Любители погорячей

     в скульптуре Давида

     чётко видят только

     член ¹

     Ⅲ

     День не задался с самого начала – в открытое окно в квартиру кто-то кинул женское нижнее бельё. Даня вздохнула, и щелчком пальцев заставила розовый бюстгальтер исчезнуть.

     Впрочем, хороших дней в Аду не бывало. Конечно, вопреки верующим христианам здесь не жарили грешников на шампурах, не варили борщ из проституток и не пытали бесконечно геев и лесбиянок, но оры пьяных чертей и демонов было тоже слышно. Даня уже привыкла к пьяным песнопениям у неё за окном и мужским стонам и шлепкам, слышимых с крыши здания. Она опять забыла закрыть окно у кровати – перевернулась на другой бок, стянула один носок с ноги, оперлась локтём на подушку и посмотрела задумчиво на часы, краем уха слушая кривое пение какой-то песни Летова. На часах – три пятнадцать ночи. Ну, или утра – здесь стрелка на часах начинала идти от двенадцати и шла до шести утра, затем возвращалась обратно к нулю в обратном направлении, иногда стрелка шла против часовой, останавливалась на шестёрке, затем шла назад и так изо дня в день движением маятника время и шло. Впрочем, по небу за окном тоже нельзя было понять, сколько сейчас времени – Здесь всегда была ночь. Солнце никогда не всходило, а звёзды и луну – если они вообще были в Гоморре – всегда закрывали облака. Даня сама не знает, зачем ей в таком случае дома часы – всё равно даже если и научиться по этому странному движению стрелок определять, сколько сейчас времени по земным меркам, то всё равно секунды то замедлялись, то ускорялись. Иногда стрелка не двигалась всё то время, пока Демидова не просыхала в запое столько, что пол превращался в мозаику из цветных стёкол, а иногда проходила все шесть часов два раза за всё то время, пока Даня зевает и наливает кофе к коньяку в кружку. В общем, времени здесь не было, и встречи планировать тоже было сложно.

     Девушка села в кровати, потянулась, почесала шрам на тыльной стороне ладони. В одном носке, шортах и майке было прохладно. Но её это как-то не особо волновало. Ей нужно было пойти в Компанию и начать свою Службу, она посмотрела на серое небо за окном и подумала, что, наверное, пора бы уже туда явиться. Опоздать в Аду было всё равно невозможно.

     Она встала с кровати, взяла со стола чудом появившуюся там резинку, затянула на затылке хвост из отливавших красным тёмно-каштановых волос. Про крылья на манер нетопыря она вспомнила только перед зеркалом, но ванная была слишком маленькой, и Даня решила, что стоит вспомнить о них снова только перед выходом. Чистка зубов не требовалась, но Демидова умерла не так давно, чтобы забыть об этой привычке.

     Когда она только-только умерла и попала в Ад, ей было сложно привыкнуть к рогам и хвосту. Но стоит отметить, Даня, как попавшая по греху Гнева и успешно идущая по службе особа, довольно быстро освоилась в Гоморре. Быстро прошла базовое Обучение Для Только Что Умерших, быстро определилась с тем, что хочет пойти в Адскую армию, быстро там отслужила, да даже когда она только-только умерла и оказалась перед её ангелом- и демоном-хранителем и её спросили: «Демира Демидова, ну вы же понимаете, что в Рай вам никак, так что выбирайте, вам в Ад или в Нордиль?» она быстро ответила, что в Ад. А то, что Нордиль – это некая нейтральная земля между Адом и Раем она узнала только когда начала проходить Обучение. Так что теперь, прошедшую армию и окончившую Обучение, Даню наградили длинными чёрными рогами, хвостом с острым концом, крыльями с острыми отростками и по истине дьявольскими глазами – чёрный белок, красная радужка, змеиный зрачок. Вопрос у неё был только один – «нахуя мне всё это, если оно ничем не помогает, а лишь мешает?», на что генерал ей только пожал печами. Так что временами она предпочитала Забывать о существовании хвоста, крыльев и рогов. А вот глаза её мало интересовали – всё равно при жизни были просто серые. Оставили тату-браслет на предплечье и на том спасибо. Впрочем, нельзя сказать, что Смерть её не изменила совсем, дав ей только косметические особенности. Кожа потемнела и огрубела, стала почти что серой, иногда на коже просвечивали красноватые пятна, напоминавшие разрывы, которые болели – вероятно «шрам» от последней травмы, а ещё притупилось ощущение температур и времени, но, самое незаметное, эмоции помимо гнева выцвели, превратились в серую массу без вкуса и запаха… Снова посмотрев в разбитое от её недавнего удара зеркало, она вышла из ванной (которая, по сути, и не нужна ей была вовсе).

     На кухне было чисто. В холодильнике – ничего, кроме бутылок алкоголя, на полках – кофе и говяжьей лапши быстрого приготовления. Не было даже сахара или соли, а из посуды – несколько стаканов, бокалы и одна кружка, которую пусть никогда и не мыли, но она всегда чудесным образом оказывалась чистой. Ещё был чайник, который никогда не кипятили, но вода в нём была всегда горячей. Даня поставила на плиту турку с кофе, нашла на подоконнике начатую пачку сигарет без кнопки, закурила, подняв температуру кончика сигареты до двухсот градусов, вышла на балкон. Пьяницы под окнами сменились кучкой демонов, которые стояли вокруг двух дерущихся бесов и что-то кричали. У девушки зачесались костяшки.

     Честно говоря, её существование во время Жизни и Смерти отличалась мало чем. Она умерла, когда ей было семнадцать – так какая тут Жизнь? Разве что после смерти позади неё больше не оставался след из разбитых бутылок и окурков, да ей всё-таки дали побегать с автоматом. Будь она жива, быть может, пошла бы в армию, отслужила бы где-нибудь, да и продолжила пить с пацанами у подъезда, днём охраняя какую-нибудь «Пятёрочку», а ночью с друзьями на турники бы ходила. Теперь она, в принципе, могла не просыхать, вечно драться с местными демоническими гопниками и вообще бесконечно кутить.

     Да вот только уже как-то ей это всё неинтересно.

     Первое время она конечно безбожно бухала, подралась с половиной местных бесов, переспала с кучей суккубов… Да вот только это уже не приносило уже никакого веселья. Особенно после…

     Даня затушила сигарету об запястье, бросила окурок на голову одного из демонов под окном и вернулась в квартиру до того, как ей успели что-то крикнуть с улицы. Кофе не убежал – чудесным образом не мог. Демидова нашла в холодильнике бутыль коньяка, налила в кружку половину, долила кофе. Сделала глоток – горько, молотый кофе остался на зубах хрустеть, зато стало повеселее. Девушка смотрела в потолок и думала.

     Да. Надо что-то менять. Надо на службу.

     Но сначала – кофе. Она сделала ещё глоток.

     Это было скучно.

     Даже с алкоголем ночи тянулись медленно-медленно. И ничего интересного не происходило. Мутная беспросветная хуйня. Хотелось драться, спорить, кричать – а не с кем. Был только один человек, с которым ей нравилось…

     Даня стиснула зубы, нахмурилась. Рука задрожала. Мимолётное чувство гнева, неясного и замутнённого, неоформленного, но за который Даня ухватилась как за соломинку, даже не давая себе отчёта, а что вообще её спровоцировало; импульс – кружка с кофе и коньяком со всей злостью полетела в стену, оставляя темный след. Звон битой посуды, так приятно разрезавший тишину и ударивший в уши. Доля секунды – стол и стулья перевёрнуты, такая нужная эмоция, хоть какие-то жалкие пару секунд дававшая ощущение жизни, озлобленный крик, сломанный стул и пол. Даня осела на полу. Злоба испарилась, и опять не осталось ничего. Только какое-то тупое ощущение пустоты, которое было никак не заполнить. Тупо пялится пару секунд, какой-то частью себя чувствуя удовлетворение от боли в руке. Мотает головой, встаёт, выходит из квартиры, на ходу переодеваясь в рубашку и брюки и вспоминая про крылья – когда она вернётся, квартира снова будет в порядке.

     ***

     Даня не стучит скромно в дверь, держа документы в руках и не спрашивает тихо «можно зайти?», Даня выбивает дверь ногой, в два шага оказывается перед столом начальника, кидает стопку документов ему на стол, и разваливается на стуле, раздвинув ноги, со словами:

      Здрасьте, Демира Демидова Андреевна, можно просто Даня. Пришла служить.

     Сатана молча наблюдал за ней исподлобья. Лениво перевёл взгляд обратно на журнал в руках, вздохнул, отложил.

      Да я и так тебя знаю, Дань. – вздыхает Сатана, криво усмехнувшись.

     У него были тёмные пустые глаза, светлые короткие под ёжика волосы, рога на манер буйвола, и мощные рельефные мышцы, выделяющиеся через тонкую ткань футболки. А ещё кровоточащие костяшки, которые уже даже не перевязывают. Словом, местный дьявол Гнева выглядел то ли как быдловатый постоялец качалки, то ли как боксер, который убил несколько своих противников и сел за это в тюрьму. Девушка замечая это понимает, что у Компании всё таки нет дресс-кода и ей было не обязательно нацеплять чёрную рубашку и красный галстук. Мда.

     Сатана, явно заёбанный ⎯ другое слово просто не подойдёт настолько привычному бесконечно-уставшему виду, это не великая усталость гения и не безнадёжно тяжёлая усталость человека, который больше не может терпеть собственное существование, это что-то более низкое и оттого тошнотворное ⎯ берёт кипу документов, начинает листать. Её местное удостоверение личности, военный билет, рекомендательное письмо от генерала – между прочим, с подписью и парой слов от Гитлера – и документы об окончании Академии.

      Решила, значит, послужить новоявленной родине. А почему в армию не вернёшься?

      Не хочу. – Дане пришлось выкручиваться, говорить лишь половину правды: − просто там всё одно и то же, ничего нового, а хочется, знаете, дальше.

     Сатана усмехается, и в его взгляде появляется что-то живое. Вообще, будучи неким покровителем Гнева он является и генералом армии Ада, так что нет-нет, а встречаться им приходилось. Она ему, вроде как, даже вполне понравилась. Он весело мотает головой, читая характеристику данную Гитлером, Робертом Ли и почему-то Жуковским. На самом деле в Аду не так много людей, как принято считать. Большинство не ведёт себя при жизни так ужасно, чтобы безоговорочно отправлять в Ад, большинству дают выбор, который, если переводить на человеческий, звучит как “геена огненная или чистилище?”, а из-за того, что люди привыкли думать, что в Аду всех пытают, почти все выбирают чистилище. Убийцам, маньякам и безнадёжным выбора не дают, а остальные, кому был дан выбор, воспринимаются уже как что-то странное, и в большинстве своём это те, кто ещё при жизни был убежден, что обязан страдать за все то зло, что они причинили. Но Ад это не наказание, в Аду никого не мучают, даже Служба по сути своей условна и не обязательна. Даня так и не поняла, в чем был смысл называть это место Адом, но она особо об этом не задумывалась. Но в любом случае, ее запоминали многие, с кем она встречалась. Мало того, что ей был дан выбор, так ещё и она добровольно пошла в армию. По отдельности события не слишком редкие, но вместе кажутся чем-то из ряда вон выходящим. Почти все её сослуживцы были теми, у кого выбора не было, а армия была единственным понятным способом жить. Вообще армия Ада весьма многочисленна, но почти все те, кто в ней служат - это садисты, маньяки и прочие личности с деструктивным поведением, их никто не спрашивал хотят ли они сюда, над ними не было даже суда и они не видели своих ангелов-хранителей… И почти все они выбрали армию, потому что убивать уже умерших сложно, рядовые демоны и черти не могут умереть, ведь уже мертвы, а в армии есть хоть какая-то иллюзия. Короче говоря, в армию идут в основном либо с надеждой убивать ангелов в дальнейшем, либо с желанием утолять свою жажду крови иллюзорными тренировочными битвами, и почти всегда оба варианта от безнадеги. И то, что Даня добровольно на все это пошла, учитывая, что могла сейчас находиться в куда более приятном месте, заставляло окружающих либо считать её странной, либо по-тёмному восхищаться ею. Она не замечала ни того, ни другого, но когда ей улыбались, ей было приятно.

     Даня рассматривает тёмный кабинет, где висит потрёпанная груша для битья, а окна заколочены. Не то, чтобы тут вообще что-то есть кроме этого, и Даня знает почему. Тяжело что-то оставлять в кабинете, в котором постоянно что-то да будет сломано. На Даню с обложки журнала смотрел обмазанный маслом, накачанный до состояния колбасы-вязанки мужчина, а рядом с его излишне пафосным лицом стояла переклеенная из осколков кружка, которая оставалась целой только чудом. С папки в руках Сатаны смотрит на Даню её же фотография, три на четыре, тут Даня действительно выглядит на семнадцать и скалится гордо, держит в руках автомат, и чёрная форма не застёгнута. Вспоминает, как впервые встретилась с Адольфом, которому послали её отряд на «естественный отбор», где она травила настолько чёрные и безнравственные и антисемитские анекдоты про холокост, что немец её потом позвал к себе на ужин. Прикольный был дядька, и усы у него смешные, жаль только больно христианский – он даже не знал, что находился на территории Ада. Её злило только то, что все бегали за ним и усиленно скрывали от него то, где он в действительности оказался. Жуковского и Роберта она видела не так много, и скорее просто общалась с ними, потому что с ними общался её командир. По какой-то причине они приняли её как свою и любили играть с ней в карты, даже если Даня толком не умела, ведь азартных игр не любила.

     Сатана кивает, выдаёт ей какой-то документ и ручку.

      Короче. Подписываешь вот здесь, пиши имя и грех. Это контракт на обязательную работу. Тебе нужно будет сделать план по склонению людей к греху Гнева, плюс документация, и на этом сможешь делать почти что хотите, согласуем. Всё ясно? – его голос усталый, хриплый, уставший будто без причин.

      Ага, Даня лениво подписывает бумаги, бегло и наискосок читает текст, выделяет для себя кучу воды и надписи вроде «душа ваша нам ни к чему, так что отрабатывайте как можете». Вся эта бумажная волокита была практически пустой для Дани: вся эта «обязательная» служба была нужна только тем, кто хотел иметь возможность ездить за пределы границы Ада (как бы смешно это ни звучало, в мире после Смерти существует какая-никакая политическая география) и тем, кто хотел продвинуться в иерархии и подтверждать свою приверженность к инфернальной расе. Это открывало некий простор и новые возможности, но Даня не видела в этом смысла для себя, однако ж всё равно пришла, пусть и от скуки и тоски.

      Отлично, он снова берёт в руки журнал и теряет интерес к девушке, мгновенно переходя на более повседневно-раздражённый тон, − Сейчас зайдёт Астарот, он тебя проводит, выдаст всю документацию и вся хуйня.

     Даня кивает, убирает ноги со стола и берёт свои документы, по привычке отдаёт честь, правда, без должной ответственности, так что скорее салютует, оборачивается. Дверь слетела с петель от удара Дани, и в проходе уже стоял Астарот – рыжий чёрт в кожанке и с оранжевыми глазами. На стене от двери остался след – выбитые двери тут дело обычное.

      За мной, милсдарыня, Астарот мерзко улыбается и кивает в сторону выхода. Даня сразу идёт за ним, закатив глаза. Главное не сорваться и не дать ему в глаз.

     Офис, отведённый Дане, собственно, оправдал все ожидания, которые могли быть в Аду - пыльно, ничего толкового нет, окно выбито. Впрочем, было достаточно чисто. Демидова подумала о том, что впринципе, не так уж и плохо. Могло быть и хуже. Например, офис в отделе Похоти. Или…

     — Короче, — начинает Астарот, заёбанно так, сразу понятно, что не в первый раз это все объясняет, — План выполняется хреново, а грехи работающие в связке выгоднее. Если объяснять понятнее и ближе к делу, то тебе нужно поработать в паре с суккубом, вы закроете вместе план по грехам Гнева и Похоти, там пара условностей, и будете свободны.

     Девушка хотела кинуть в демона стулом, но его рядом не оказалось, а потому пришлось держать эмоции под контролем.

     Даня ненавидит суккубов. Да и инкубов тоже.

     Почему? Да все просто! Они липнут, постоянно пошлят, и ведут себя как самые дешёвые проститутки с трассы, почему-то решившие, что они тут само воплощение Похоти. Мерзко. Слащаво. Дане всегда хочется их отпиздить, чтобы увидеть на размалёванном личике боль и отчаяние, но проблема в том, что в действительности там только наслаждение и вот это приторное “жёстче”. Аж блевать тянет. Может, она просто завидовала их возможности наслаждаться любым развитием событий.

     — Ну делать тут нечего, — говорит после тяжёлой паузы Даня, сжимая кулаки и стараясь дышать ровно, — Пошли тогда уж сразу.

     Астарот ведёт её на другой этаж, через длинные побитые стены этажа Гнева и изрисованные и исписанные маркером лестничные пролеты, на которых почему-то слишком много разношёрстного народу, кто-то курит, кто-то сворачивает самокрутки, а кто-то просто болтает, сидя на перилах, подоконниках и ступенях. Даня в процессе думает о том, что была не против поработать, если бы это не значило работать с суккубом или инкубом. Но уже поздно - она подписала договор. Да не просто договор, по сути - сделка с дьяволом. Очень странная сделка с дьяволом…

     Даня не успевает додумать мысль, как она краем уха где-то сверху слышит девичий заливистый смех, и такое же нежное женское “ой, блять!” - она автоматически смотрит вверх, видит падающую на неё девушку, упавшую с перил, и очень быстро ловит, почти не чувствуя веса незнакомки.

     А незнакомка то красива, но не как Афродита, цветок или какая-нибудь звезда, Даня бы сравнила её с вином, красным, полусладким, дорогим…

     У девушки на руках Дани волнистые длинные волосы, тёмного ягодного оттенка то ли малины, то ли вишни. Довольно блядский наряд, каких в Аду можно встретить на каждом шагу: короткие бордовые шорты с высокой посадкой, пышная светлая блузка с коротким рукавом и открытыми плечами, из-за чего видно лямки чёрного бюстгалтера, а поверх блузки, под грудью - чёрный корсет, из-за чего незнакомка будто косит под пирата. Чёрные колготки в сеточку, чёрные блестящие каблучки, кожаная подвязка на хорошей такой ляжке, сетчатые перчатки на аристократичных руках с недешевым маникюром, какое-то непонятное Дане черно-розовое ожерелье на шее. Обилие всего и ничего. Фигура у девушки была… Как у актрисы, но не из безвкусной порнографии, а из качественной домашки, где девушка выглядит не как силиконовая кукла, а как девушка с достаточным заработком для небольших пластических операций: тут немного подтянуть, там чуть-чуть увеличить, но так, легонечко, чтобы казалось естественным. Из копны волос виднелись маленькие чёрные рожки, удобные, не то, что у Дани. Да и личико было больше милым, чем каким-то пошло-«красивым»: аккуратная малиновая помада на не слишком пухлых губах, сердечко из блёсток на кончике аккуратного, почти детского носа, чёрные подводка и тени, на обрамленных длинными и пышными ресницами глазах, цвета…

     Розового цвета. Со зрачком-сердечком.

     Блять, суккуб.

