не уникальное "классическое возрождение", а акцентирование непрерывного западного самомоделирования по образцу Древней Греции и Рима. Он лишь немного приблизил Запад к секуляризму: большая часть искусства и образования была священной по своему вдохновению и неаходилась под контролем духовенства. Он не был "научным": на каждого учёного приходился колдун. Реформация не была революцией: большинство реформаторов были социальными и политическими консерваторами, чьи движения были частью общей тенденции среди благочестивых кругов христианского мира к распространению более искренней и подразумевающей более активное вовлечение верующих формы христианства среди ранее недостаточно евангелизированных или неевангелизированных слоев общества и регионов мира. Деятельность реформаторов не привела к возникновению капитализма, ниспровержению магии или развитию науки. Западный империализм, хотя и заметно зародился в 1492 году, не был феноменом, преобразующим мир, до XVIII или XIX вв.

Тем не менее, в 1492 году мир действительно изменился. События того года начали менять баланс и распределение власти и богатства по всему миру, открыв для народов Западной Европы пути через океаны, впервые придав силу могущественному российскому государству и предвосхитив (хотя конечно, не приведя к этому) упадок морской Азии и традиционных держав вокруг Индийского океана и прилегающих к нему морей. До 1490-х гг. любой хорошо информированный и объективный наблюдатель наверняка признал бы эти регионы родиной самых динамичных и наиболее оснащенных исследовательских культур планеты, с самым впечатляющим списком достижений в долгосрочной перспективе. В то судьбоносное десятилетие соперники из Западной Европы вырвались вперед, в то время как державы, которые могли бы остановить их или опередить, оставались инертными.

Например, на западной оконечности Индийского океана османы были ограничены своим географическим положением. Египет мамлюков аналогичным образом обменивался посольствами с Гуджаратом, осуществлял своего рода протекторат над портом Джидда и развивал торговлю с Индией через Красное море; но из-за неблагоприятных условий этого моря для судоходства Египет был не в состоянии охранять океан от вторжений неверных. Абиссиния перестала расширять свою территорию после смерти негуса Зара-Якоба в 1468 г.; после поражения от соседей-мусульман из Аделя в 1494 г. надежды на возрождение рассеялись; целью стало выживание. Персия находилась в затяжном кризисе, из которого регион выйдет только в новом столетии, когда его воссоединит мальчик-пророк Исмаил. Арабская торговля охватывала Индийский океан от южной Африки до Китайского моря, не прибегая к силе оружия для защиты или продвижения. В южной Аравии стремление к созданию морской империи возникло позже, возможно, в подражание португальцам, но пока никаких признаков этого не было.

Тем временем в центральной части Индийского океана ни одно индийское государство не проявляло интереса или не обладало энергией для дальней экспансии. Виджаянагар поддерживал торговые отношения со всей морской Азией, но не имел собственного флота. Город, в котором располагался двор, подвергся масштабной реконструкции при Нарасимхе в 1490-х гг., но государство перестало расширяться, и династия Нарасимхи была обречена. Тем временем Делийский султанат Сикандара Лоди, сохраняя традиционно сухопутные приоритеты, приобрел новую провинцию в Бихаре, но султан завещал своим наследникам чрезмерно большое государство, которое поколение спустя легко пало перед захватчиками из Афганистана. Гуджарат обладал огромным торговым флотом, но не имел далекоидущих политических амбиций. Его военно-морская мощь была направлена на защиту своей торговли, а не на принуждение к ней других. Пиратов, конечно, было много. Например, в начале 1490-х гг. Бахадур-хан Гилани, обосновавшийся на западном побережье Декана, терроризировал судоходство и на некоторое время захватил контроль над важными портами, включая Дабхол, Гоа и Махим, недалеко от нынешнего Бомбея ². Но ни одно государство в регионе не испытало искушения исследовать новые маршруты или начать политику морского империализма.

Дальше на восток Китай, как мы видели, отказался от активной военно-морской политики и больше к ней не возвращался. В Японии в 1493 г. сёгун находился в осаде в Киото, поскольку военачальники делили империю между собой. Юго-Восточная Азия находилась между империями: агрессивная фаза истории Маджапахита осталась в прошлом; тайский и бирманский империализм были еще недостаточно развиты и, во всяком случае, никогда не проявляли морских амбиций. В прошлом в регионе существовали морские империи: Шривиджая в VII в., династия Шайлендра на Яве в VIII-м, Чола в XI-м и Маджапахит короля Хайана Вурука в XIV-м - все они пытались установить монополию на избранных маршрутах. Но в то время, когда европейцы вторглись в Индийский океан, обогнув мыс Доброй Надежды, ни одно местное государство не испытывало потребности или стремления к дальнейшим исследованиям, и в регионе не существовало ничего подобного морскому империализму, практиковавшемуся Португалией, а затем и голландцами.