     И ещё одно доказательство того, что сейчас на голову Дани свалилась именно суккуб - демонический хвостик с розовым сердечком на конце показался из-за спины незнакомки. Впринципе, единственные отличительные черты суккубов — это зрачки-сердечки и такой же формы кисточка на хвосте. В Аду отличительные признаки разного рода демонов были довольно гротескными и карикатурными: у гневных, к которым относилась Даня, были красные костяшки и глаза, как бы намекая на агрессию; у зевых, тех, что по чревоугодию пошли, всегда был полный рот клыков, так ещё и всегда широкий, а в их теле будто копошатся паразиты; у люциферовых всегда излишне большие рога и хвосты, а иногда и большие крылья, что обычно бесполезны, в отличие от крыльев бесов, ведь «бес» это лишь название для тех, кто в армии служит или служил, а потому их крылья функциональны; у эллеев, жадных демонов, в хвосты и конечности вживлены золотые кольца, пережимающие вены и сосуды до боли, но и снять их никак нельзя; у карнивых, тех, что в подчинении у Бельфегора, глаза были пустые, их тело всегда покрыто тёмными пятнами, а иногда и пролежнями, и часто у них на лице и руках следы от смятых подушек, которые никогда не исчезнут; ну а у завистников широкие глаза, их лица не способны выражать более одной эмоции, их постоянно трясёт и это не синдром туретта; ну а суккубам и инкубам повезло на самое очевидное, сердечки. Причём, самое интересное, что ещё Асмодей вдохновлялся венками из плюща, которые носили его любимчики на оргиях в древней Греции, и уже от инкубов в плюще в дальнейшем пошла такая ассоциация между формой «сердечка» и «любовью»…

     Даня удержала себя от того, чтобы со злостью бросить девушку в стену. Но от того, чтобы сжать руки так, чтобы ногти, хотя у Дани скорее когти, болезненно впились в ее тело, она не удержалась. Суккуб пару мгновений рассматривала Даню, переваривая случившееся, и достаточно оперативно сориентировалась и снова вжилась в свою “проститутошную” роль. Улыбнулась, пошло прикрыла глаза, явно пытаясь косить под Монро…

     — Ну привет, сладкая. Я хоть и не ангел, но с небес к тебе свалилась — какая пошлость, даже стыдно. Одной рукой обнимает Демидову за шею, второй проводит вверх по груди, чтобы и второй обнять за шею и почти поцеловать в щеку, но Демидова отдергивается. Хвостом суккуб гладит ногу Дани, и она, стиснув зубы и хмурясь, ставит её на пол рядом с собой. Суккуб дует губки, но ничего больше и не делает. Астарот же, наблюдавший за этой сценой, усмехнулся. Анекдот, а не знакомство, бля.

     — Ну, знакомить мне вас не пришлось.

     Суккуб приподнимает брови, переводит взгляд с Астарота на беса, положив ладошку на своё бедро.

     — Так это с ней мне поработать нужно? — спрашивает у демона девушка на каблуках. Даня отмечает, что даже в них, незнакомка ниже неё на сантиметров десять точно.

     — Ага. Ну вы там дальше сами, у вас все инструкции имеются, так что, покеда, — вот так вот просто разворачивается и сбегает вниз по лестнице. Бес кое как успокоила себя, не послала это все куда подальше и даже не начала избивать незнакомку. Даже не отдаёт себе отчёт, почему у неё такие мысли, ведь ничего ещё не произошло…

     Она же, в свою очередь, цокнула и повернулась к Дане, снова пошло улыбаясь.

     — Ну что, сладкая, поработаем? Я Карина, — она не церемонясь взяла солдата за руку и повела её наверх, продолжая ворковать, — Карина Александровна Ильина. Ну мало ли, будешь меня ещё госпожой Ильиной называть, или какие у тебя там фетиши… — Карина хитро ухмыльнулась, опять посмотрев на Даню из под полуприкрытых век, — Бес, значит, да? Вы явно любители пожёстче…

     Демидова была удивлена, что ещё не въебала по этому милому личику, и что ещё способна реагировать относительно спокойно.

     — Я Даня. Просто Даня. И с тобой спать я не собираюсь, не утруждайся.

     Ильина на мгновение остановилась, непонятно посмотрев на девушку, и нахмурилась, отворачиваясь, будто уязвлённая, но, видимо, уже решившая, что это просто Даня ломается.

     — Это мы ещё посмотрим, Данечка.

     Вся пошлость исчезла из голоса, а каблучки жёстче стучали по полу. Даня заинтересованно хмыкнула, и жгучая злость сменилась каким-то ядовитым чувством зуда в костяшках.

     ****

     Ⅱ

     Даня заваливается в кабинет с табличкой “Ивардава И.Д.” на этаже Алчности. Плюхается на стул, закидывает ноги на стол, за которым сидит сам Ивардава И.Д., который, однако, совершенно не удивлён. Лишь лениво дописывает ответ и устало спрашивает:

     — Какими судьбами?

     Даня смотрит в потолок, вздыхает.

     — Да вот, все-таки решила служить прийти.

     — Похвально, — он откидывается на спинку стула, обитую зелёным бархатом, — а чего ко мне пришла то?

     Она смотрит на него исподлобья. Вроде и поорать хотелось, а вроде и незачем. В итоге она отводит взгляд на какую-то подделку картины Микеланджело - а может, и не подделка, он мог и после смерти её нарисовать, правда как её достал сам демон, неясно.

     — Вань, вот как тебя это не заёбывает?

     Нет, ей искренне интересно. Ей неясно, как вообще здесь работать, и ладно грех Гнева - по сути та же работа в офисе, но с особым ингредиентом в виде насилия и драк, что как-то помогало Дане не повесить руки - её в конце концов больше ничего и не интересует. А как вообще существовать по греху Алчности, с кучей воров и бюрократов, жидов, свиней, бывших чиновников и депутатов, которые пытаются оторвать себе кусок побольше, а потом давятся им, но не отдают? Как существовать по греху Похоти, продавая свое тело за бесценок, да даже зачастую просто отдаваясь за бесплатно, за крайне сомнительное удовольствие быть побитым и изнасилованным, что даже хуже Даниных драк, ведь нельзя даже отпор дать? Как существовать по греху Зависти, среди тех, кто почему-то лучше тебя, но почему-то готов сожрать тебя, чтобы ты их не обогнал, хотя они сами в этой круговой поруке не успевают хоть что-то сделать? Она понимает Чревоугодие, Гордыню, Уныние, но это - для неё загадка. Она пока шла к этому гребанному кабинету еле сдержалась чтобы не разбить картины и какие-то неясные статуи, так как тут самому Ивардаве живётся?

     Ваня вздыхает.

     — Маммон, конечно, та ещё сука. Но, знаешь, если б при жизни мне не нравилось быть мошенником, я б сюда на попал. Как и если бы тебе при жизни не нравилось выбивать дурь из всех подряд, ты бы не попала на Гнев. Не суди по себе, Дань. Меня лично все устраивает… — он наклонился к ней и еле слышно прошептал, — обворовывать дьявола Алчности - интереснее, чем кажется.

     Даня выгнула бровь.

     С Ваней Смерть свела её случайно. Они умерли примерно в одно и то же время, в примерно одно время пошли проходить Обучение. После смерти не имеет значения язык, на которым вы говорите - так или иначе, в Смерти все понимают речь друг друга, независимо от национальности. Однако, как ни странно, не все мы космополиты, и чаще европейцы общаются с европейцами, американцы с американцами, славяне со славянами и так далее. Так же и Даня - встретив первого попавшегося грузина, стала с ним ошиваться, потому что по одиночке сложно, тревожно, непонятно. Не то, чтобы они были “друзья навек”, но других хороших знакомых в Гоморре у них не было, так что они держались долгое время вместе. То ли это стадный инстинкт, то ли просто люди существа социальные и не могут по одиночке.

     Ваня из Москвы. Родители у него грузины, но сам он цитирует Маяковского на эти рассуждения. Он был немногим старше Дани, когда умер - всего-то на десять с лишним лет, для адских жителей небольшая разница. Ему было 32, когда он умер: с другом накурились какой-то травы, а тот его убил за что-то. Ивардава - мошенник, каких поискать. От махинаций в духе “вам звонит сбербанк” и обманов бабушек на деньги, до финансовых пирамид. То ли он сам был депутат, то ли его отец депутат, а сам он “бизнесмен” - в общем, истинный адепт Алчности. Видимо, любовь к жизни на широкую ногу и свела его в могилу. За золотую цепочку то прирезать могут, а у этого - и зуб, и цепочка, и часы.

     В общем, не лучше Дани. Наверное, при жизни она сама бы его побила, но не ради цепочек, а так, просто.

     Вдруг отворилась дверь, громко ударившись об стену.

     — Иван!

     Они оба оглянулись на вошедшую. Даня её не знала, но она явно с этого этажа. Она не может судить о цене платья, чулок или туфель, но от неё за километр разило какими-то ядерными дорогими духами, запах которых почему-то ассоциировался с Дубаем и арабскими шейхами, к тому же у дьяволицы было буквально все в золоте: на рогах, в ушах, в проколах на лице и в выпирающих из под тонкой зелёной ткани атласа на груди, на хвосте, на ногах, на шее, в волосах, в татуировках… Женщина, пройдя к столу Ивардавы, буквально звенела как цыганка своим обилием золотых украшений. Да у неё золотая цепочка даже на бретельках платья!

     — Ты выполнил отчёты? — она требовательно стукнула кулачком по столу из дорогого тёмного дерева с какими-то золотыми вставками, звякнув золотыми колечками с разноцветными камнями. У неё что, золото даже на ногтях?

     — Конечно, Маммон, — демон спокойно собрал в ровную стопку документы, скрепил их золотой скрепкой, и передал дьяволице. Она, надув губки, очевидно набитые силиконом, наискосок просмотрела бумаги, кивнула и ушла. Ни здрасьте, ни до свидания.

     Даня посмотрела на дверь, которую Маммон не удосужилась даже закрыть. Бес вздохнула, почесав голову.

     — Она, конечно, красивая, но… — Даня хотела что-то продолжить, обернувшись на друга, но не договорила. Ваня, лыбящийся во все тридцать два и сверкая золотым зубом, продемонстрировал украденное откуда-то с Алчности золотое колечко с зелёными камушками изумруда. Демидова фыркнула от смеха.

     Но все-таки ей пора на этаж Гнева.

     ***

     В баре в Аду никогда не бывает уютно. Тут вообще редко можно найти тихий бар, а не клуб с дико кричащей музыкой и кислотным освещением. Даня сидит в одиночестве где-то далеко, в самом отдалённом углу бара за маленьким столом, заставленном бутылками разнообразного янтарного пойла. Она задумчиво трёт плечо - там шрам от осколка гранаты, полученный буквально неделю назад. Свет в помещении грязно-оранжевый, тусклый, музыка тихая, и ей даже нравится: кто-то играет на акустической гитаре что-то, что на акустике обычно не играют.

     Nur für mich bist du am Leben

     Ich steck dir Orden ins Gesicht

     Du bist mir ganz und gar ergeben

     Du liebst mich, denn ich lieb' dich nicht

     Du blutest für mein Seelenheil

     Nur ein kleiner Schnitt und du wirst geil

     Der Körper schon total entstellt

     Egal, erlaubt ist, was gefällt

     Ich tu dir weh

     Tut mir nicht leid

     Das tut dir gut

     Hört wie es schreit2

     Её передёргивает на секунду от немецкого языка. Даня наливает в грязный стакан типа хайбола, под которым уже образовался липкий коричневый круг на столе. Она потеряла счёт времени, как давно она здесь, когда она умерла и сколько времени назад её отпустили со званием лейтенанта. Сколько она была в армии? Как давно она вообще здесь оказалась? Как много раз умирала в армии, да и умирала ли, или ей это казалось? Ей казалось, что прошло лет десять, если не больше. Но в зеркале на неё все равно смотрела девочка-подросток семнадцати лет, всё с теми же уставшими глазами и молодым лицом. Просто казалось, что она посерела, что мешки под глазами приобрели чёрный цвет, а старые и новые шрамы были неестественно тёмными. Зеркала в её квартире давно все разбиты.

     Руки пробивала мелкая дрожь. Ни о какой контузии после службы в армии Ада речи быть не могло, она же не в физическом теле. Но она всё равно как будто была оголённым нервом, медным искрящимся кабелем, который трогать страшно. То, что она видела, то, что помнила, её не пугало. Её пугали её собственные чувства, её мысли…

     А мысли возвращаются к тем напуганным юношеским глазам, которые смотрели на неё из под чёрной полевой фуражки, губы с которых по подбородку и шее стекала кровь и паническим, хриплым от крови в горле словам: «aufhoert... flehe... angst…»

     Даня встряхивает головой и снова пьёт. Это хотелось забыть. И немецкого мальчишку, и собственный холод, и нож в животе парня, засаженный чуть ли не из-за спины. Алкоголь притуплял чувства, но забыть всё равно не получалось. Мысли всё равно уходили туда, куда ей не хотелось. А бутылки на столе прибавлялись…

      Привет.

     Девушка подсела рядом бесцеремонно. Даня не сразу на неё обернулась, ещё пару секунд выплывая из-под толщи мыслей. Даня поднимает на неё голову и не сразу узнаёт.

      Ты чего тут? спрашивает Демидова негромко, поставив стакан на стол.

     Суккуб улыбается сладко, наклонив голову и постучав ноготками по столу. Хмыкает, когда нетрезвая Даня переводит взгляд с неестественно розово-пурпурных глаз на глубокий разрез короткого платья. Имя девушки чешется на кончике языка, но всё равно не вспоминается. Лицо было знакомо, тело тоже, она была одной из тех, с кем переспала Даня во времена кутежа в Академии, но имя стёрлись как чернила неаккуратной рукой в тетради. Она была тоже из тех, кто умер примерно в то же время, что и Даня, да и возраст её был не сильно далёк от Даниного. Наверное, только поэтому Даню конкретно она сейчас не бесила.

      Пришла с подругой встретиться. Но увидела тебя, решила поздороваться… Выглядишь паршиво.

      Знаю. Зато с двумя звёздами на погонах. – ответила с ухмылкой Демидова, не желая показывать, что внутри неё сейчас всё выжжено. Девушка, с каким-то витиеватым именем, которое она всё не может вспомнить, лишь хихикает приторно.

      Люблю военных. Такие… Грубые. – говорит ей собеседница, наклоняясь ближе, не хочешь с нами? Мы собираемся на одно мероприятие… не хочешь с нами? Говорят, Сири превзошёл сам себя, когда планировал. А тебе явно не помешает развеяться… А вот и Ди пришла.

     Девушка помахала кому-то за спиной Дани, она обернулась на вход в бар и увидела эту самую Ди, тоже суккуб, в не менее короткой юбке, чем её подруга. Демидова хмыкнула, находя забавным то, как завуалированно её позвали на оргию, выпила залпом последний стакан и встала. Раз алкоголь не помогает избавиться от мыслей, то может, действительно нужно попробовать что-то другое.

      Не откажусь. Вам вина взять?

     ***

     Вообще, Даня в Аду давно. Но как только она сюда попала, она сразу пошла учиться быть демоном, а не просто обычным жителем или рядовым чёртом, училась манипулировать пространством рядом и жить без определённого физического тела, изучала местную историю и устройство потустороннего мира. Это всё было так похоже на земную жизнь, что учиться было даже слишком просто. Потом сразу же армия, в которой уже было веселее. Долгие, бесконечно долгие годы в армии. Была и казарма, и кабинеты, и бескрайние поля со стрельбищами. Были товарищи, знакомые, была пьянь подзаборная и идиоты блядские. А потом было так пусто.

     Товарищи все были одноразовыми и поверхностными, со всеми можно было поболтать о чём-то простом, со всеми можно было выпить и заниматься чем попало. Были те, с кем просто удобно проводить время, чтобы не оставаться одному, были те, за кем смешно наблюдать, были те, кому можно пожаловаться. Но не было тех, с кем можно разговаривать до утра по душам, с кем можно идти и идти, просто гуляя чёрт пойми где и чёрт знает сколько, с кем можно поделиться самыми тревожными переживаниями и самыми счастливыми надеждами. Да никто и не стремился, всем бы забыться от всего этого, всем бы дышать почаще и неглубоко, танцевать до утра под оглушительный рёв и спать так глубоко, что даже сны не снятся, лишь бы не думать.

     И Даня так и жила. Бежала быстрее ветра и света, лишь бы из головы выбить всё дерьмо, лишь бы оставить чернеющую пустоту, которая больше бы не болела. Третьесортное кино, попсовая музыка, дофаминовая еда, секс без любви, алкоголь в пустой желудок, наркотики. Все методы окончательной смерти, все способы разложения бестелесной сущности, всё, до чего она могла дотянуться, было опробовано, но ничто не сработало. И она даже не могла задуматься почему − слишком здравые рассуждения, слишком осмысленные планы вернули бы её к нормальному состоянию, в котором голова работает исправно, а от того болит сильнее. Она это понимала и гнала мысли прочь, далеко, до самого горизонта событий той чёрной дыры в её полупустой голове.

     Было чёткое понимание, что так жить дальше не выйдет. Даня искала ходы, сотни и миллионы способов жить после смерти. Она ведь алкоголичка, алкоголики и наркоманы живут чтобы сдохнуть, стремятся к смерти, но вот, она умерла, дальше-то что? Дальше умереть как-то не вышло, хотя она пыталась.

     После армии она с головой нырнула в центральные улочки Гоморры в поисках мест, где она бы растворилась и была бы как рыба в воде. В Содоме, разумеется, в разы эпатажнее и блядовее, но ей и Гоморры хватало. Были и клубы с хард-техно, где было весело быть зажатой между двух пышногрудых суккубов, были и бары с пивом и спорами и руганью о спорте, и бойцовские клубы, и собачьи бои, и наркопритоны, и казино, и фетиш-вечеринки, даже настольно-ролевые игры. Были и оргии, на которых Даня чего только не пробовала, даже с мужчиной, правда, ей не понравилось. После всего испробованного она пришла к выводу, что людей она ненавидит в принципе, просто женщины ей было приятнее.

     Потом она пробовала домашние занятия. Пробовала готовить, играть в видеоигры, читать книги, заниматься спортом… И всё её бесило.

     Даже стоя в магазине, её всё бесило. Её бесила слишком яркая упаковка лапши и слишком неброская упаковка кофе. Бесила пластиковая ручка корзинки со сломанным шарниром, бесил медленный дедуля впереди, бесил оторванный от полки ценник, бесила просыпанная на пол гречка, бесила унылая сотрудница магазина с мешками под глазами. И так было везде. Ненависть была в лице каждого прохожего, в глазах каждого суккуба и инкуба, на языке всех собутыльников, на костяшках каждого противника в бою, в порохе сослуживцев, в лживых речах местных политиков с экрана телевизора и в мусоре на бордюре. Говорят, красота в глазах смотрящего. Даня думала, что весь мир её ненавидит, и она ненавидит его в ответ, но когда в неё врезался малолетний чертёнок, из-за чего она пролила на майку своё пиво, и начал что-то извинительно лепетать, попытался оттереть, но касался груди девушки значительно старше него, из-за чего лишь стыдливо убежал чуть не расплакавшись, до неё вдруг дошло. В нём не было ненависти к ней, был лишь стыд и самоуничижение за неповоротливость. Ненависть была, но это была ненависть Дани.

     Во всём, что она говорила, делала и видела, была её собственная ненависть, которая привязана была тяжким грузом и давила на голову, плечи и тело. Та самая ненависть, что выжигала её башку изнутри, что обжигала лёгкие и не позволяла дышать, что развязывала руки, но затыкала голос разума и подставляла нож к горлу. Логика говорила, что от этой ненависти надо избавляться, пока она её не сломала совсем, а чувства спрашивали – а потом-то что? После смерти в ней ничего кроме ненависти к себе не осталось. Или же ей так лишь казалось. Она так и застыла, прислушиваясь к чувствам, и понимая, что даже если какие-то остатки любви или чего-то светлого в ней и были, то они настолько малы, что всё, что она чувствует − это глухую боль и ненависть, злобу и гнев, которые тоже начали выцветать.

     Так она и стояла посреди улицы, не зная, что и делать теперь, и с собой, и с майкой, и пивом этим уёбищным, пока не пошёл дождь, а локтём её не толкнула какая-то бабуся-демоница.

     ***

     Дом не был для неё домом здесь. Это просто было очередное место, где можно поспать. Она могла уснуть в баре, вырубиться на улице или зайти в первый попавшийся притон. Но ей больше туда не хотелось.

     Она не чувствовала дом у себя дома. Она вообще хоть раз ощущала дом? Сидя на стуле на небольшой кухне, Даня размышляла об этом.

     При жизни понятие «дома» тоже всё время ускользало. С мамой в одной квартире было невыносимо находиться, она бывало шлялась по друзьям как беспризорная, а когда мать её выгнала в дедовскую однушку, ей сначала казалось, что теперь то станет лучше. Но лучше не стало.

     И даже в ебаном Аду. Казалось, теперь-то все эти иллюзорные квадратные метры только её, её клочок пространства, который она может завалить как угодно. Может повесить флаги и гирлянды, может развесить постеры и картины, может разбрасывать книги, бумаги, подушки. Может изрисовать стены и заявить, что это и есть её личность.

     Возможностей много, а желания ни одного. Ничего не хотелось. Не хотелось ни кофе, ни алкоголя, ни есть, ни спать. Даже плакать не хотелось, глядя на полки, заваленные чёртовой лапшой и кофе, которых она даже не хочет. Может продолжать потреблять, создавая иллюзию нормы, но никакой нормы больше не было.

     Ничего больше не было, кроме больной и дурной головы, давящей на плечи.

     Даня, впервые за долгое время ничего не сломав по пути, ушла в спальню и завалилась в кровать, засыпая на годы, чтобы просто не чувствовать, как в груди разрастается самая блядская тоска, от которой больше не получалось скрыться.

     ****

     Карина заводит её в, по всей видимости, свой кабинет, который пестрит тёмным розовым. Даня думает, что её новая знакомая, которая её бесконечно бесит, это Барби от мира демонов: она вся - сквозящий, тёмный, ягодно-кислый и спиртной розовый. Даня думает, что так-то, она даже не слишком безвкусно-пошло выглядит. Она видела столько суккубов, у которых кое-как были прикрыты грудь и бедра, лишь бы все опошлить, что она когда Карину только увидела, не подумала о том, что она может быть из отдела Похоти.

     Ну, первое впечатление часто оказывается ложным.

     Кабинет Ильиной прост, но чист и аккуратен. Стол из красного дерева, шкаф с аккуратно сложенными книгами вроде “камасутры” и “50 оттенков серого” - какая неожиданность. Обои выкрашены в какой-то винно-красный, картина с Венерой и почему-то штурвал корабля. Девушка села прямо на стол, закинув ногу на ногу, и хотя бы так стала смотреть на беса прямо в глаза, а не снизу вверх. Она хитро улыбнулась, почему-то напоминая какого-нибудь барса, и прищурила глаза.

     — Тут есть пара документов… — между делом будто сказала она, придвигая поближе папку тёмного оттенка, и ткнула в неё наманикюренным пальцем, — тут все дела, с которыми мы можем разобраться, чтобы закрыть план, — она протянула Дане папку, пьяняще улыбаясь.

     Она подошла поближе, взяла папку и открыла её. Два небольших документа о самих Дане и Карине, которые она почти не смотрит, но неожиданно для себя замечает в строке “страна рождения” в документе новой знакомой надпись: “Российская империя, Архангелогородская губерния”, однако совершенно не думает об этом. А дальше - небольшие сводки событий, в которых можно склонить кого-то к гневу или похоти. Что-то о пьянстве в кабаках и историях на коммунальных кухнях, по сюжету напоминающие «пусть говорят». Пока бес читала, бархатная ручка коснулась её плеча.

     — Но может сначала, узнаем друг друга поближе? — Карина ведёт рукой выше, останавливаясь на галстуке и начиная его ослаблять, улыбается пошло, смотрит в глаза, скрывая за пошлым розовым что-то ещё, — почему Даня, если полное имя Демира? Нелогично же. А может, ты просто…

     Но Даня не даёт ей договорить, хватает её за запястье, отдергивая от себя чужую руку, от злости по инерции случайно толкая Карину. Она злобно цедит сквозь зубы и отходит подальше:

     — Не твоё дело.

     Даня закрывает папку. Ильина цокает язычком как-то раздражённо и складывает руки на груди, явно не ожидая такой реакции.

     — Я тут вообще-то с тобой подружиться пытаюсь.

     — Открою секрет, друзей заводят не так.

     — Да будто ты сама что-то в этом понимаешь.

     И Демидова злится. Руки приятно сжимаются в кулаки, но бить девушку почему-то не хочется - больно личико красивое, и она бросает папку куда-то со всей злостью, на ходу отбрасывает с гневом стул так, что он трещит, выбивает дверь с петель и крайне быстрым шагом уходит, пока на неё удивлённо смотрят розовые глазки.

     Даня в бешенстве и ей это нравится. Но её ещё больше злит то, что это все из-за какой-то суккуба. Замкнутый круг.

     Она уходит на этаж гнева быстрее чем за минуту и разбивает лицо какого-то подвернувшегося под руку беса, втягиваясь в драку, выплескивая со всем блядским удовольствием ярость, которая спиртовым огнём сжигала внутренности, от которой в ней просыпался хищник с бешенством. И хотя на краю сознания появлялось желание заплакать и маленький тлеющий огонёк страха от самой себя, она хваталась за этот гнев так, будто иначе умрёт. Хотя сам этот гнев обжигал её внутренности, оставляя внутреннее кровотечение и дрожь по всему скелету. Она как только ушла со службы в армии чувствовала этот зуд, электризацию всего тела, и, Господи, наконец-то она чувствует, что может от этого избавиться.

     Как же ей этого не хватало.

     ***

     Драку остановила в итоге Карина, которая пришла на этаж Гнева. Демоны по Гневу, как и бесы, способны на драки, в том числе и неравные, которые могут продолжаться очень долго. Наверное, поэтому и любят в Аду наблюдать за этим - чего только в процессе не придумают для разнообразия. Магия, если демоны обучены, стулья, столы, собаки, те, кому не повезло, розочки, огнестрельное и холодное оружие, вилки, ложки, иногда деревья, и один раз Даня видела, как какой-то бес голыми руками оторвал небольшую трансформаторную будку от земли и швырнул в противника. Дело в том, что когда ты мёртв, то умереть повторно не можешь - есть, конечно, исключения, но в любом случае чтобы умереть второй раз нужно постараться. А все бесы и Гневные - садисты и, видимо, мазохисты в одном флаконе. Или просто адреналиновые наркоманы. Так и Даня - пока драка шла между ней, несколькими Гневными, одним бесом, и, внезапно, Сатаной, не заметила даже, что ей отломали рог, вывихнули плечо, а ещё куда-то делись галстук и рубашка, из-за чего было видно красно-коричневую от побоев кожу. Неожиданно тонкую кожу, у всех бесов и гневных она легко травмируется, но боль только разжигает желание бить. Демидова слизнула с губ кровь, которая непонятно откуда текла, потрогала ухо - оно тоже пострадало. Кое как отдышалась, пока Ильина кричала на Гневных чтобы они уходили и не мешались под ногами. Даня скинула с себя остатки рубашки, и Карина взяла её за руку, но уже жёстко сдавливая чужое запястье, и опять куда-то повела. Но беса это даже уже не особо злило или раздражало - хорошая драка, да настолько, что Дане стало спокойнее. Наверное, она даже благодарна Карине за то, что смогла её расшевелить. Нет, больно, конечно, но зато она все ещё та злобная Даня, которая может разбить пару лиц за… А за что?

     — Слушай, окей, ты могла сразу сказать, что девушки тебе не нравятся. Мы как бы не в Содоме, так что понимаю, ладно… — начала Карина, приведя её на этаж архивов, и наконец остановившись и развернувшись на каблуках к девушке лицом, — Но, твою ж мать, ты чего такая ранимая то!

     Суккуб недовольно смотрела на Даню. Даня вздохнула.

     — Ладно, извини. Я вспылила, — уже спокойно сказала, без злости, без раздражения от этих суккубских глаз. Наверное, это и вправду было слишком резко - просто от одной фразы почти разнести кабинет и устроить драку.

     На мгновение на лице Ильиной брови взмывают от удивления вверх, но быстро опускаются, принимая обычное около-недовольное лицо.

     — Окей, забыли, — Карина отворачивается и идёт куда-то по коридору, Даня идёт за ней, — Короче, давай просто… Займемся делом, хорошо, дорогуша?

     Карина будто бы смущена. Но Даня пропускает мимо ушей, потому что…

     Чертовски устала, наверное.

     Как же это все меня блять заебало, а. Пошло оно все нахуй.

     Ⅱ

     В тематике войны есть что-то особенное. Каждому ребёнку с детства рассказывают о том, как ужасна война, прививают благодарность прошлым поколениям за мирное небо над головой, пугают голодом во время блокадного Ленинграда… Но почему-то когда эти дети, уже подросшие, видят, что война началась снова и они не могут смириться с тем, что кто-то там на фронте страдает, что погибают люди, а от того эти подросшие дети кричат «нет войне!» и разгорячённо хотят окончания её, их за это бьют резиновыми дубинками и тащат за волосы в автозаки. Не логично.

     Но в то же время есть что-то особенное в эстетике войны. У каждой войны она своя: рыцари средневековья в кольчуге и на белых конях с флагами Франции или Британии; гусары Наполеоновской войны с закрученными усами, в белых лосинах и с эполетами; бездушные глаза андроида, одного из миллиона отправленного на третью мировую вместо живых людей, что где-то в бункерах диктуют своим металлическим солдатам указания и планы; богатыри раздробленной Руси с палицами, на добром коне и с заговором на удачу от ведуньи; зелёный камуфляж с сотней карманов для всевозможной амуниции и дроны со взрывчаткой начала двадцать первого века; и конечно иконическая выжженная земля второй мировой, чёрная униформа немцев и зелёные гимнастерки русских солдат… Хотя Даня предпочитает гражданскую войну 1920-ых годов, с красными пулемётчицами и шинелями белых гимназистов, она чувствует странное тепло на второй мировой. Так уж вышло, что генерал адской армии решил, что самый лучший способ проверить, готов ли ты к службе, это отправить тебя на настоящую войну, причём решили не мелочиться, отправили сразу на вторую мировую. Отсеялось сразу же много чертей и самодовольных придурков, которые хотели пафосно бежать по полю с флагом в руке, а не валяться в дерьме и снеге без ботинок и куртки. Половина полевой работы это брождение по болоту в промокших насквозь сапогах, в холод, голод и нередко с температурой или ранением. Определяли то в немецкие, то в русские, то во французские войска – Даня была уже в Ленинграде, была в Сталинграде, Берлине, Лондоне, Париже… И всегда оказывалась там на неопределённый срок – иногда генералу хватало того, что ты побывал на одной битве в Кассерине, а иногда не отпускал пока ты не пройдёшь месяц или два блокады или зимы в Вермахте. Тело иногда приходилось менять: женщин жаловали далеко не везде. Но оказаться в русской армии Дане было милее всего. Во-первых, из обыкновенного чувства патриотизма, а во-вторых – ну, быть победителем всегда приятно, не так ли?

     Даня с каким-то трепетом смотрела на себя в зеркало покинутого деревенского дома, в забытом богом селе её взвод остановился на ночлег, благо все жильцы сбежали. Сорок первый год, кажется. У Дани автомат за плечом, каска и кожаные сапоги. Пока что чистые.

     Всё это не по-настоящему. Лица Дани и других армейцев из Ада не будут запечатлены ни на одном снимке, а главнокомандующий забудет что такой полк существовал, даже если Демидова самолично притащит за шкирку Гитлера к ногам Иосифа Виссарионовича. Потому что все, что будет происходить ближайшую службу для Дани, будет лишь иллюзией ради обучения бесов. А основной задачей всё равно стоят обыкновенно военные цели, а не причинение страданий гражданским и пытки над противником.

     Одно дело – просчитанная жестокость в военном деле, и совершенно другое – откровенный и бесполезный садизм. Жестокость и беспощадность могут помочь продвинуться к цели, а садизм только замедлит и помешает. Поэтому нужно научиться держать голову холодной во время планирования и давать себе быть разгорячённым в бою.

     Такое напутствие дал их командир в Аду по странной фамилии будто из фэнтези. Дане оно казалось правильным, но появление на Земле вызвало шквал ранее застопоренных эмоций…

     Девушка наконец оторвалась от зеркала, нашла на комоде какой-то грязный платок и принялась заплетать себе косу на ходу, проходя по избе и осматриваясь. Хозяева бежали в спешке, собрали самое нужное и то, что влезло в узлы и сумки, а остальное бросили как было. Валялись остатки одежды и обуви, игрушки, посуда, безделушки… А в погребе нашлись какие-то закрутки и соленья.

     ⎯ Наступаем завтра с утра, ⎯ в избу вошёл один из её сослуживцев-бесов, на радость Дани тоже русский, Матвей, в человеческом облике менее уродливый, но всё с таким же несуразным вытянутым лицом и носом картошкой. Он так-то умер в шестьдесят от инфаркта, но после Смерти зачем-то попёрся в армию.

     ⎯ А наших сколько?

     ⎯ Пятеро включая нас с тобой, ещё Женька Сазонов, Пётр Авдеев и Коля Гурко, они в соседнем доме расположились. Людей от нашего взвода я не считал, не знаю.

     Даня кивнула. Она думает, что ей повезло, что с ней четверо русских сослуживцев, а не трое азиатов с непривычными Даниному уху именами, не африканец с трудновыговариваемым и не француз Поль. Да, действующая армия в Аду не слишком-то многочисленная, есть конечно ещё десяток индусов, сколько-то американцев, тройка австралийцев и двадцать разномастных европейцев, но больше сотни всё равно не насчитать тех, кто вместе с Даней служит.

     ⎯ Это что, огурчики засоленные? ⎯ Матвей Иваныч открыл одну из банок, которые в погребе рассматривала Даня и по-дедовски усмехнулся, ⎯ а давай хлопнем по рюмашке водочки? У меня с собой. Стаканы уж как-нибудь найдём…

     Девушка вдруг улыбнулась. Тепло и по-живому. На улице ноябрьский снег и пепел недавно опустевшего села, которое они и заняли, металлический холод танков и тягостное понимание настоящей войны, выжигающей земли и убивающей людей… Там где-то фашисты, а ей предлагают выпить. Да ведь и фашисты где-то там пьют. А от того у неё на душе так стало тепло и хорошо. Она издала смешок и хлопнула Матвея по плечу.

     ⎯ а давай. А вообще, зови наших, в картишки поиграем, спать нам всё равно не нужно.

     ***

     Правда в том, что на войне тоже происходит блядство. И речь не о том, что ни одна из сторон войны не хотела (хотя, это зависит от войны), речь о пьянстве, об азартных играх и о сексе с девицами, что не дождались своих женихов. Иногда речь даже о наркотиках, ведь под препаратами проще расстреливать людей. Дане самой предлагали амфетамины когда её отправили воевать на стороне немцев, якобы для скорости и смелости.

     Даже Даню, когда она была в женском теле, не раз пытались склонить к плотским утехам другие военные, а иногда и изнасиловать пытались ночами, но Даня ведь не человек, она самый настоящий бес из Ада, пока ещё никому не удалось её взять насильно… Впрочем, добровольно тоже, Даню тошнило от одной только мысли о таком времяпровождении с мужчиной.

     Было и уставшее веселье гражданских, детей и матерей, стариков и инвалидов, что воевать не могли. Было истерическое веселье тех, над чьими головами пролетали самолёты и сбрасывали бомбы, было смирение перед собственной смертью. Были танцующие в подвале семьи, пока весь их мир рушится, пока горит здание, а город бомбят. Дети тоже продолжали рождаться.

     В тылу все знали, что происходит на передовой, все работали и продолжали как-то жить, но даже если они оказывались на самом пороге линии фронта, не у всех была паника и страх за жизнь. Кто-то смеялся, кто-то не думал, кто-то игнорировал.

     Однако свиста пуль, грохота танков и криков подорвавшихся на минах больше. Гораздо чаще и больше было писка в ушах после громкого взрыва, бега от обвалившихся зданий, заканчивающихся патронов и нервных сапёров. Были осиротевшие дети, были разрушенные дома и планы на жизнь, была безнадёга. Был голод, была смерть, было насилие, был каннибализм, была ненависть, боль, отчаяние.

     Побывав в Екатеринбурге, Самаре и Иркутске образца 1942 года, Даня поняла одну вещь.

     Пока кому-то плохо – кому-то заебись.

     ***

     Апрель сорок пятого был… Ну, тёплым, начался он неплохо.

     Главный плюс войны для Дани был в том, что она побывала во множестве городов. Ей было повезло оказаться в полку, что шёл на Калининград – то есть, извините, Кёнигсберг, – было хоть и сыро, но довольно тепло.

     Иногда ей было совестно, что она всё равно относится ко всему этому довольно спокойно. Ей нравилось убивать и лежать под обстрелом, нравилось брать в плен немецких солдат и слышать грохот артиллерии, нравилось наблюдать за тем, как предатели под пытками выдавали любую информацию и перевязывать кого-то из своих, пока над головой свистели пули, а вокруг что-то горело. И она видела то, о чём в школе рассказывают для того, чтобы дети почувствовали страх, чтобы поняли, что война – это ужасно, это боль, которую никто не заслуживает испытать. Она видела повесившихся матерей, после того как их деревни были сожжены, а их дети всё стояли у них под ногами и просили поесть; видела радистку, которой пришлось утопить своего грудного ребёнка, чтобы тот не кричал и не выдавал их; видела совсем лишённых рассудка партизан, которых пытали, у которых не было ногтей или даже глаз, рук и ног, губ, языка, а они всё трепыхаются; видела мужчин, что стыдились перед медсёстрами того, что час назад изнасиловали толпой тринадцатилетнюю немку; видела голодающих детей в блокаде, что ели свою мёртвую мать… И может это и действительно долгое время заставляло её встрепенуться, покрыться мурашками, подумать: «да что с этим миром не так?», но чем больше наблюдала, тем больше злилась и тем больше хотела убивать тех, кто, по её мнению, был виновен, тем большую эйфорию испытывала от чувства, когда всё-таки их в конце концов убивала. Тем меньше её всё пугало, меньше вызывало неоднозначные чувства, меньше казалось странным и диким. И как-то так получалось, что несмотря на голод, морозы, жуткие условия и общую боль, она всё равно хотела смеяться и улыбалась, когда стреляла, сидела в танке или командовала полками. Наверное, именно поэтому она в Аду.

     Вот и сейчас, штурмуя Кёнигсберг, она быстро забежала за угол какого-то красивого здания, в которое скоро прилетит снаряд, однако ей надо найти кого-то из немецких командиров, то ли какая-то у них информация, то ли просто человек был важный, чёрт его поймёшь, она понятия не имеет, зачем ей назначили это дело. За ней скоро должен подоспеть её знакомый, что с ней в одном полку оказался. Она бежит по ступенькам, игнорируя гром взрывов на улице. Видит нужный номер на двери и выбивает сапогом. Сразу направляет винтовку, но видит не какого-нибудь главнокомандующего, (что, наверное, ожидаемо, он должен быть при исполнении или как минимум перевезён куда подальше) а девушку. Блондинку, хрупкую девушку в совсем лёгком платье, зеленоглазую, худую. Девушка вжалась спиной в какой-то стол, нахмурилась, наклонила голову. Демидова прицел с неё не свела, но напряглась, чтобы как в Аду понимать любой язык, и сказала на немецком:

     ⎯ Что ты тут делаешь?

     Девушка внезапно перестала хмуриться и улыбнулась. Она подняла руки, села на колени – на столе позади неё лежали какие-то бумаги и пистолет, какая-то записка и нацистская медаль. Девушка посмотрела на Даню снизу вверх и на русском сказала:

     ⎯ Не тяни, стреляй в меня.

     У Дани брови взмыли вверх, и она даже на секунду ослабила хватку. Но через секунду нашлась, подошла ближе, и в каждом её шаге чувствовалась злость. Она смотрела в этот травяной, отливавший бутылочно-зелёным, и её злило и завораживало одновременно то, что в этих глазах не было страха.

     ⎯ Ты спала с ним, да? С Вёлером. Что ты знаешь? Где он? – она хотела бы пристрелить незнакомку за такое предательство, но ей всё ещё нужна информация. Максимум – взять в плен, но убить – не рационально.

     ⎯ Очевидно, Вы и без меня всё узнаете. Он недалеко, ушёл всего час назад, не мог далеко уйти. Так выстрели в меня, ⎯ у девушки сверкали глаза, ⎯ я не боюсь тебя.

     С прогремевшим взрывом за окном, Даня выстрелила. Девушка сразу упала на пол, из головы полилась брусничная кровь. Зелёный свет потух.

     бля. я погорячилась…

     Демидова, пачкая ботинки, прошла к столу, взяла в охапку всё, что было, кое-как сложила, убрала по карманам и за пазуху, в последний раз посмотрела на незнакомку, и убежала. Через четыре минуты стена дома была разрушена и потолок обвалился.