Короче говоря, завоевание Европой Атлантики совпало с прекращением исследований и имперских инициатив в других местах. Это не означало, что мир мгновенно изменился или что баланс богатства и власти быстро сместился в сторону того, что мы сейчас называем Западом. Напротив, предстоящий процесс был долгим, болезненным и часто прерывался неудачами. И все же этот процесс начался. И народы Атлантического побережья, которые начали его, особенно испанцы и португальцы, сохранили набранный темп и продолжали доминировать в исследованиях на протяжении большей части следующих трех столетий. Открытие надежного маршрута между Европой и производственными регионами Северной и Южной Америки привело к тому, что глобальный баланс ресурсов в долгосрочной перспективе изменился в пользу Запада. Баланс глобального распределения власти и богатства изменится. В подготовке этого изменения или в том, что оно стало возможным, 1492 год стал решающим.

В 1492 году с необычайной внезапностью после десятков - возможно, сотен - миллионов лет дивергентной эволюции стал возможен глобальный экологический обмен: впервые после распада Пангеи формы жизни смогли пересечь океаны, что оказало большее влияние на формирование современной окружающей среды, чем любое другое событие до эпохи индустриализация. События 1492 года предопределили будущее христианства и ислама как глобальных мировых религий и помогли определить их приблизительные границы.

Хотя Индийский океан больше не является исламским озером, ислам прочно держится на большей части его побережья. Ислам по своей природе не может быть столь же гибким, как христианство. Это осознанный и недвусмысленный образ жизни, а не вера; за исключением супружеской дисциплины, его кодекс более строгий, более эксклюзивный и более требовательный к новообращенным, чем у христианства. Его приверженцы должны знать арабский язык на достаточном уровне, чтобы читать Коран. Его рацион питания неизвестен большинству культур. Он особенно антипатичен к некоторым аспектам современной формирующейся глобальной культуры: либеральный капитализм, потребительство, индивидуализм, вседозволенность и феминизм - все они более или менее легко приспособились к христианскому миру; но ислам, похоже, полон антител, которые изо всех сил пытаются их отвергнуть. Возможно, он достиг пределов своих адаптивных возможностей. Буддизм, третья великая мировая религия, пока что достигла лишь скромной степени распространения, но зарекомендовал себя как очень гибкая религия, существующая наряду с синтоизмом в Японии и способствующая эклектичности большинства китайских религий. Он никогда не охватывал целые общества за пределами Восточной, Центральной и Юго-Восточной Азии, но сейчас демонстрирует свою силу, обращая в свою веру Запад и даже отвоевывая часть Индии у индуизма. Между тем, индуизм, несмотря на тысячелетнее затишье, в течение которого он не занимался прозелитизмом, также, по-видимому, способен привлечь значительное число новообращенных на Западе и, возможно, обладает потенциалом стать четвертой мировой религией.

Наряду с событиями, изменившими мир, мы увидели и другие, которые представляют собой яркие примеры происходящих изменений: расцвет мистицизма и личной религии; превращение магии в науку; распространение и усложнение сетей торговли и культурного обмена; рост производительности труда и - все еще очень неравномерно до XVIII в. - численности населения большей части мира; отступление кочевников, скотоводов и собирателей; рост авторитета и могущества государств за счет других традиционных обладателей власти, таких как аристократия и клерикальные учреждения; реализм, с которым художники и картографы стали видеть мир; ощущение того, что "мир мал", и любая его часть доступна всем остальным.

Таким образом, в некотором смысле пророки христианского мира, предсказывавшие конец света в 1492 году, были правы. Апокалипсис был отложен, но события этого года положили конец миру, привычному для людей того времени, и придали планете новый облик, более "современный", если можно так выразиться - то есть более привычный для нас, чем он был бы для людей Средневековья или Античности. Мир, который знали пророки, исчез, и начал формироваться новый мир, мир, в котором мы находимся.

Примечания

1. Подытожено в D. Nirenberg, "Figures of Thought and Figures of Flesh: `Jews' and `Judaism' in Late-Medieval Spanish Poetry and Politics," Speculum 81 (2006): 425.

2. S. Subrahmanyam, The Career and the Legend of Vasco da Gama (Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1997), 111.

Оставить комментарий © Copyright Аспар (aspar@feosky.net) Размещен: 09/03/2026, изменен: 09/03/2026. 681k. Статистика. Монография: История Скачать FB2		Ваша оценка:
Аннотация: Обзор основных цивилизаций мира в 1492 году, накануне открытия Америки Колумбом

Аспар 1492. Год рождения современного мира. Перевод монографии Ф.Фернандес-Арместо

Аспар
1492. Год рождения современного мира. Перевод монографии Ф.Фернандес-Арместо