     ***

     Даня не была на первой мировой, на наполеоновской войне или на гражданке, но спустя, по ощущениям, пару лет её службы в армии Ада, командиры которой не стеснялись отправлять их на настоящие войны, она вдруг поняла. Настоящий подвиг на войне это не защита родины, не спасение своих ценой собственной жизни, не хитроумные планы и не упорство в плену. Настоящий подвиг это после войны остаться человеком, продолжать уметь любить и сострадать, хотеть жить и дышать, не огрызаться и не дёргаться от малейшего шума. Истинный подвиг − это после всего ужаса найти в себе силы не сломаться и продолжать видеть красоту и быть милосердным.

     В тот момент Даня поняла, что она не мужественная, что никаких подвигов она не совершила, да и вряд ли уже сможет. Ведь ей и при жизни не удалось остаться человеком, что уж говорить о войне или загробном мире.

     Война — это не мужество и защита, не национальное чувство своей значимости. Война — это маскарад, на котором насилие, мегаломанию и садизм скрывают за масками защитников, праведников и героев. И либо одна сторона играет роль, а вторая защищается, либо попеременно, либо обе лишь играют друг с другом, пока погибают люди, а их души гниют.

     Ⅲ

     Их выкидывает на какую-то улицу, прямо из стены здания, но на самом деле, конечно, из отдела архивов Ада. Карина вдыхает полной грудью, уже осматривая своё земное тело. Даня чуть не падает от неожиданности и вспоминает, что одежду, вроде, принято менять, но ей очень лень. Она смотрит на Карину – у неё волосы стали более естественного цвета, но всё ещё какие-то красно-рыжевато-чёрные, рожки с хвостом исчезли, украшения да сеточки везде стали попроще. Карина оборачивается на Даню, и они обе замирают.

     Демидова смотрит в этот бутылочно-зелёный и хочет откровенно заржать.

     Говорят, глаза – зеркало души. Так уж работает, что где бы ты ни оказывался на Земле, какой бы облик не принимал, глаза будут те же, что были и при жизни. Почему – чёрт его знает. И Даня узнаёт эти зелёные, сверкающие глаза. И кажется, Карина узнаёт и эти серые глаза.

     ⎯ Что ты, блять, делала в Кёнигсберге? – первая спрашивает Даня, - Так ещё и так рвалась получить пулю в лоб. И совершенно не спрятала бумаги…

     ⎯ Не твоё дело, ⎯ Ильина огрызнулась, показала зубки, вспыхнула, смутилась. Будто бы её поймали с поличным.

     Даня понимает, почему Карина не узнала её сразу. Бытие бесом неизгладимо меняет облик: глаза меняются, появляются атрибуты вроде хвоста и рогов, темнеет кожа, меняется цвет волос… В общем, всё, что любят рисовать современные художники. Но вот то, что оказывается, они уже встречались, и Даня даже умудрилась её застрелить, этого она не ожидала. В бумагах, что оставила Карина в далёком сорок пятом, были записи о будущих планах и множество имён с местами, а в записке – извинения за то, что пришлось уехать из города и просьбы быть осторожной. Документы пригодились для дальнейшего продвижения, и Демидовой было совершенно не ясно, почему незнакомка их так просто оставила.

     ⎯ Это поэтому ты сразу поняла, что немецкий я не знаю и просто пытаюсь говорить на Всеобщем?

     Карина нервно пушит волосы рукой, отворачивается, скрывает лицо.

     ⎯ Забудь об этом, а, ⎯ она кусает губы, ⎯ ну почему с тобой так сложно?..

     Демидова закатывает глаза.

     Сложно? Со мной? Да я простая, как томатный супчик. Выпить, подраться, покушать – вот это конечно невероятно тяжёлый стиль жизни!

     Бес даже уже не бесится с неё – дурочка ж какая-то, красивая, но какая-то совсем странная для суккуба, и это интересно, но Дане уже как-то и всё равно на эти личности многоэтажные. Она бросает Карину наедине со своими мыслями, отходит, осматривается. Поздний вечер, огни какого-то большого города, люди, машины…Смерть даёт ощущение перерождения, искреннюю веру в то, что можно все построить заново. Смерть − часть жизни, которую мне довелось пережить трижды, но все эти разы того стоили. Мне тогда казалось все таким простым…

     Но со временем это чувство меркнет. Мир становится снова серым и однообразным, рутина снова затягивает. И вот, вчера вы переосмысливали свою жизнь и кричали от радости, что все теперь понятно, а сегодня − снова волнуетесь из-за экзаменов, семьи, друзей, ищете время для сна и для хобби. И вот казалось бы − так может, попробовать снова? ...

     Но не все сразу.

     Даня все ещё помнит землю. Да, в последний раз она была здесь в 1945 году, когда командир отправил их на вторую мировую, чтобы “потренировать”: запретили менять ход истории, дали в руки автоматы… Но она помнит и год перед своей смертью: помнит фотографии в соцсетях с фильтрами на фоне закатов и заброшек, помнит какие-то назойливые глупые песни, которые слушала по инерции, даже без какого-то удовольствия, помнит как Геля да и девочки из ее класса пили лимонный “Гараж” и носили джинсы в облипку. Всё в голове так, будто бы это было вчера. Но почему-то стирается вся та боль последних месяцев, когда уже бессознательно ищешь способы лишить себя жизни.

     И она не удивляется, не предаётся ностальгии и не радуется, что вернулась. Она особо не смотрит по сторонам - только на Каринину спину и под ноги, на лужи и асфальт. Они были в каком-то большом городе, определённо российском, поскольку все вывески были на русском. Была ночь, горели фонари, гирлянды, вывески.

     ⎯ Где мы? ⎯ спрашивает Даня и смотрит на суккуба, которая что-то печатала в телефоне и не сразу услышала вопрос.

     Карина выдыхает, судя по движению плеч. Считает до какого-то числа, убирает телефон в карман шорт. Разворачивается, складывает руки на груди – обиженная. Цокает лакированными каблучками по пыльному асфальту.

     ⎯ Мы в Петербурге, две тысячи двадцатые, ⎯ Карина говорит притворно-спокойным тоном, таким, каким говорят девушки своим парням, что не обиделись. Карина отводит глаза и идёт куда-то вперёд, а Даня вздыхает и идёт за ней.

     Она не знает, надо ли что-то сказать или сделать. Её вообще удивляет то, что она вдруг начала чувствовать. Такая Карина – тихая, как будто задетая, молчаливая – ей даже нравится. Она не пытается приторно улыбаться и пошло прикрывать глаза, не выгибает спину как кошка и не откидывает волосы изящными жестами. Она не притворяется. Не пытается сделать вид, что Даня ей нравится, не пытается соблазнить. Не ведёт себя так, как принято суккубам.

     Даже как-то стыдно стало за своё поведение.

     ⎯ Ну, Карин, ⎯ негромко и неуверенно зовёт бес, ⎯ ну не злись.

     Карина смотрит на неё как на дуру.

     ⎯ Я не злюсь.

     ⎯ Тогда не обижайся.

     ⎯ Я не обижаюсь.

     ⎯ Врёшь.

     Вру – думает Ильина, но молчит и отворачивается.

     Даня вздыхает.

     Ну как с женщинами то этими быть, ёпта…

     ⎯ Слушай, ⎯ Карина не останавливается, идёт чёрт знает куда, всё ещё не смотрит на собеседницу, несмотря на её попытки поговорить, ⎯ Ну, я не хотела тебя задеть, правда.

     ⎯ Пизди больше.

     ⎯ Ой блять,⎯ Даня закатила глаза, ⎯ Моя ты хорошая, что-что, а пиздеть я не люблю. Иронизировать, сарказничать, стебать, это всё за милую душу, но вот врать я вообше не умею.

     Карина как-то злобно сопит, и Даня еле сдерживает смешок. Эта девушка очень странная.

     ⎯ Короче, хорошая ты моя, ⎯ саркастически продолжает, ⎯ Не знаю, что ты забыла в Кёнигсберге в сорок пятом, но, ⎯ Даня делает паузу, подбирая слова. Карина наконец смотрит на неё, ⎯ я никому не расскажу, если тебя это смущает. Да и, ну…

     Запинается.

     ⎯ Извини, короче. Ну за то, что я, это… Херню несу там и вспылить могу.

     Карина останавливается. Смотрит пару секунд на беса, пока Даня не понимает этой реакции. Онв смотрит то ли удивлённо, то ли непонимающе, то ли подозрительно. Ильина ещё всматривается так пристально своими огромными глазами… Ну буквально – два островка тёмной зелени в снегу. Наконец Карина выдыхает, кивает.

     ⎯ Хорошо, прощаю. Не говори пожалуйста про Кёнигсберг, а… Я пока даже Асмодею ничего не рассказала, ⎯ стыдливо признаётся, закусывая губу и наконец выпрямляясь. Смотрит так недоверчиво, ⎯ ты, наверное, чего-то взамен ждёшь, да? Ну, натурой предлагать платить не буду.

     Карина слабо улыбается, Даня закатывает глаза.

     Ну спасибо, конечно. Хотя я была бы не против.

     ⎯ Не нужно мне от тебя ничё.

     Карина скептически выгибает бровь. Карина не верит в существование любого жителя Ада, которому «ничё не надо» от красивой девушки… Ну или от кого-то, кто бесит. Даня вздыхает и всё-таки предлагает:

     ⎯ Ну хочешь, могу в бар пригласить. Выпьем пообщаемся там… ⎯ как же глупо звучит для беса – думают, наверное, они обе одновременно.

     ⎯ Так просто?

     ⎯ Так просто.

     Карина пожимает плечами.

     ⎯ Пошли. Тут есть недалеко, нормальный самый… Бар, не клуб, да? ⎯ наконец более-менее расслабляется, по привычке берёт девушку под локоть, но быстро отпускает, ведёт её куда-то, отлично ориентируясь в местности.

     ***

     Вообще-то, на улице был октябрь – и Даня поняла это только сидя в баре подальше за барной стойкой с Кариной, когда заметила, что люди вообще-то куртки снимают. А она сама в майке и брюках. А Карина в своём «проститутошном» и открытом. М-да, маскировка невероятная.

     – Надо будет тебя приодеть, - говорит Карина, уныло мешая трубочкой то-ли джин, то-ли ром.

     — А чего, у тебя эстетический инсульт? – старается шутить в ответ бес, опрокидывая в себя стакан коньяка и наливая второй. Ей уже давно не хватает пары стаканов чтобы напиться.

     — Да нет, — пожимает плечами, - просто ты, ну… Неуместно выглядишь.

     — Ты тоже.

     — Это поправимо.

     Демидова усмехается, делает глоток огненного пойла, пару секунд думает, щёлкает пальцами – на ней чёрная футболка, тёмные брюки, рубашка в красную клетку и какой-то плащ на спинке стула.

     — Лучше?

     — Ага. Но, знаешь, если бы мы… - осекается – нет, забудь.

     Карина выглядит потерянной. Она пытается вести себя обычно, будто всё нормально, и для Дани это так, но для неё – нет. Это первая подобная вылазка для беса, это ей должно быть всё интересно и непонятно, но в итоге на месте «неловкого стажёра» оказывается Карина. И ведь всё очень просто, и почему-то Даня понимает причины.

     Карина не знает, как себя вести с ней.

     Она знает, как вести себя с мужчинами – угодить, похвалить, построить глазки и готово. Знает, как вести себя с лесбиянками, независимо от их наружности и архетипа, знает, как вести себя с геями, с обычными девчушками, с манерными аристократами и приверженцами консерватизма, кто против открытой одежды и женских прав. Но Даня – тот ещё кадр. Не мужчина и не лесбиянка, чтобы просто слегка соблазнить; не гей и не обычная девушка, с которыми можно поговорить за насущные проблемы и стать лучшими подружками-крысками на пару дней; не какой-то тупоголовый идиот, который пытается всем видом показывать какая она распутная или вовсе протестовать против неё. Нет, дело не в том, что она бес, с ними тоже всё просто – лишь дать почувствовать власть, позволить сжать чуть больнее. Но Даня… Даня прошла по греху гнева, она ещё и бес. И при этом является женщиной. Нет, конечно, скорее всего, есть и другие бесы-женщины, а гневных девушек тоже не мало, но у Карины это впервые. Почему-то женщины добрее мужчин и не попадаются практически на гневе, да справедливости ради, Карина по себе знает, что значит быть «одним из немногих» - суккубов меньше, чем инкубов. Значительно меньше. Женщины всё же чаще попадаются на унынии, на алчности, зависти, чревоугодии... Но не на гневе или похоти. И уж тем более не идут в армию. Особенно в армию Ада. Не потому что дело не женское, а потому что после смерти в принципе почти никому не хочется в армию, особенно с абсолютно ублюдскими порядками… Карина даже слышала, что один прапорщик-садист прошедший по алчности поднимает роту посреди сна, чтобы те собрали автомат.

     И Карина просто не знает, как ей не выходить из образа суккуба и при этом разговаривать с Даней.

     Ильина солжёт, если скажет, что Даня сразу ей не понравилась. Да нет, личико хоть и замученное, но красивое, выглядит обычно – ничего такого в ней нет, обычная мужиковатая девушка славянско-татарской наружности. Но, конечно, Данина агрессия разрушительна. Ну вот что Карина сделала не так-то? Ей непонятно, почему Даня вот так с порога свою злость на неё срывает. И ведь себя винит: думает, что ложно подумала, что может понравиться Демидовой, что всем бесам женщины нравятся, и не стоило так сразу в трусы лезть, для начала почву прощупать надо было, полегче быть. А потом ещё и оказывается, что это она её в Кёнигсберге тогда поймала. А ведь нельзя просто так без предупреждения на Землю являться, особенно в войну…

     Даня видит эту запинку, потерянность, пытается что-то сделать. Ну, то есть, да, её бесят суккубы и инкубы, и Карина тоже её бесила – глазами этими розовыми, напыщенностью, распущенностью. Но как-то и мысли не допускала, что они, оказывается, всё это время могли притворяться. А тут, вот, живое доказательство обратного. И как-то легче, когда перед ней не прикидываются кем-то другим. У Демидовой наложилось одно на другое – усталость, впечатление от неё. Сил злиться просто не было больше. У Дани вообще чувств каких-то особых не было, только тупое ощущение пустоты и каких-то отголосков, то ли совести, то ли ещё невесть чего. Да и Карина, наверное, не проста. Какой бы суккуб отправился в сорок пятый в эпицентр событий? Она вообще необычная, ведь…

     Даня выпивает залпом стакан коньяка и встряхивает головой, продолжает запрещать себе мысль, что за этой красотой что-то есть.

     –- Ну продолжай, раз начала.

     –- Ну… - Карина потягивает алкоголь через трубочку, - понимаешь, пойди мы в бутик или просто в какой-нибудь магазин одежды, было бы интереснее.

     –- Щёлкнуть пальцами – секунда, а шляться по магазинам кучу времени отбирает. Не рационально.

     –- У нас вообще-то вечность впереди, - усмехается, - на что её тратить, как не на прихорашивание?

     Даня вздыхает. Ей впору глаза закатить, да вот только она сама не знает, на что потратила бы свою вечность, потому что её схема с «пропить» не сработала.

     –- Ну хочешь, сходим мы по магазинам твоим. Только нам всё ещё работать надо.

     –- Ты чего такая добрая то? – щурится Карина. Даня пожимает плечами.

     — Я устала.

     Карина цокает.

     В баре, видимо, вечер живой музыки, а может здесь каждый день так. Какой-то молодой парень играет на гитаре и хрипло поёт в микрофон на немецком. Даня вздрагивает еле заметно. Везёт ей на немецкие песни в барах.

     Ich liebe nicht, dass ich was liebe

     Ich mag es nicht, wenn ich was mag

     Ich freu' mich nicht, wenn ich mich freue

     Weiß ich doch, ich werde es bereuen

     Dass ich froh bin, darf nicht sein

     Wer mich liebt, geht dabei ein

     Was ich liebe

     Das wird verderben

     Was ich liebe

     Das muss auch sterben, muss sterben

     So halte ich mich schadlos

     Lieben darf ich nicht

     Dann brauch' ich nicht zu leiden

     Und kein Herz zerbricht3

     Даня рассеянно узнаёт текст песни. Глядя в янтарное дно стакана вспоминает, что её лучший друг был помешан на Германии и немецком языке, потому что у него дед из ГДР, так что он фанател по Линдеманну жутко, а от того и Даня помнила немалое количество песен, хотя в отличие от друга немецкий не знала. После Смерти нет никаких языковых барьеров и прочих лингвистических проблем, и она задумывается над тем, что теперь может разобраться в текстах любимого исполнителя лучшего друга чтобы обсудить с ним… А потом вспоминает, что она-то мертва, а он жив. Даня сжимает зубы словно от боли и запивает мысли коньяком, сразу же абстрагируется от паренька с гитарой на сцене. Карина, наблюдая за этим, хотела уже было что-то сказать, и даже уже открыла рот…

     Но к ним вдруг подходят какие-то мужчины, от которых разит алкоголем и потом. Карина еле заметно морщится, но быстро строит невинную мордашку, Даня же не скрывает отвращения. Хотя, отчасти её радует то, что она отвлекается от мыслей.

     А ведь родись я мужиком, была бы такой же…

     Отгоняет мысль прочь, и хочет уже нагрубить, но парни говорить начинают быстрее.

     — Чего одни сидите, девочки? Мы подсядем?

     –- Разве что на бутылку, - язвит Даня, Карина же притворно-звонко смеётся.

     — А чего такие злые? – их, кажется, Данина дерзость только больше раззадорила, - парня нет давно, наверное, а? – ржут как кони.

     Даня морщится и почти рычит. Тот парень, что к ней поближе – блондин, высокий, забитый татуировками, худющий, но с пивным пузом, из-за чего несуразен – облокотился на стол прямо перед ней, и кивает в какую-то сторону. Ей противно, и она даже не знает от чего именно – того, что парни её особо не интересуют, что с ней подобное случалось всего один раз или от того, что от парня разит смесью духов, пота и спирта.

     — Может, купить тебе выпить, мм? Сразу подобреешь…

     Но Даня на него даже не смотрит. Смотрит она на другого парня – рыжего и патлатого, пониже и попухлее первого. Из-за барного стула Карина находится с ним на одном уровне, и мужчина откровенно лезет к ней под блузку. Ильина морщится, но не сопротивляется, что-то лепечет, мол, «да отстань, ха-ха», что начинает Даню злить. Ей даже как-то и невесело от этой злости. Впервые злость не сопровождается восторгом или просто радостью.

     Блять, ну что ж с тобой не так?

     Она рыкает, бьёт ближнего парня по лицу так, что он отшатывается.

     — Отьебись ты, ёбаный…

     Второй парень сначала ржёт, затем – прилетает и ему, когда Даня спрыгивает со стула и оттаскивает его за шкирку, ударив об барную стойку.

     — Ты ёбнутая что ли?! – первый парень кое-как выпрямляется. Он немного ниже Дани, и она улыбается.

     — Возможно. Всё, давай, беги к мамочке пока снова не получил.

     Бармен смотрит на них настороженно. Карина допивает одним глотком своё пойло и тоже встаёт.

     — Ты за подругу-то не решай, — вмешивается второй, отталкивая Даню и хватая Карину за край блузки — Ты же нормальная, а? Пойдёшь с нами…

     Но Карина не слушает. Карина бьёт коленом прямо между ног рыжего парня, отчего тот вскрикивает и бьёт её в ответ по лицу со вскриком «шлюха!». За это уже парню даёт какой-то большой мужчина, в кожаной куртке и с забитыми татуировками руками: «тебе же доходчиво объяснили, ты че женщину бьёшь?!». Даня берёт со стойки бутылку коньяка, осушает то, что в ней осталось за пару секунд, и бьёт первого парня по голове. Кажется, подключились друзья двух парней – Даня бьёт всех, кто её как-то задевает, не разбирая. Кто-то пытается разнять, кто-то вызывает полицию. Чья-то бархатная ручка вытаскивает Демидову из неясной драки, в которой она была уверена, что побеждала, и тащит её к выходу. Карина, цокая каблучками, выбегает из бара, держа Даню за руку. За ними бежит охранник, злой как бешеный волк, что-то им кричит, но Карина удивительно быстро бегает на каблуках.

     Они бегут через улицы и дворы, пока наконец не понимают, что за ними никто не следует – охранник вряд ли бежал за ними, там вообще-то драка в баре. Даня пытается отдышаться и смеётся, запрокидывая голову. Карина же достала из неоткуда планшет с какими-то бумагами, тяжело дыша садится на тротуар. Начинает что-то писать, щурясь. В неизвестном дворе пусто, разве что какой-то дедушка гуляет с собаками. Даня оглядывается и думает о том, что это всё напоминает ей дом. Смотрит на Карину, садится рядом.

     — Это чё?

     — Отчёт.

     — Какой отчёт? – хмурится, наблюдает за появляющимися петельками чернил.

     — О проделанной работе, не тупи, — Карина отмечает какие-то крестики в квадратиках, - мы сейчас толпу людей к гневу склонили, причём на почве похоти, знаешь ли.

     — О…

     Даня читает отчёт. Имена будущих грешников, имена исполнителей, быстрые отметки о том, к какому гневу были склонены люди и уточнение: членовредительство, домогательства, гневливость. Каринин почерк витиеват, но прост, и выглядит каким-то старым.

     — Я думала будет сложнее.

     Карина пожимает плечами. Её лицо покрасневшее от бега и драки, кудри слегка растрепались… И она всё ещё не отдышалась, а её глаза будто прояснились.

     — Служба несложная, знаешь ли. Склонить к греху, сдать отчёт, а потом ещё грешников повстречать… Так себе, а не работа.

     — А это вообще проверяют?

     — Неа.

     — А в чём проблема просто сдать отчёты и забить?

     — Со временем наскучивает.

     Даня кивает с умным видом. Карина убирает документ вместе с планшетом в никуда, расслабляет плечи… И издаёт смешок, улыбаясь и глядя в асфальт.

     — Ты чего? – Даня трогает девушку за плечо, будто на секунду подумала, что у Карины истерика

     — Ничего. Просто… Впервые даю отпор, — неуверенно хихикает Карина и поднимает взгляд, - забавное чувство. Впервые с бесом работаю, просто…

     Даня хмыкает, задержав взгляд на всё ещё розовых щеках Карины и поймав себя на мысли, что впервые видит искренне счастливую улыбку на лице суккуба.

     — А я вообще впервые работаю так… И чё теперь, только драться да ебаться?

     Карина смотрит на неё в упор, дует губки, будто оскорблённо, но блеск в глазах её выдаёт.

     — Не выражайся.

     — Что, мне на литературный русский перейти, мадам?

     Карина закатила глаза. И снова улыбнулась…

     — Отвечая на твой вопрос, нет конечно. Есть много способов склонять к грехам, помимо очевидных…

     — Например?

     — Ммм… - Ильина убирает кудрявые рыжие прядки с лица и вроде как успокаивается, - убедить малолетку сбежать из дома с каким-то сутенёром, чтобы она потом стала заложницей и насильно оставалась проституткой, и записать всех её клиентов сразу в два греха?

     Даня смотрит тупо на асфальт пару секунд, переваривая услышанное. Находит в кармане чудесным образом сигареты, закуривает, а ещё понимает, что забыла куртку в баре. Выдыхает дым и говорит:

     — Да, служба будет интересной…

     ***

     Они молча наблюдали за тем, как девушка, даже, наверное, совсем девочка, лет четырнадцати, захлебывалась собственными слюнями и слезами, не в силах двигаться из-за, наверное, смертельной дозы наркотиков в крови, пока мужчина лет тридцати рвал на ней одежду. Он не видел их, просто не мог - Даня с Кариной не на Земле, технически.

     Демидова с пугающим спокойствием наблюдала за тем, как мужчина душил её, как избивал, как достал нож и начал резать лицо. Девушка пыталась ползти по снегу, что-то пыталась кричать, но не могла - сначала от шока, потом от слез, затем от крови в горле. Мужчина сломал ей обе руки, наблюдал за тем, как она пыталась ползти и брыкаться, но она лишь крупно дрожала. Ей уже вырвали клок волос, отрезали ухо, несколько пальцев, веки, сломали ноги и нос…

     Он отрезал ей губы, и она начала захлебываться кровью - буквально, не метафорически. Затем начала биться в конвульсиях, видимо, наркотики в крови окончательно дали эффект. Мужчина начал бить её ножом, что-то кричать, пока она лишь хрипела.

     А затем он вспорол ей живот, выпустил наружу кишки и зарылся в них носом, что-то несвязно бормотал.

     Даня отвернулась, когда он начал расстегивать брюки. Это ещё не самое ужасное - наблюдать за подобными психами. Ужаснее понимать, что ты такой же.

     Даня встряхнула головой перевела взгляд на суккуба.

     Карина, на первый взгляд, была спокойной. Заполняла документы, описывая случившееся, отмечая галочками грехи, срок выполнения, пол и возраст жертвы и убийцы. Но Даня слишком долго прожила вместе с психически нестабильным человеком: она все ещё помнила, как Геля не могла есть, как у неё выпадали волосы, как раны на ногах и руках не заживали месяцами, как от малейшего давления у неё шла кровь из носа… И Даня помнила, что Геля жаловалась на то, что не может нарисовать ровные стрелки из-за тремора.

     Даня видела даже самую мелкую дрожь. Которую легко спутать с обычной неустойчивостью, которая била по рукам тогда, когда меньше всего её ждёшь, когда все кажется нормальным. И планшет в руках Карины именно так и дрожал: мелко, еле заметно, будто бы от холода, но в этом и дело, что они его не чувствуют. И хотя Карина - уже в другой блузке, полушубке и бордовых брючках, потому что Даня всё-таки согласилась на поход по магазинам – уже наверное битый час делала вид что её это всё забавляет, по ней всё равно было видно, что ей неуютно.

     Ильина удерживается от того, чтобы закусить губу - она накрашена, да и показывать свою нервозность не хотелось. Она убирает планшет в сумочку, оборачивается на Даню, сложив руки на груди.

     — Ну, два дела сделано, — она усмехается, пытаясь казаться весёлой, но отводит глаза и мнется, — пойдём дальше?

     Даня смотрит на неё пристально.

     Что она поняла за свою недолгую жизнь — это то, что к людям не надо лезть. Если тебе не говорят о своих проблемах, то не надо пытаться их узнать и пытаться решать. Потому что это бессмысленно. Спасение утопающих - дело рук самих утопающих, потому что люди любят страдать. Они жалуются на жизнь, говорят о том, как все плохо, что мир прогнил, что бухло и насилие — это не выход… А потом продолжают. Подростки говорят, что мать их блядь, и отец пидарас такой, бросил семью на мать алкоголичку, что они сами будут лучше, а потом бросают учёбу чтобы торчать с какими-то сомнительными людьми за тридцать. Ну, или хотя бы начинают как их родители: выпивать, срывать злость, бросать тех, о ком дорожат, бить, когда не знаешь, как объяснить. А взрослые говорят, что работа у них дерьмо, денег нет, образование плохое, а потом продолжают ходить на своё богом забытое предприятие, которое можно было закрыть года два назад, да пойти куда-нибудь, где платят побольше, или хотя бы накопить уже на обучение или на первоначальный взнос, а не пить каждые выходные до состояния овоща, лишь бы хоть как-то уйти из этого мира, или тратясь на какие-то брендовые тряпки или технику, лишь бы покрасоваться и самоутвердиться. Но они продолжают. Потому что люди любят страдать. И они всегда придумают, о чем, собственно, пострадать. Давным-давно нет инквизиции, образование доступное относительно, еды и воды, энергии - хватает. Но они придумали переживать из-за начальника, из-за того, что на них наорали, что экзамен не сдадут, что мама накричит, что продавщица как-то не так посмотрит. Они готовы из-за этого на все, от простого нытья до самоубийства.

     И именно поэтому бессмысленно помогать человеку, пока он сам об этом не попросит. Потому что он даже не думал о том, что ему нужна помощь, у него нет на это времени, он тонет в своих проблемах, плавает в них, шлёпает по воде руками резво и брызгает в других, обмазываясь илом.

     И Даня вздыхает, кивая.

     — Да, пошли. Давай возьмём что-то в этом времени?

     ***

     После Карины ванная, и все, что было рядом с ней, было заполнено паром. Горячим таким. Впрочем, Даня не успела от этого отвыкнуть.

     Было около шести часов утра. Когда они закончили с третьим делом, Даня потянулась, зевнула, спросила - “чёт я устала, нам в Ад возвращаться можно или как?”, на что Карина отвела её в какой-то красивый и большой отель. Даня, типичная, в майке да джинсах, с ссадинами на руках, из-за того, что только что бегала за кем-то и удачно упала, с грязью на ботинках и спутавшимися волосами, стояла позади Карины у ресепшена. А вот Карина в свою очередь трижды успела переодеться за свое суточное пребывание на Земле: то на ней какие-то жемчужные украшения и пышные блузки с вырезом, то короткие маечки и рваные джинсы, то платья, короткие и с шубкой - не май месяц ведь. И вот она, бархатным голосом, воркует с работником отеля, объясняя, что у неё зарезервирован номер. И вот, они здесь. В ебаном люксе. С двумя кроватями кинг-сайз, минибаром, холодильником, телевизорами, даже приставкой…

     Ну, хоть не позолочено все…

     Карина мельком сказала, что это Асмодей просто балует своих девочек и мальчиков. Даня решила не расспрашивать, догадываясь, что в тумбочке у кровати Карины.

     Из зеркала на неё смотрело лицо облезлого волка. Уставшее такое. И почему? Ей последнее дело ведь даже понравилось - ну кому не нравятся драки алкашей из-за измены жены? И неважно, что жена изменила с другой женщиной. Даня, все ещё по земной привычке, чистила зубы перед сном. Долго, потому что залипала в телефоне в любимые песни. Дурные. Но духота в ванной вынудила её выйти быстрее - тепло это конечно хорошо, но Демидова больше любила холода.

     Карина, конечно, по-царски устроилась. Обмоталась в пушистый розовый халат, намотала полотенце на голову, улеглась в центр кровати с планшетом в руках… Правда, улеглась она на кровать Дани. Ну договорились же. Демидова упёрлась о дверной проём, наблюдая за девушкой. Даня на её фоне, наверное, выглядела ещё быдловатее, чем она есть. В растянутой майке и боксерах то…

     Карина её будто не замечала, а может так и есть. Лежала в этой позе из романтических фильмов, а-ля “дорогой дневник” или “малыш, ты нам столик на завтра забронировал?” и, честно говоря, ей это даже шло.

     Демидова не стала себе больше врать. Карина действительно красивая.

     Малина.

     Бархатная и кисло-сладкая, но пока что полая внутри. А может, там внутри жучок?

     Проверять не хотелось. Хотелось потрогать, зарыться ей куда-нибудь, где попышнее. Устроиться поудобней, и…

     Поныть.

     Как странно. Обычно, когда она видит красивых женщин, ей хочется поскорее увести их куда-нибудь, где они будут одни, и слушать их крики, чувствовать цепкие пальчики на голове, рукой придерживая дрожащие бедра. Или наоборот. Но вот поныть, выговориться в чужую грудь… Это впервые.

     Даня вздыхает, задумываясь об этом. Карина наконец её замечает. Улыбается как кошка, откладывает планшет, ложится поудобнее. Халат запахнут так, что сейчас спадёт с её плеча, но ей как будто бы этого хочется.

     — Чего смотришь? Присаживайся.

     Даня молча наблюдает за ней пару мгновений. Карина снимает полотенце с головы, даёт влажным кудрям упасть на плечи. Они одни, в номере какого-то дорогого отеля, и смертный вид Карины накладывается на живой. Волосы то ли рыже-красные, то ли винные, глаза - под одним углом дьявольские, под другим человеческие… Улыбается накрашенными губами, будто макияж никогда не смывает. Халат спадает с плеча, открывая вид на розово-белую кожу.

     — Пиздеть не буду: ты красивая, — Демидова садится на край постели и падает на простынь спиной. Матрац мягкий, и живая плоть ноет от бега за день. А она ведь почти забыла об этом, пока была в Аду. Карина наклоняет голову, и её кудряшки щекочут щёку Дани.

     — Может, я погорячилась с выводами, и ты наврала о том, что не по девочкам, мм?

     Она щурится и улыбается пошло. Даня хмурится. Её злит от этого её притворства, и главный вопрос:

     — Зачем тебе это, а? — все-таки вырывается.

     Ильина на это лишь неопределённо хмыкает.

     — Я ведь суккуб. Я должна…

     — Ничего никому ты блять не должна, — бес злится, отпихивает девушку подальше, садится, чтобы смотреть на неё не снизу-вверх, хмурится, — Я вот бес, и чего теперь, мне что ли идти с ангелами воевать? Да никому я ничего не должна, и ты тоже. Прекращай, а. Ты, Карин… Приятнее, когда настоящая.

     Карина смотрит на неё странно. Буравит взглядом пристально, наконец пожимает плечами и ложится на спину, не заботясь о том, что халат съехал ниже.

     — “Настоящая я” тебе не понравится.

     — Не решай за меня.

     — Дорогая, наша разница в возрасте около трёхсот лет, ты действительно думаешь, что мы найдём общий язык, если я буду собой?

     Даня изгибает бровь.

     — Триста лет? И какого ты тогда года рождения?

     — Тысяча семьсот двадцать шестого года. Ты что, не читала моё досье?

     — Не-а, мне было не интересно.

     Карина ложится на бок, наконец запахивая халат и опираясь локтем о постель. Даня откидывается на спинку кровати, смотрит устало. Злоба где-то таилась, но руки больше не чесались, только болели.

     — А я твоё читала. Демидова Демира Андреевна, две тысячи второго года рождения, родилась недалеко от Ростова. Умерла в две тысячи девятнадцатом, — суккуб слабо улыбается, — представляешь, для Земли ты мертва всего каких-то четыре с лишним года.

     — А по ощущениям все двадцать, — Даня поежилась, отвела взгляд, — И хорошо.

     Карина смотрит на неё молча. Даня тоже молчит.

     Даня не готова поверить в то, что за красотой Карины что-то есть. Она хотела бы, да только вопрос: разве может быть что-то интересное в душе и характере в девушке лёгкого поведения, так ещё и которая, по всей видимости, при жизни была портовой шлюхой? Она сомневается.

     А Карина смотрит на неё непонятно. Будто бы что-то чувствует, да только она так же о Дане думает. Её новая знакомая - гопница из нулевых и десятых, которая к тому же по неясным причинам по собственному желанию прошла через войну, если в ней и есть что-то интересное, акромя жестокости и озлобленности, то только в романтических мечтах, сфабрикованных сентиментальными романами. Но то говорит логика и опыт, а что же на самом деле? Неужели такая наружность действительно говорит о личности не глубже лужи?

     — Ты какая-то слишком спокойная. В Аду мне стоило только не так посмотреть, и ты из-за меня чуть весь офис не разнесла.

     Бес переводит на неё взгляд. Она задумалась.

     И правда.

     Даня думает о том, что она должна была бы сейчас припугнуть её, мол, нечего с ней так говорить, но…

     “никому ничего не должна”

     Даня вздыхает, скатывается всем телом на подушки, смотрит в потолок. Уже не хмурится, не сжимает кулаки. Ей ведь только найди повод, она в драку полезет, и тут такой экземпляр!

     Да вот только злость куда-то делась, спряталась за позвоночник, прицепилась к стенке лёгкого, чтоб не заметили. Ничего больше нет. Только какая-то тупая усталость и пустота.

     — Я заебалась.

     Карина смотрит на неё невозмутимо.

     — Красноречиво.

     Обе молчат. У Дани и глаза пустые, будто бы то, что её тело размозжило об асфальт - это ничего, а вот теперь - смерть. Карина уже начинает думать, что её мысли были правдивы, и Даня просто обычный солдат, без личности или души, как вдруг она начинает говорить.

     — Ты была права. При жизни у меня была девушка, — глаза Демидовой вдруг начинают блестеть от влаги, она кусает губу до крови, сжимая собственное запястье, оставляя красные следы-полумесяцы, — она красивая была. Не как ты, она была маленькой и хрупкой, будто подуешь и все блять. У неё синяки под глазами там, вены сквозь тонкую кожу видно, ребра выпирают. Панические атаки какие-то. Ну мечта поэта серебряного века. Я смотрела на неё и думала: “ну наверняка в ней что-то есть. Такими просто так не становятся”. Я воображала её Соней Мармеладовой, а себя Раскольниковым, представляешь?

     Даня улыбается нервно, а Карина слушает. Внимательно слушает, наклонив голову и смотря на неё пристально. Тон девушки нервный, неосознанно-злой, дрожащий. Будто бы ещё немного, и у неё начнётся истерика.

     — Но нихуя в ней не было, Карин. Ей кто-то в голову затолкал, что кости - это красиво. Отец её бил, мама чморила. А она ни о чем, кроме своей внешности и того, как на неё смотрят люди, не переживала. Она может и слушала мои рассказы, но не слышала нихуя. Я думала, надо залезть глубже, думала она мне просто открываться не хочет и страшно злилась. А в ней нихуя не было.

     Карина кусает губу, чувствуя укол вины за то, что уже чуть было не поставила на новой знакомой крест. Даня вдруг смотрит на неё, у неё глаза потемнели от какой-то внутренней тупой боли и ненависти, озлобленности, гнева.

     — Я отдала три года на то, чтобы её раскрыть. И ничего не нашла. Я хотела влюбиться в душу, которую выдумала, представляешь?

     Даня вдруг закрывает лицо руками, в темноте разодранные костяшки чернеют, грубые руки зарываются в темно-русые волосы и сжимают так, что от одного вида становится больно.

     — Какая же я блять…

     — Тихо, тихо, Дань, спокойно, — Карина обеспокоенно берет её запястья, не зная, как помочь. Садится на бедра девушки, чтобы быть лицом к лицу. Без какого-либо подтекста, лишь пытаясь как-то остановить внезапный приступ самобичевания. Смотрит озабоченно и по-новому.

     — А знаешь, что ещё хуже? — Даня вдруг отпускает собственные волосы, перед этим их как-то странно оттянув, откидывает голову на подушки, не пытаясь выбраться из рук Карины, — То, что я настолько лошара, что нихуя не могу, Карин. Нихуяшеньки! Я хотела найти девушку, которая была бы моей, которая бы меня вдохновляла, и только бесилась с того, что она не та, которая мне нужна. Я хотела пойти в армию или полицию, там мне сказали, что у меня здоровье не то, да и у родственников судимость. Я хотела изучать историю и литературу, там меня высмеяли за то, что я имею собственное мнение, так ещё и наказали, видите ли, я не могу считать, что Гитлер не плохой человек! — она истерически рассмеялась, и Карина рассеяно думает о том, что Данин срыв в Аду из-за неё был последней каплей отрицания или что бы там ни было, — Карин, я ебаный биологический мусор, понимаешь? Я заебалась. Я заебалась от того, что ничего не могу, меня заебало то, что меня все вокруг бесит. Сатана бесит, бесы бесят, суккубы бесят, кофе бесит, и ты меня бесишь. — вопреки словам, Даня смотрит на неё без злости, — Ты все блять пытаешься сделать вид, что я тебе нравлюсь, будто бы блять переспать со мной это ахуеть какая честь! Да даже в порно девушки менее фальшиво делают вид, будто им все нравится. Хотя ты даже не похожа на других суккубов. Хоть сеточкой, но у тебя даже руки и ноги прикрыты…

     — Суккубы и в хиджабах бывает ходят… — нерешительно вставляет свои пять копеек Ильина, все ещё держа её руки, потому что что-то ей подсказывает, что ещё немного, и Даня начнёт избивать себя сама, но руки Демидовой сильные, и одной из них она вырывается из хватки.

     — Ну извини, говорю лишь по собственному опыту. Знаешь, дело вообще не в том, как ты выглядишь. Я же блять чувствую, что ты что-то скрываешь. Что у тебя вот тут, — Даня тычет пальцем в грудь Карине, — что-то да есть. Ты на кой-то черт поперлась в Кёнигсберг в сорок пятом, ещё и не побоялась быть застреленной. Сегодня так, пока потерянная в баре сидела, была такой настоящей… У тебя ебучий штурвал в кабинете, блять! Но, знаешь, мои чувства меня постоянно обманывают. Я постоянно лажаю.

     Вдруг Даня обессиленно роняет руку на кровать и начинает плакать.

     — Батя съебался с Полей, мама говорит, что я у неё бессовестная и не оправдываю её надежд. Геля, блять, это просто сплошное разочарование, один Адлер был, да и его я проебала, когда подохла… Ну почему я такая?...

     Нельзя сказать, в какой момент Демидова начала говорить с собой, а не с Кариной. Она смотрит куда-то в сторону, а может и не смотрит, её глаза полузакрыты, Карина наклоняется, чувствует запах спирта…

     Да она же пьяна!

     Удивлённо отшатывается, всё ещё сидя на бёдрах девушки. Даня что-то всхлипывает, неясно бормочет. Карина помнит о том, что Даня пила весь день − хлестала беспощадно то коньяк, то портвейн. Неужели бес только сейчас решила вспомнить, что после трех бутылок крепкого спиртного она должна была уже как пару часов быть пьяной?

     А может, ей просто нужен был повод, чтобы выговориться?

     Карина сочувственно вздыхает, отпуская её руки, гладя рассеяно по волосам растрепанным.

     ****

     Ⅰ

     Годы пролетают мигом

     И теперь другие игры,

     Мальчик стал теперь мужчиной

     Очень крупного калибра 4

     Демира была первым, старшим ребёнком в семье.

     Она любила игры во дворе в войнушки. Каждый день она прибегала домой то с ссадинами, то с вывихом, то с выбитыми, хорошо что молочными, зубами. Мама дарила ей деревянные самоделки: арбалет, меч, автомат. Мама была, что называется, сильной женщиной. Ремонтировала папину машину, ругалась на родном языке. Демира пошла в мать, у неё были такие же темные волосы, чутка узкие глаза и нос с небольшой горбинкой. Мама случайно вырастила её билингвом - Демира говорила на русском и татарском, хотя, конечно, это не то, о чём думают люди, когда слышат слово “билингв”.

     Но глаза у Демиры были отцовские, серые. Папа учил её читать и писать, привил любовь к книжкам и научил искать ответы на вопросы, но на то, что девочка играла с мальчиками во дворе и бегала с деревянным автоматом, лишь морщился. Папа часто ругался с мамой из-за воспитания Демиры и того, что она “растёт как мальчик”. У Демиры была сестра, на год младше неё, Полина. Поля была рыжая, в сестру и маму отца. Поля была тихой и скромной, рано научилась читать и писать, любила голубые юбочки с оборками и когда мама заплетает ей косички. Папа всегда был недоволен Демирой и всегда ставил ей в пример сестру, от чего обеим было неловко.

     Демира и Полина, несмотря на разное отношение родителей, не ссорились и даже любили друг друга. Демира защищала сестру, когда её дразнили за то, что она рыжая, а Полина в ответ плела ей браслетики и делала игрушечные ожерелья, которые та хранила и носила. Поля прибегала спать к сестре, когда мама с папой ругались, а ругались они часто, и через год Демира выучила наизусть толстую книжку со сказками, которые читала Поле, что бы та не слушала ругань из-за стены.

     Когда Демире было семь, родители развелись. Папа увёз сестру в другой город, и комната Поли опустела. Мама была в печали. Мама больше не дарила игрушечные пистолеты, но все так же ругалась на татарском, но теперь громче, злее и печальней. Мама много пила резко пахнущей жидкости, от которой только сильнее плакала на кухне. Когда дочка в сотый раз спросила, почему уехали папа и сестра, и вернутся ли они, мама в конце концов злобно прошипела:

     — Они уехали, потому что ты, блять, не могла быть нормальной девочкой.

     Демира тогда расплакалась, а мама, сильнее разозлившись, ударила, а потом и мама начала плакать и просить прощения, уверять, что она не хотела обидеть, что этого больше не повторится.

     Но это повторялось. Пока мама не перестала приходить домой.

     ***

     Вообще-то, в школе Демидова любила литературу. И историю любила. Но пятёрки были только по физре, потому что, видите ли, её мнение неправильное, а в истории есть что-то кроме воин. Зато у Адлера были пятёрки по всем предметам - он умел заткнуться, когда надо. Но, впрочем, она все равно считала, что её друг заслуженно отличник, потому что он правда был умным - и ей было стыдно, что она такая.

     — А че такого-то? Главное ты хоть в чем-то хороша, это уже успех, знаешь ли, — говорил ей Кёниг, утешая её, когда она опять напивалась и ныла, что тупая. А в армию, вообще-то, только лохи хотят. Не так ли?

     Ведь стыдно бегать с автоматом. Стыдно мыть полы и кричать “свободная касса”. Стыдно охранять какую-нибудь дряную “пятёрочку”, надо быть, блять, экономистом, юристом, врачом… А Дане это все так не интересно.

     Стыдно учиться на “2”, ведь ты тупой, и неважно что тебе это неинтересно, непонятно. Стыдно не ходить никуда, кроме как за гаражи - посмотри на свою сестру, какая умничка, на скрипке играет, на олимпиадах золото получает, а ты что?

     А она хотела бы стать генералом армии. Хотела бы вести за собой на бой, хотела бы придумывать планы захвата территорий, атаковать, командовать. Но Демира, ты же девочка.

     И ей так не хочется быть девочкой.

     — Я хороша только в нормативах по физре. Ну получу я ГТО, и чего дальше? Во дворе листья собирать, да собакам хвастаться значком? — ей двенадцать, мама уже забыла о ней, пока искала утешение от развода на дне бутылки, а сама она ненавидит свое имя и судьбу, — лучше бы я родилась мальчиком…

     Она правда любила в литературу. Ей нравилось смотреть между строк. Нравилось находить демонов авторов, нравилось давать каждый раз новую характеристику лирическому герою и придумывать новое объяснение. Но, почему когда она делает то же самое, но в тексте с матом, где описывается что-то непристойное, так она сразу быдло? Почему говорят, что деньги всего лишь бумага, золото всего лишь металл, но то, что мат всего лишь слово, забывают? Ей сначала было стыдно, что она матерится и не видит в этом ничего плохого. Она не понимала, почему книжка из школьной программы - это хорошо, а Чак Паланик или Стивен Кинг - уже “пошлость и безнравственность”. Она не понимала, чего такого в том, чтобы сопереживать герою-маньяку. Ей было стыдно, что она читает про войну, про секс, про убийства, ведь ты же девочка, а рассуждаешь как быдло.

     — Ну и что, что ты девочка? — он её приобнял за плечи, сунул в руки открытое пиво, сел рядом — это ж ничего не меняет. Ты все равно можешь быть хоть шахтёром. Да и чего плохого в армии, если тебе это интересно? Ну а что имя у тебя женское, ну… Давай тебя Даней звать будем? Демира, Денчик, типа… так себе логика, но зато не Мира! Тебе вообще повезло с именем как по мне, меня вот родители бы ещё Сочи назвали, я бы вообще охуел.

     Адлер - её лучший друг ещё с того времени, как она пошла в школу. Жили в одном дворе, уж повелось. Его папа какой-то депутат или чиновник, и жили они с родителями в большой квартире, но частных школ в городе не было, гимназия была женская, а лицей был лицеем только на словах - отдали в обычную. Дед у него был из ГДР, а потому у Адлера и имя, и фамилия нерусские. Да и плевать ему, зато звучит круто. Он считал, что у неё тоже крутое имя - татарское такое. Ему тоже двенадцать, и родители думают, что его гулянки с ней - временное явление, и потом у него голова на место встанет. Он рыжий, длинный, несуразный, из-за чего терпел насмешки - и научился давать отпор. А она - темненькая, с глазами слегка узкими, татарскими корнями. Слишком высокая для девушки, крупная. Тоже стала бить в ответ на издевки. Так и стали дружить. Жаль только, их родителям на них обоих все равно. Зато перегар никто не замечает.

     Она именно в этот момент думает, что, наверное, он её лучший друг.

     Ну, что же - литературу она окончательно разлюбила в седьмом классе. И решила, что она теперь быдло, любит подраться и зовут её Даня.

     ***

     Даня кое-как ввалилась в кухню, пока Андрей с Саней ушли на улицу вместе с тем парнем и его корешами – врезать и начать драку Даня не забыла, а вот имя – пожалуйста. С улицы из открытого окна был слышен мат и звуки разбитых бутылок. В зале сидели и успокаивали оставшихся людей какие-то девушки, друзья хозяина хаты, и кажется кого-то вырвало на персидский ковёр. Даня злобно выдохнула, открыла холодильник, взяла первую попавшуюся в руки бутылку спиртного и приложила к рассечённой щеке – какой-то чмырь влез в драку на кулаках с розочкой. Адлер, дурак, тоже влез, когда увидел, на кой чёрт подруга ему пиво всучила. Теперь он с какой-то девушкой был в ванной – она его кое-как отняла от драки и повела обрабатывать ему раны, но судя по звукам, что доносились из окошка между ванной и кухней, занимались они там вовсе не этим. Даня удивлена не была.

     Она плюхнулась на стул и облокотилась локтём обо стол. Костяшки на руках были безбожно разбиты, из носа струилась кровь, а в боку под майкой разрастался космосом синяк. Она утёрла кровь с губ и вздохнула. В кухню тихонько вошла Она.

     Даня не сразу её заметила. Та самая, кого она только что и кинулась защищать. У неё – синяк вместо глаза и фиолетовые следы рук на шее. Девушка в руках держала колобашку с неизвестным содержимым, села напротив Дани. А Даня, кажется, залипла.

     У неё – бесконечно грустные карие глаза, осветлённые волосы, и мешковатая модная кофта, под которой всё равно видны очертания нездорово-худого тела. Она поджимает губы, на которых смазана вся помада, и всё ещё пытается утереть потёкшую тушь.

      Спасибо, наконец говорит Она своим охрипшим ангельским голосом. Даня широко улыбается, гордая собой.

      Да чего там… но отвечает скромно. Будто бы это ничего – так резко начать драку с парнем вдвое больше её самой.

     Она слабо улыбается, поправляет порванные колготки под короткой юбкой, мнётся.

      Можно тебе помочь? Меня, кстати, Ангелина зовут.

     Геля, значит.

     Даня пожимает плечами, отставляет в сторону бутылку, слизывает кровь с губ и придвигается ближе.

      Валяй. Я Даня. Этот уёбок твой парень что ли?

     И Геля аккуратно стирает ватным диском кровь с лица Дани, и воркует об этом то ли Женечке то ли Ванечке, клянётся, что бросит его, что больше так не может, увлечённо что-то рассказывает, держа в своей ухоженной ручке лицо Дани, пока сама она слушает её с замиранием сердца.

     ***

     Дане пятнадцать. У неё выбита пятёрка, от чего её улыбка выглядит забавно, волосы снова острижены под мальчика, двухлетние берцы с белыми шнурками, шаровары цвета хаки, майка-алкоголичка и куртка из секонд-хэнда в флаг России. Ей Геля не раз перевязывала руки бинтами, но на них уже почернела кровь на костяшках, и Даня не уверена, чья. Она одного роста с Адлером и выше половины одноклассников, в дневнике столбик двоек, но она всё равно умудряется как-то вытянуть на тройки, хотя иногда она задаётся вопросом, а как её ещё не выгнали за распитие спиртного на задней парте. А сейчас конец марта, каникулы, снег ещё не растаял, но леденелые лужи уже появились. Небо облачное и серое, зато иногда можно найти цветущие подснежники, а на подоконниках у бабушек уже посажена рассада. Она со своей компанией и лучшим другом ввязалась в драку с компанией парней соседней школы, повода она даже не помнит, но кажется, девушка Андрея чем-то не угодила кому-то из них. Один чёрт ей всё равно, а за друга она всё равно готова подраться. Место они выбрали не лучшее, хотя и стадион на возвышении за серой школой, всё равно скользко. Так что Даня, сцепившись с парнем повыше, вцепившись тому в куртку умудрилась поскользнуться и кубарем покатиться со стадиона вместе с соперником, к фундаменту школы. Впрочем, Дане это не помешало кое-как в полете перевернуться и, отпустив куртку вскрикнувшего парня, упасть на колени на мокрый асфальт. А от алкоголя и адреналина она, несмотря на ссадины на руках и ногах, смогла подскочить на ноги раньше парня. И пока тот не успел сориентироваться и встать, она, не думая, ухватила его за куртку снова и, решив приложить свой максимум, отбросила его куда-то в сторону, не далеко, однако ощутимо. Хотя, Даня совершенно не подумала, куда его кидает…

     Так что когда паренёк ударился головой о стену школы, его вскрик заглушил странный звук, что-то между карканьем и курлыканьем… И хруст. Сначала она на секунду испугалась, что проломила парню череп или сломала ему позвоночник, и теперь его родители поднимут шум, но он подпрыгнул как ошпаренный, снова ударившись об стену школы и схватившись за штаны. На месте, куда бросила парня Даня, растекалось кровавое пятно под тельцем раздавленного голубя, у которого кишки полезли наружу. Это ж сколько тот парень весил, что он так легко разломал грудную клет ку птицы? Или это Даня переорщила. Они оба потрясённо смотрели какое-то время на трупик птицы, а затем парень истерично хихикнул.

      …Ты голубя убила. Конченная.

     Дане смутно припоминается то, как в залюбленной книжке главный герой случайно разрубил на пополам утёнка, пока косил. Даня не понимает, её тошнит, или её просто тоска.

     Или это просто мартовский холодный ветер морозит вспотевшую от драки кожу.

     Это ведь было живое существо…

     Парень матерится хлопая себя по спортивкам.

      Скажи спасибо, что он мне щтаны не испачкал, тебе бы платить пришлось.

     Даня поворачивается к нему, поджав губы.

      Да пошёл ты.

     ***

     — Давай! Сорок два, ну, давай! Сорок три!

     Полупьяный звонкий голос Санька подбадривал Андрея. Солнце почти скрылось, оставляя на небе розовато-оранжевый отсвет на сиренево-синем небе с редкими облаками. На востоке уже было видно очертания почти полной луны. Двор спального района был тих в поздний летний час, разве что с каким-то интервалом выходили собачники из подъездов, под мерзкий писк домофона. Сирень почти отцвела, в оранжевых и жёлтых окнах мелькали силуэты людей. За пределами двора слышно было мерный шум машин на дороге. Даня сидела на лавочке чуть позади детской площадки, на которой её трое друзей проверяли, способен ли Андрей подтянуться сотню раз. Рядом с ней сидел Адлер и потягивал из жестяной черной банки какой-то сладкий энергетик. Даня их не любила, и держала в руке банку какой-то химозной газировки, которая была почти полной.

     — Как думаешь, сможет? — Кёниг отставил на скамейку полупустую банку, задумчиво глядя на друзей.

     — А почему нет? — Даня пожала плечами.

     Он тряхнул головой, в жесте говорящем “и вправду”, рыжие отросшие волосы упали ему на лоб, и он машинально заправил прядки за уши, отчего выглядел нелепо. Впрочем, волосы были ещё недостаточно длинными, чтобы их удачно заправить за ухо, и прядки обратно падали на виски и лоб. На челюсти слева была видна татуировка, сделанная по пьяни и с которой Даня все ещё смеялась - “evil ways” витиеватым почерком. Татуировки на лице — это часто нелепо, а по пьяни - тем более. Адлеру месяц назад исполнилось шестнадцать, и он уже начал втихую от родителей забивать рукава узорами, которые сейчас были неплохо видны из-под короткого рукава тёмной футболки. Даня была на полгода младше, но и её уже давно уговаривали тоже что-нибудь набить, под ответственность друга. Повисла мягкая тишина, разбавляемая возгласами с площадки. Парень откинулся на спинку скамейки.

     — Знаешь, меня мать из дома выгнала, — нарушила тишину Даня, нервно усмехнувшись. Адлер резко посмотрел на неё, секунды три осознавая сказанное.

     Она не врала. То, что новость была крайне неожиданной она понимала. Мама Дани пропадала на недели и месяцы, не заботясь ни о квартире, ни о дочери, так что весь быт был на плечах Демидовой. Из них двоих куда привычнее было слышать от Адлера, что его либо выгнали, либо он сам сбежал на время, и это чаще Даня притаскивала его в свою квартиру, то потому что его родители опять взбесились, то потому что он сам был пьян. И вот, как гром средь белого дня, мама завалилась домой с каким-то сомнительным мужиком домой и кинула Дане ключи со словами “чтоб завтра ноги твоей здесь не было”. Ключи были от квартиры двоюродного дедушки, который умер полгода назад, и чья квартира досталась маме Дани за неимением других родственников. Ну, хоть не на улицу выгоняет, на том спасибо. Хотя и чувствовать, что дома тебя больше не ждут, не слишком приятно.

     — Неожиданно. — Адлер почесал неуверенно затылок, — Сочувствую. Слушай, если втихую пролезешь ко мне на балкон после одиннадцати, то думаю я смогу тебя как-нить у себя расположить.

     Даня посмотрела ему в глаза, хмурясь. Глаза друга были странного цвета, хотя вернее дело было не в цвете, а в том, что у него была гетерохромия, но не такая, когда один глаз одного цвета, второй другого, а такая, что казалось, будто кто-то сначала покрасил его глаза зелёным, а затем макнул кисточку в серую краску, и встряхнул ей прямо перед холстом, от чего на зелени радужки беспорядочно красовались серые пятнышки. Демидова давно привыкла к его глазам, но все равно всегда чувствовала себя под ними так, будто бы сейчас они станут какого-то одного цвета, или серого, или зелёного.

     Девушка улыбнулась, явно тронутая такой заботой.

     — Да нет, не парься. Мне есть куда идти. Она отдала мне ключи от квартиры дяди, сказала, чтобы завтра меня не было, — она неопределённо поежилась, — полагаю, я съезжаю от мамы.

     Адлер был удивлён. Брови взмыли вверх, а сам он усмехнулся.

     — Нихера себе.

     — И не говори, — Даня отхлебнула сладкой жижи из банки и подумала о том, что надо отобрать у Саши бутылку водки, — поможешь вещи перетащить? Надо за ночь управиться.

     — Спрашиваешь ещё.

     — Спасибо.

     На площадке послышался радостный крик и глухой удар тела о землю. Андрей упал, над ним весело кричал Саша, подняв руки вверх, а до этого тихо стоявший Артёмка склонился над Андреем, проверяя, видимо, его состояние.

     — Походу у него получилось.

     — Ага.

     Парни к ним не торопились, видимо, Андрей ещё какое-то время будет приходить в себя. Даня посмотрела на окно маминой квартиры, затем снова на друга.

     — Знаешь, не говори им пока. Для начала поймём, мать сгоряча меня выгнала или я реально съезжаю.

     — А платить за квартиру как будешь?

     — Не знаю, — она пожала плечами, легкомысленно улыбаясь, — Найду работу какую-нибудь, потом, может, Гелю к себе жить позову.

     — У вас что, всё серьёзно?

     — А ты думал.

     — Ну даёшь.

     Адлер улыбнулся ей весело и отпил свой приторный энергетик.

     — А меня на новоселье пригласишь?

     — Спрашиваешь ещё. Я тебе больше скажу, если тебе опять надо будет где-то переночевать, я скорее Гелю выгоню, чем тебя не пущу.

     — “Братву на сиськи не меняют”, да? Знаешь, ты это, из-за мамы не расстраивайся. Если че я тебе как-нибудь помогу, от меня родаки все равно откупаются, я может рукав не забью, так хоть тебе помогу. Ты все равно мать почти не видишь, так что изменилось? Зато своя жилплощадь.

     Даня рассмеялась. За неимением слов, которыми она хотела проявить свою благодарность и любовь другу, Даня протянула банку газировки.

     — Твоё здоровье.

     — Наше.

     Чокнулись жестяными банками с глухим звуком, весело допили, наблюдая, как Андрей наконец встаёт на ноги.

     — Проверим как он и пойдём за твоими вещами? — Адлер выкинул пустую банку в мусорку и встал, отряхнув темные штаны.

     — Ага. Наверняка у него руки отсохли от такого.

     ***

     Адлер бесцеремонно упал на кровать рядом с Даней, которая смотрела какой-то обзор на телефоне. Кровать в квартире покойного деда была одноместной, но широкой, а Даня, хоть и имела довольно широкие плечи, места много не занимала, так что вдвоём с Адлером было вполне удобно.

     Юноша забрал вторую подушку и машинально обнял её руками, утыкаясь в неё носом и наблюдая за тем, как Даня смотрит ютуб. Обзор был на какой-то старый фильм, с множеством шуток и размышлений. У Дани впринципе была любовь к старью, что к фильмам, что к книгам.

     — А че Гели нет? Я думал, ты её позовёшь.

     Даня поставила на паузу ролик и отложила телефон - очевидно, ей не особо то он нравился.

     — Я её маме не нравлюсь.

     — И… — Адлер нахмурился, — как это связано?

     — Внезапно, ей захотелось сначала спросить маму, прежде чем ко мне приходить, — Даня пожала плечами и положила голову на подушку с узорчатой наволочкой, волосы в беспорядке лежали на постели, напоминая щупальца или корни дерева. Она смотрела усталыми глазами на друга, и ему показалось, что синяки под её глазами стали темнее и глубже, — Ни разу до этого она не интересовалась мнением мамы по поводу своих парней или гулянок, а тут вдруг…

     — Ну, вы же обе девушки, не все это принимают… Может, та же история.

     — Она не знает о том, мы с ней, типа, вместе.

     Даня слабо усмехалась. Она не переоделась с улицы, в отличие от друга - лежала на кровати в потертых джинсах и майке. Адлер же был в одних шортах, хотя было довольно прохладно. Пелёнки на свежих татуировках надо было потом менять, видимо, под футболкой было неудобно. Адлер смотрел заинтересованно и с небольшим недоумением.

     — Она не рассказала? Может…

     — Она сама не говорит мне, а вместе ли мы вообще.

     Адлер цокнул. У Дани вырвался нервный смешок. Первые отношения, и уже вот эта передружба-недоотношения, сохраняемые лишь потому, что кто-то боится ответственности.

     — Знаешь, мне все интересно, — она резко переводит тему, явно не имея ни малейшего желания говорить дальше об Ангелине, — а твои родители тоже думают, что мы в отношениях, и только потому, что ты - парень, а я - девушка?

     — А что, твоя мама так думает?

     Адлер никогда не препятствовал тому, что Даня не хочет о чем-то говорить. Он искренне считал это своего рода насилием, причем того рода, которое нельзя простить. Он ненавидел, когда родители из него выпытывали что-то, и видимо лишь поэтому считал, что сам должен от них в этом отличаться.

     Однако, как он потом думал, возможно, зря он никогда не настаивал. Но это было настолько потом, что Даня об этом так и не узнала.

     — Да давно уже. Мама думала, что ты приходишь к нам, потому что ты мой, ну…

     — А её вообще не смущало, что обычно я на диване спал, потому что у тебя на кровати места нет нихера?

     — Видимо, нет — Даня пожала плечами и даже улыбнулась: в тоне Адлера было столько иронии и смеха.

     Адлер покачал головой, мол, “вот это мы, получается, целомудренные”.

     — Ну, ладно, мои родители тоже думали, что ты мне нравишься и что я за тобой ухаживаю.

     Девушка прыснула со смеху.

     — Ну, если то, что ты покупал нам всем водку считается за ухаживания, то романтика в этом такая себе.

     — Ты вообще с клумбы сорвала цветы Геле, а потом оказалось, что их её мама выращивала, так что кто бы говорил!

     Она шутливо закатила глаза.

     — Ну тем не менее!

     — Ладно, ладно, но мы же оба понимаем, что никакого даже намека на романтику у нас не было.

     Даня смотрит на него устало и слегка улыбается. День был дерьмовым, она всё ещё слегка расстроена, всё ещё злится и периодически её мысли возвращаются к разбитой днём кружке. С её гневливостью посуды не напасёшься, а она недешёвая. Она кусает губу и сжимает в руках одеяло. Они с Адлером спят вдвоём уже второй день – его выгнали из дома, он пришёл к ней, но квартира покойника – однушка с одной лишь кроватью да очень маленькой кухней и ванной. Они вдвоём уживаются, и спать вместе давно уже не неловко и не стыдно, но Даня вспоминает бубнёж Гели о том, что, может, Даня и по мальчикам тоже, просто во лжи к себе заблудилась. Тогда Демидова разозлилась страшно, даже довела девушку-подругу до слёз, но потом и сама задумалась: а почему это ей девушки нравятся? Почему она волосы пару раз отстригала коротко-коротко? Почему ходит на турники и мечтает о руках посильнее? Но как-то стрёмно думать о том, что это всё не просто так.

     Да только вот проклятье Дани в том, что она не глупая.

     Всё равно думает и анализирует. Ищет причины и следствия. Но всё, к чему приходит, это к тому, что ей нравятся девочки. А раз ей нравятся девочки, значит, она должна быть мальчиком, так? Но она ведь не мальчик. Давно волосы отрастила и пару раз помогала Геле краситься. Так и что же?

      Да я задумалась, говорит негромко и неуверенно, будто чего-то боится, вот если я с Гелей захочу взять ребёнка из детдома… нам же с ней его не дадут. Выход один – фиктивный брак. Но это звучит так бредово, и, ну…

     Запинается, отводит взгляд. Адлер смотрит на неё, усмехается.

      Типа, хочешь узнать, готов ли я на тебе жениться, если тебе нужна будет бумажка о том, что ты в браке?

      Ну… ей как-то даже стыдно, он смотрит со смехом в глазах, - типа того.

     Он качает головой, улыбается и почти смеётся. Хлопает ободряюще по плечу.

      Да почему бы и нет, а? Брак это же не про любовь ничерта. Это про ипотеку, наследство и документы, не более. Так что не переживай, Дань, я тебе всегда помогу.

     Он, в общем-то, говорил искренне. Он ей все уши в четырнадцать лет прожжужал, что никогда не женится, потому что брак это всего лишь волокита с бумажками. И она догадывалась, почему он так считает, хотя прямо не признавался - состоятельные родители все меряли документами и деньгами, не разводились лишь потому, что не хотели делить имущество, да и как потом ипотеку платить не знали. Так что она понимает, почему он так всех вокруг убеждал, что брак — это глупости, и чувствует какое-то успокаивающее облегчение, когда он ей это говорит. Наверное, это все-таки доказывает что-то. Наверное, говорит о чем-то, о том, что их дружба не закончится по глупости или вообще без причин, а может, просто заставляет успокоиться, понять, что её ценят, что её считают за человека, равного и настоящего.

     Девушка улыбается. Она, наверное, даже тронута. Она бы, может, обняла его, еще как-то показала, что благодарна ему, что ей искренне приятно и что она тоже в ответ всегда ему поможет. Но как-то не принято, да и татуировки ещё не зажили, и она говорит:

      Ну ты и ишак, конечно.

     Адлер смеётся.

     ***

     Даня, всё-таки, любила читать. Всегда заваривала чёрный кофе без капли молока, брала свои проводные запутанные наушники, ложилась на кровать и читала, обычно вечером, поздно, когда вообще-то спать надо, или на крайняк с пацанами гулять, но иногда ей надо было побыть одной. Мягкое отвратительно-зелёное постельное белье нагревалось от тепла её тела, которое не меняет положения на протяжении часов, из-за чего потом болит и затекает. Простыня, впрочем, никогда не была внятно заправлена и постоянно была в пятнах: то Даня кофе разольёт, то Геля расплачется и тушь потечет, то кто-то из них заляпает кровать кровью, и уже не различишь, какое пятно от Даниных драк, а какое от Гелиного самовредительства. У Дани волосы заплетены в косичку, потому что её, наконец-таки, девушке захотелось её заплести, а Даня не может иногда ей сопротивляться. У Демидовой на руке свежий ожог на запястье от сигареты, который она будто не замечает, хотя, сука, зудит, домашняя майка-алкоголичка в жирных и кровавых пятнах, длинные домашние шорты, хотя на улице далеко не май, а стеклопакеты ведь старые, в квартире прохладно, из окна поддувает. На улице зима, снег бьёт в окно так, что кажется, стекло треснет и разобьётся. Ещё и ночь, всё, что отсвечивает – это жёлтый-жёлтый фонарь за окном да тусклый светильник на стене. Холодно и темно, так, что кофе на табуретке у кровати уже давно остыл и стал мерзотно-ледяным. Но Даню это устраивает, а Геля не жаловалась никогда, хоть и было видно, как ночами она дрожит от холода и жмётся к девушке в поисках тепла.

     Даня любила читать, но ненавидела классическую литературу – никого кроме любимого Достоевского не принимала. Ненавидела Толстого, Пушкина, Лермонтова, снисходительно и ядовито кривила губы, при упоминании Маяковского или Есенина. Она не знала, что её излюбленный «Тихий Дон» - тоже классика, так бы, наверное, от злости разорвала бы зачитанные до дыр тома, а потом плакала бы и заклеивала страницы. Так что она читала всё, при упоминании чего её учительница литературы кривила лицо, а аристократы в интернете писали гневные комментарии, мол, «разврат и блядство». Читала Пелевина, Паланика, Уэлша. Любила мерзкие и стрёмные книги, которые иногда ей отказывались продавать из-за возраста, хотя в некоторых из них самым страшным было лишь наличие мата. Её заставляло чувствовать себя особенной, но при этом обиженной то, что люди в интернете лишь брызгают желчью о том, что в «Чапаеве и Пустоте» мужика зовут Мария и он хотел бы переспать со Шварцнеггером, тогда как этот самый Мария лишь часть огромной картины, заставляющей сердце болезненно сжиматься от рассуждений и мыслей о том, что же всё-таки с этим Пустотой не так. Ей нравились страдания и неоднозначные сюжеты. Наверное, моменты, когда она читала, были теми нечастыми периодами, когда ей не хотелось пить.

     Геля рядом с ней укуталась в одеяло, прижалась к боку Дани, читала наискосок тоже, то ли из интереса, то ли от скуки. Без обычного её макияжа она выглядела измученной: привычная тушь и чёрные тени скрывали её глубокие синяки под глазами, а кожа и без того была бледной, почти что снег в морозилке. Но глаза у неё были глубокие, того же цвета, что и остывший Данин кофе. Губы покусанные до крови, пальцы совсем тонкие, сжатые в кулачки от холода и прижатые к девушке в странном подобии объятия. Одеяло скрывает её тощую фигурку, которую ни один свитер или плед не согреет.

     Осветлённые волосы падают на лицо, и Геля хмурится.

      И всё-таки, как может реальность порождать сознание, а сознание реальность? Уроборос какой-то.

     Даня секунду выплывает из книги и мыслей, ориентируется, развеивает пустоту и дым вокруг себя, смотрит на девушку и слабо ухмыляется.

      Ну ведь одного без другого быть не может. Да дело всё-таки не в этом, Гель.

     Девушка смотрит на Даню, своими почти чёрными глазами топит её, слушает. Демидова прикрывает книгу, не забывая вставить закладку на всякий случай.

      Дело в том, что нет ничего. Ни сознания, ни реальности. Всё это просто картонные декорации для упрощённого восприятия. На деле хоть ты жив, хоть ты мёртв, какая разница то? Да никакой. Твоя боль, твои мысли и твои старания станут пустотой, и нет разницы, где ты и с кем ты. Хоть грибами обдолбайся, а ты всё равно никто в нигде. Да вот только, мне кажется, просветления ты всё равно никогда не достигнешь, только будешь страдать посреди этого «нигде», потому что человек и пустота несовместимы. По сути своей ни тебя ни меня нет, но это не препятствует нам с тобой страдать и ёжиться от холода. Я вот отчётливо чувствую иногда, что меня нет, но затем я будто бы просыпаюсь и пытаюсь понять, кто я и откуда. Возможно, жизнь это на самом деле тот самый момент, когда уже лежишь в отключке после пяти бутылок водки, а всё остальное – лишь глюки и сны.

     Геля смотрит на неё пустым взглядом. Она, наверное, перестала слушать уже на третьем предложении. Кивает рассеянно, пока Даня рассуждает, прижимая девушку к себе, смотря в потолок и размышляя. Она совсем откладывает книгу и продолжает.

      Наши с тобой страдания иллюзорны, нет никакой морали и этики. Ну, то есть, нам кажется что есть, но на деле то нет. Вот мы и страдаем, потому что не дано нам понять истинную суть вещей. Мы такие вот херовенькие твари дрожащие, совсем уж по-уёбски слепленные.

     Даня наконец смотрит на Гелю, наклоняется к ней, и та всем телом резко вздрагивает, будто просыпаясь. Даня смотрит пристально, прижимает сильнее, от чего почти больно – Геля костлявая, а на её боку и так не может никак зажить синяк от Даниной руки.

      Вот люблю я тебя, это, по-твоему, по-настоящему или иллюзия?

     Гелины глаза бегают по лицу девушки, она не знает, что ответить. Хмурится.

      Ну… По-настоящему?

      А вот, Даня хватает Ангелину за запястья, от чего та морщится слегка, ведь и на них тоже синяки в виде Даниных рук, - нам кажется, что да, и мы даже это чувствуем, но, Даня кусает ладонь Гели и как-то маньячно улыбается, Геля вскрикивает, Даня сдирает зубами корочку с недавней ранки, из-за чего с неё начинает течь кровь, на самом деле нет ничего. Всё мы сами придумали. И на самом деле тебе не больно, но ты это чувствуешь всё равно.

     Даня слизывает кровь с ладони девушки и улыбается. Она почти нежно прижимает к себе Гелю, сердце как-то громко бьётся в груди, и кажется, что никакой Гели тут нет, но Даня же видит и чувствует, что перед ней её Геля. Ей кажется, что в блестящих глазах почти отражается душа, и она целует фаланги изящных пальцев, берет её вторую руку в свою, переплетая пальцы, и ей кажется, что вот, её понимают… А Геля слабо улыбается, она дрожит от холода и льнёт к девушке.

      И всё-таки, я люблю тебя по-настоящему, говорит Геля кладя голову на грудь Дани, я же чувствую. Мне с тобой хорошо.

     Даня уже не отвечает. Даня прижимает худое тельце к себе, перебирая пальцами осветлённые и сухие волосы, слушая щебетанье Гели о том, что, всё-таки, раз уж они чувствуют, значит существуют, или что хотя бы их чувства существуют, раз их самих нет. Книжка падает куда-то на пол, а кофе потом выливают в раковину.

     ***

     Через три года отношений они расстались.

     Дане уже семнадцать. У неё ночная смена в местном круглосуточном магазине как грузчика, счета по квартире и кое-как закрываемые семестры и сессии в колледже. У неё телефон разрывается от звонков начальницы, а она выпивает залпом бутылку вина из пакета и идёт за заначкой. Даня помнит, как бросила в след уходящей блондинке бутылку дрянной водки, но та разбилась о захлопнувшуюся дверь, и Даня от злости ударила стену так, что она пошла трещинами. Помнит, как было пусто в прокуренной квартире, где через каждый шаг – пустая бутылка алкоголя. Помнит, как тусовалась с парнями больше обычного, а потом – они дружно ушли в запой, пока под ногами появлялась первая слякоть, темнело раньше, и снежные дожди шли постоянно. Даня помнит пьяный смех в её квартире, помнит, как один вид забытой Гелей косметики в ванной снёс её крышу. Она рычит, откупоривая уже нормальную, стеклянную бутылку вина.

     Кто, кто тянул Даню все эти годы срывать злость на Гелю?

     Почему Даня не могла остановиться, когда она умоляла?

     Почему Даня не слушала и не видела?

     Дане тошно от себя.

     Чем она лучше его?

     Даня допивает до дна бутылку вина, после нескольких стопок абсента и водки, идёт с ней к окну. Алкоголь болезненно бьёт по сознанию, резкой болью ударяет по голове, заставляя хмуриться. Вино – заначка Гели. Её любимое, белое полусладкое. Даня смотрит на дорогую этикетку, краем уха слышит мужские голоса. Адлер что-то говорит ей, трогает за плечо, но она дёргается, не слышит. Открывает окно – от холодного воздуха голова кругом, ей в лицо бьёт влажный снег, Адлер ей что-то кричит.

     Нужен воздух.

     Она встаёт коленями на подоконник, смотрит в улицу – восьмой этаж. Адлер что-то кричит, пытается тянуть назад – но он тоже пьян, лишь оступается и падает на пол.

     У Дани кружится голова. Её тошнит. От этой жизни, мокрого снега, дыма заводов над головой, пьяных оров друзей за спиной, себя самой. Ненависть и гнев съедают изнутри, выгрызают кусками сердце и лёгкие, желудок, разъедают кости до губки. Словно преоны пожирающие мозг, как сибирская язва. Хочется выблевать из себя всю эту чернь, выскоблить ложечкой из себя всю боль, обиду и ненависть, но всё дерьмо в ней мало того, что глубоко засело, так ещё и распространилось быстрее чем споры чёрной плесени, от концов ногтевых пластин до ресниц, от секущихся концов волос до фаланг стопы. Глаза сами закрываются, жмурятся, тело уже не выдерживает всю ненависть к самому себе, а рука, которой она опиралась на раму, решает отпустить – и Даня с зажатой бутылкой вина летит вниз, уже ни о чём не думая.

     Ⅳ

     Я хочу, чтобы во мне это закончилось,

     Но как-нибудь само, пожалуйста,

     Доедаю без соли собственность,

     А теперь, ты мне пожалуйся ³

     На следующий день ноябрь сменился маем. Наутро Даня проснулась укрытая толстым одеялом, и совершенно не помнила прошлый день, на что Карина, неожиданно для неё, без какой-либо пошлости или сарказма улыбнулась и уклончиво ответила, что Даня перебрала. Демидова спорить не стала, и они почти сразу отправились дальше работать, выбирая наугад дела.

     Они все так же в Петербурге. Даня выросла в провинции, в семье, которая из города то редко выезжала, так какой Питер? Да и с возрастом никакого желания ехать туда не появлялось. К сожалению или счастью Даня, по сути своей, была интеллигентом, но интеллигентом своеобразного толка: она любила книги и умела рассуждать, была даже, можно сказать, стратегом и упорно старалась учить латынь, но это никак ей не мешало ругаться как сапожник, пить паленую водку и драться с бездомными алкоголиками. Она могла цитировать какого-нибудь Ницше пока выбивала зубы парню из параллели, или могла одухотворенно рассуждать о символизме в “Бесах” ссылаясь на библию и при этом материться как зэк. Поэтому первой проблемой подобного горе-ума был факт того, что она рано прочитала Достоевского. “Преступление и наказание” было её первой книгой, которую она осознала и полюбила, которую всегда называла любимой, даже если она уже привязалась к многим другим романам и историям. Достоевский был первым, кто открыл ей на многое глаза. И в этом была проблема: теперь ко всему в глубине души она относилась с презрением и отвращением. Ведь именно его глазами она увидела Петербург впервые, грязный, запятнанный кровью, слезами и безумием, с проститутками и пьяницами в жёлтых домах. Она с “Преступления и наказания” представляла Петербург как место, в котором она или умрёт, или убьёт. Место, в котором у Раскольникова родилась идея превосходства, в котором у Дани родилась бы идея тотального ничтожества. Она видела Петербург страшным и злачным местом, в котором страшно жить и больно дышать. Она представляла себя Раскольниковым, но росла, и с каждым годом всё больше понимала, что никакой она не Раскольников. Она вообще не герой романа Достоевского, стоит признать. Она росла, и начинала понимать, что жизнь и мир во многом совсем не такие, как описывал Фёдор Михайлович. И Петербург в котором она находится вовсе не тот, в котором жил Раскольников.

     Этот Петербург… просто Петербург. она не успела побывать в центре на дворцовой, не видела Невский. Видела дома, многоэтажные жилые постсоветские постройки и обычные дворы, красивые, бесспорно, но вполне обычные. Это был… просто город. Большой город. Город в котором живут обычные люди, со своими тараканами в голове, со своей болью и радостью. И, если бы её спросили, она бы честно сказала:

     Ощущение, что это всё какое-то лживое.

     Всё было каким-то обманчиво красивым. Вот на это посмотрели Есенин с Маяковским, подивились красоте, и видимо от радости себя убили, да? Она, по долгу службы, сразу увидела всю грязь: увидела притон с наркоманами, целую стаю щебечущих проституток с их сутенёром, шыряющихся подростков, спящих у подъездов пьяниц… И впрямь у Дани появлялось ощущение, что она такая же, как и все эти бедные люди.

     Папка с делами неумолимо сокращалась, хотя их папка с отчётами была толще, чем предполагалось - талант Дани встревать в драки и спорить и любовь Карины к соблазнению играли им на руку, добавляя дополнительные дела, за которые их потом в Аду могут и похвалить. Говоря на чистоту, руки Дани болели от постоянных драк. Хуже было то, что ей даже духовно никакого удовольствия это все больше не приносило - её совершенно не злили идиоты, что бесились и лезли получить под дых. Гнев сменился на глухое ощущение усталости и скуки, будто все это повторяется в тысячный раз. Было слишком просто, не было уже хоть какого-то адреналина от ощущения, что секунда, и у тебя вскрыто горло от неудачного движения - в конце концов, драки без ножей или розочек теперь казались совсем уж унылыми. И это начинало удручать.

     - Ты не устала? - Карина заправляет волосы за ухо, говорит спокойно, просто… обычным тоном, без сахарной пошлой присыпки. Голосом спокойным как бесконечное море в штиль, когда солнце в зените и от волн отражается миллиард солнечных зайчиков. И Даня невольно зависает от этого голоса.

     - Да нет. Совсем нет, - Демидова пожимает плечами, слегка улыбаясь и потирая руки. Болят.

     Карина наклоняет голову, всмотревшись в глаза Дани. Что-то там ищет с неподдельным интересом, может быть, правда волнуется. Ильина снова щеголяла в открытой кремовой блузке и недлинной юбке бордового цвета, и Даня даже словила себя на мысли, что и не подумала бы о том, что вот эта девушка с туфлями на невысоком каблуке и заплетёнными в хвост кудрями могла бы быть суккубом. По новой природе уже не чувствуется смена времён года или погоды, да даже банально смена дня и ночи остаётся незамеченной, всё свалялось и смялось в одну непонятную массу, на которую и внимания обращать не хотелось, так что, может быть, она за двое суток могла увидеть зиму и лето, она всё равно бы не почувствовала изменений. Для Дани время перестало иметь значение и бегало из стороны в сторону, и она даже не пыталась за ним гоняться и ловить, лишь удивлялась тому, как Карина привыкла к постоянным изменениям и ловила время, когда ей этого хотелось. Карина умела ловить растягивающиеся как пластилин минуты и заполнять их тем, что её радовало, а те часы, что летели как пули, умела поймать и точечно их переправить, использовать с максимальной эффективностью. И может это всего лишь навык, приобретённый за столетия вне жизни и времени, Даня всё равно не могла не восхититься. Ильина осмотрелась вокруг, весенний ветерок растрепал её рыжие волны волос, от чего она фыркнула и снова заправила за ухо, прежде чем вновь заговорить.

     - Ты вообще устаёшь от драк? Мне иногда кажется, что ты мазохистка и адреналиновая наркоманка.

     - Тебе не кажется.

     Карина покачала головой. Солнце клонилось к горизонту, будто хотело спать и его голова падала вниз. Секунды тянулись как резина или каучук. Небо не было голубым, скорее синеватым, желтоватым на западе и почти цвета берлинской лазури на востоке. Облаков почти не было, а те, что были, были тёмными и тяжёлыми.

     - Знаешь, я думаю, что… - Ильина на мгновение задумалась, правильно ли она собирается выразиться, - Не обессудь, но если я правильно понимаю, ты никогда в Петербурге не была.

     Даня на это пожала плечами, словно не могла этого признать вслух, и хотела сказать: “ну и чего такого? не очень то и хотелось”, ведь это же Петербург, и как Даня посмела только не хотеть здесь побывать! Но она прокомментировала вслух иначе:

     — Не-а. Не была. Сначала я слишком мелкая была, и родители никуда не ездили, потом не было возможности, а затем и желания.

     Карина хмыкнула. Здание технического университета нависло над ними как огромная квадратная скала, и хотя оно было за забором, оно само как стена отгораживало их от большой части улицы. Она осмотрелась на предмет остановок поблизости, сориентировалась скоро.

     — Знаешь, у нас закончились дела. Так что… Пошли прогуляемся, что ли. Покажу тебе дворцовую.

     Даня пожала плечами.

     — Пошли.

     ***

     Вообще-то, Даня и Карина, в силу обстоятельств, что случились с ними при жизни, сделав не живыми, не были существами, обремененными рамками времени и пространства: они могли в один момент быть на мосту в Архангельске, а в другой уже сидеть в пабе Йоркшира, буквально секунду назад они могли жарить шашлыки на даче в жару, а через мгновение уже кутаться в пальто, скрываясь от пурги. Поэтому размер Петербурга для них не имел значения, однако Карина настояла на традиционных способах перемещения в пространство-времени, которые уже казались абсурдно архаичными, хотя и на самом деле должны были быть в их человеческой природе. Так что Демидовой пришлось согласиться идти сначала пешком до метро, затем пересаживаться на Звенигородской, и высаживаться на Адмиралтейской. И пусть они прошли через турникеты насквозь, а в полном вагоне метро удивительным образом находились свободные сидения, Дане было не по себе от высоких потолков, которые будто нависали над ней угрожающе.

     Было ещё что-то отвратительно тревожное в этом большом городе, в этих огромных улицах, пустых рано утром и заполненных людьми днем и вечером. Люди идут бешеными потоками по асфальтовому полю, словно прорвавшая на кухне батарея, затапливая все пространство. В каменной клетке улиц, бетонной камере метро, такой просторной на первый взгляд и будто бы золотой, люди копошатся, как опарыши в ране полуобглоданной лошади, цепляясь за металлические кости и доедая свернувшуюся, засохшую кровь, уже коричневую и разваливающуюся на куски, словно крошащийся хлеб, плоть и кофейного цвета потроха.

     Пара метров по камню, сквозь тесную толпу людей, и они на просторной Дворцовой. Даня даже не совсем поняла перемену состояния — секунду назад они были сжаты десятком людей, а теперь словно одна частичка кислорода в кубометре вакуума.

     Голубые стены зимнего дворца нависли, к туристам, что фотографировали своих детей на фоне Александровской колонны, подходили торгаши и ряженые, но Даню с Кариной не замечали. Даня осмотрелась, почувствовала себя неуютно, и уперлась взглядом в Колесницу Славы на арке главного штаба. Карина переводила взгляд от Эрмитажа на Даню и обратно, пытаясь понять, что она чувствует. В конце концов, Карина все-таки подала голос:

     — Все равно не нравится?

     Даня посмотрела на неё. Руки в брюки и взгляд вниз, пока Карина сложила руки на груди.

     — Нет. Если честно, нет.

     Карина вздохнула. Сунула бордовый клатч подмышку, убрала волосы с лица, солнце садилось, бросая на лицо девушек малиново-оранжевые блики.

     — Почему? Красиво ведь.

     — Не спорю, красиво. — легко согласилась Даня. Почему-то сейчас спорить не хотелось, но какое-то дурацкое чувство давит в груди, барахтается и пушится, — Но мне не нравится. Я знаю, что это красиво, я знаю, какая у этого места история. Я могу оценить работу архитекторов, могу оценить культурную ценность, но — Даня вздыхает и смотрит снова на Зимний дворец, — ничего не чувствую.

     Карина на мгновение замирает. Будто пытается осознать услышанное, а вернее осознать, кто сказала что. Почему-то это было неожиданно от Дани и на секунду Карина чувствует смущение. А Даня молчит. Дане все равно, что подумает Карина, все равно, если это кажется глупостью. Карина смотрит в сторону. Наконец, обдумав её слова, она тихо говорит:

     — А мне нравится. Навевает воспоминания.

     Даня выгибает бровь и смотрит на спутницу.

     — Воспоминания? Если ты жила триста лет назад, а мне не изменяет память, то Зимнего здесь ещё не было.

     — Да… Когда я умерла, он ещё строился. Я его увидела, когда снова попала на Землю, уже с заданиями от начальства и как суккуб. У меня был… сильный восторг, если честно. Папенька никогда не возил меня в Петербург, а уже будучи замужем мне муж наказал без него никуда не разъезжать, а со мной он все равно никуда не ездил. Так что, ну…

     Карина осеклась. Будто рассказала слишком много, будто сама себя корит сейчас, “зачем я это говорю? какой смысл? ничего уже не изменить…”

     Даня это чувствует, не думает, только поглощает слова девушки с внезапным интересом и говорит негромко и спокойно:

     — Продолжай.

     Карина просмотрела на неё удивлённо, затем разгладила юбку, вздохнула, сложила руки.

     — Я, честно говоря, очень восхищалась Петром. Папенька все ругался на реформы, а мне так нравились привозимые из заграницы платья… Хотя, больше мне нравились книги. Сначала папенька привозил романы на французском, на английском, немецком, чтобы я училась языкам, а затем, когда он понял, что я и впрямь увлеклась произведением, и лишь притворяюсь, что ещё нехорошо знаю язык, перестал привозить. Муж меня высмеивал за мои глупые увлеченности, говорил, что я вместо книжек должна за хозяйством следить. А Петербург казался таким… идеальным. Казалось, что это город будущего, где все прекрасно и так, как должно быть… Когда я попала сюда будучи мёртвой, я была на седьмом небе от счастья, но, если честно, город мне погоды в итоге не сделал.

     Карина вздохнула, Даня промолчала, не зная, что сказать. Она размышляла о жизни Карины, вообще о том, что у неё ведь действительно была жизнь. Карина грустно улыбается и говорит:

     — Но все равно люблю это место.

     Даня смотрит на неё. Солнце почти село и кинуло на Карину последний луч. Где-то закричала чайка.

     — А почему ты в Аду?

     — Изменяла мужу, пока он по долгу службы был в разъездах, — слабо улыбнулась Карина, — я не жалею об этом, просто он был подонком и меня не ценил. И мне он тоже изменял. Не любил он меня, а другие любили. В итоге меня в тридцать три убил мой любовник, потому что ревновал к мужу. Ни о чем не жалею, хотя и был это блуд.

     Карине будто стало проще говорить. Сам по себе у неё голос действительно сладкий, как тёплый индийский чай с сахаром и мёдом, но когда она не выдавливает из себя голос, что так всем нравится, Дане не кажется, что он похож на противную патоку. И это красиво. Не голубые бездушные стены, не камень под ногами, но этот голос точно.

      А ты? она оборачивается на Даню, которая снова упёрлась взглядом в камень земли, Почему ты в Аду?

     Даня взгляд не поднимает, размышляя над верным ответом.

      Потому что я мразь. Била свою девушку, пиздила мобилы у пятиклассников и дралась из-за мелочей.

      Этого мало, чтобы попасть в Ад.

     Даня вздохнула. Подняла всё-таки взгляд на Карину, не выдавая на лице ни единого чувства по поводу её жизни.

      Ну хорошо, слушай. Лет до семи я была нормальным ребёнком с грязью на лице и разодранными коленками. Потом родители развелись, мама начала пить, я сошлась с плохой компанией. Курить я начала в десять, а пить в двенадцать. Красть у алкашей со двора бутылки и скручивать покрышки начала ещё раньше. Градус цинизма рос, и вот я, в семнадцать лет, лезу в драки и конфликты по поводу и без, посылаю учителей нахер, бью посуду и иногда животных, чаще всё-таки людей, ругаюсь со всеми подряд, а в итоге выхожу в окно.

     Карина наклоняет голову, отводит взгляд, хмурится. Даня отворачивается, но слышит неуверенный вопрос девушки:

      Но тогда почему когда ты сегодня била того мужика, там драка была такой… Скучной?

     Даня вздыхает. Смотреть на Карину не может. Просто не может.

      Потому что… Надоело. Кайфа уже нет никакого.

      Странно.

      Почему?

      Понимаешь, если уж ты прошла по своему греху, значит он тебе близок, так?

      Логично.

      И тогда получается, что хочешь не хочешь, но какие-то из служебных дел тебе да понравятся. Вчера ещё куда бы ни шло, да и то если честно ты выглядела потерянной, сегодня так… совсем.

      А тебе что ли нравились твои прошлые дела?

     Даня смотрит куда-то в пустоту. Смеркается. Карина берет девушку под локоть и ведёт куда-то к каналу Грибоедова. Мнётся, но всё-таки рассказывает.

      Если честно, да. Были дела и неприятные, но… Были и те, которые я выполняла с удовольствием. Увести девушку от парня-придурка в мир эскорта например. Не знаю, почему это вообще грех был, когда я её видела, она расцветала и будто заново родилась… Хотя, конечно, подобного рода услуги никогда к добру не приводят… Или уговорить девушку, ждущую парня с армии, пойти в фетиш-клуб и наблюдать за тем, как она поддаётся разврату. Мне нравится, когда под блудом люди расцветают. Да и, если честно…

     Карина задумчиво идёт рядом с Даней, её каблуки цокают по камню. Темнеет, а лицо Карины кажется бледным, когда она смотрит в воду.

      … Мне честно непонятно, почему многие вещи, которые проходят по блуду, считаются грехом. Любит парочка секс в общественных местах или трахается каждый день, что такого? Или девушка, условно, нимфоманка, спит с разными людьми и по десять раз в неделю, разве ей нельзя? Или женатая парочка, в которой оба супруга друг другу изменяют, потому что отношения открытые. Их право, разве это плохо?

     Даня молчит, обдумывая. Что-то в этом точно было.

      Может, ты права.

     Карина пожимает плечами. Сумерки сгущались, фонари зажигались.

      А тебе? Нравится тебе гнев?

     Ответить удаётся не сразу.

      Мне нравится жестокость по обоюдному согласию. Нравится драка, на которую оба пошли целенаправленно, за болью. Нравится ненавидеть, нравится стрелять, нравится мстить… Но когда гнев убивает всё живое, когда от него страдают те, кто даже никак с первопричиной не связан, это… притягательно. По-садистски приятно. Но морально больно.

     Каринин голос становится тише.

      … Она была не виновата, да?

      Мне за это стыдно.

     Они останавливаются, стемнело. В воде отражаются фонари и их лица. Даня прячет своё в ладонях и судорожно выдыхает, поставив локти на камень.

      …Но я не могу остановиться. Я устала от себя. Я хочу, чтобы мой гнев на всё на свете прекратился, но в то же время… В то же время я боюсь этого. Я не знаю, чем мне жить помимо моей ненависти ко всему, а от этой озлобленности уже тошнит.

     Даня издаёт нервный смешок, убрав руки от лица и положив их на каменные перила.

      Глупо, да?

     Карина смотрит на неё по-новому. Без жалости, но с сочувствием, понимающе. Ей будто тоже хочется расплакаться и высказать что-то своё, но она глотает слова и берет девушку под локоть, отводит взгляд.

      …Нет. Не глупо. Я могу тебя понять, правда. Меня тоже часто… тошнит от себя. Но я-то шлюха, - слово неожиданно режет уши, а Карина нервно улыбается, - со мной всё ясно, а ты…

     Карина не заканчивает фразу. Они долго молчат, каждая думает о своём. Карина трёт глаза и чудом не смазывает тушь и подводку. Всё-таки говорит, немного неуверенно, но с искренностью, от которой Даню мутит.

      Знаешь, есть одна… Ведьма, которая может тебе помочь. К ней часто ходят наши и чревоугодники, когда из-за службы в себе теряются. Говорят, русалки и прочая нечисть тоже её обожают, да и бежавшие ангелы тоже. Она мне… Тоже помогла в своё время. Хочешь, адрес дам?... Она как раз на Земле сейчас, сходишь к ней.

     ***

     В квартире Евы было… по-странному уютно. Иконы совершенно из разных религий и их конфессий и картины будто разговаривали друг с другом, ковёр полз за ногами Дани, а свечки заботливо начали гореть жарче и ярче. Словно всё в этой тёплой квартире было радо гостье и приветствовало её с добротой.

     Это было так странно для неё, что Даня сперва даже постеснялась раздвигать штору из разноцветных деревянных бусин в проходе кухни.

     Кухонька небольшая, типично советская, но здесь всё было особенным. Вязаные салфетки, керамическая самодельная посуда, свисающие с потолка бумажные и электрические гирлянды, записки на неизвестном Дане языке. Шифруется?

      Что тебя ко мне привело, родная? – Ева спрашивает это спокойно и с улыбкой в голосе, не отрываясь от кухонного гарнитура, перебирая специи, баночки и что-то в ящиках, ставя чайник закипать, пока Даня, сбитая с толку, неловко усаживалась на деревянную разрисованную табуретку с самодельной лоскутной подушкой, - не стесняйся, чувствуй себя как дома.

     Ева показалась Дане… Интересной. У Евы сплетённые в косу русые волосы с синими и фиолетовыми скиндячками, пара странных тату на лице… фиолетовые глаза. Была она ростом чуть ниже Дани, но как-то у неё получалось смотреть сверху вниз на беса, смотреть как на ребёнка малого, что пришёл к мудрой бабушке за советом по совершенно глупой проблеме. И смотрела Ева без единой тени осуждения, только с блеском в глазах и мягким интересом. Ева дома ходила в распахнутом фиолетовом халате, чёрной майке и домашних штанах. Видно было узорчатые тату на ладонях, уходящие куда-то под рукава халата, и тату фаз луны на груди. Под халатом их явно больше.

     Даня не сразу сообразила, что нужно ответить.

      Да если честно, мне просто Карина предложила прийти к тебе… вам… было непонятно, как вообще обращаться к этой… Ведьме, кажется.

      Можно на «ты» девушка достала из коробочки веточку падуба и кинула её в стеклянный заварочный чайник, тогда начнём с простого… Что привело тебя к жизни такой, а вернее почему ты, такая смышлёная и сильная девушка, оказалась на службе Сатаны?

     Даня замялась.

      Я гневливая. Ну там… Батя с сестрой бросили, мама пила и била, тусовалась с плохой компанией. Секс, наркотики, рок-н-ролл. Дралась со всеми, злилась на всех. А когда в Аду оказалась, после службы в армии стало скучно. Вот я здесь и оказалась.

      Ага… в чайник летит базилик и бергамот с газеты на подоконнике, а почему же ты на всех злилась? И почему ты думаешь, что ты гневливая?

      Ну… вопрос сначала кажется глупым, а затем ставит в ступор, Я… Я избивала свою девушку, слишком часто искала поводы подраться, а ещё мне нравилось убивать на войне. Это же гнев, беспочвенный и бездуховный, а ещё это бесчеловечно и неоправданно жестоко.

      Если ты отлично осознаёшь, что это жестоко, то зачем ты это делала? И зачем продолжаешь? – Даня на мгновение замерла, а в чайнике уже листья крапивы.

      Э… Ну я… Я тогда не понимала, а теперь то что? Мразь я, и всё тут…

      Очень интересно… в чайнике оказывается мята, которая при заливании кипятком сразу начинает пахнуть. Ловкие руки Евы закрывают заварочный чайник деревянной крышкой. Девушка оборачивается на Даню, складывает руки на груди, опираясь поясницей на столешню. Сиреневые глаза смотрят внимательно, но мягко, словно руки доброго педиатра, что осматривают хрупкого ребёнка.

     Даня теребит в руках вязаную жёлтую салфетку со стола, смотрит куда-то в пол. Почему-то неловко ей поднять глаза. Вроде тепло, по-доброму всё здесь, а просто посмотреть в глаза собеседнице всё равно кажется непосильной ношей. Ей неуютно и даже страшно, будто сейчас на неё накричат и выгонят. Что ты здесь делаешь? Тебе здесь не место, ты злая, бесстыдная и грубая.

     Ева будто слышит эти мысли и улыбается. Всё так же мягко и без зла.

      Не бойся меня, милая. Я не кусаюсь. Я не выгоню тебя, пока не начнёшь пытаться разнести квартиру.

     Даня поднимает глаза на Еву словно подбитый щенок. Ведьма зажигает странного вида свечу и в кухне начинает пахнуть как в церкви, ладаном и чем-то ещё.

      Так ты, говоришь, на войне была. Тебе там понравилось. Очень даже. Так почему не продолжила военную карьеру?

     Вздох. Даня наконец откладывает эту злосчастную салфетку.

      Мне действительно нравилось. Нравилась власть над чужой жизнью, нравилось побеждать, нравилось чувствовать опасность, нравилось думать над стратегией… Но мне пришлось… Пришлось убить мальчика. Он был слишком мелким, ему было страшно, да и… Не хотел он этой войны. А умереть ему пришлось. Это… Даже для меня, кажется, слишком.

     Ева усмехается, но без зла. Качает головой и отворачивается чтобы налить свой… чай? Отвар? Чем бы это ни было.

      Говоришь, что ты мразь, а сама жалеешь немецкого солдата на войне, Ева звенит керамическими кружками, давай-ка переформулирую вопрос. Чего ты хочешь? В принципе, чего ты хочешь?

     Даня вздыхает, горбится, сложив руки на коленях. Но всё-таки признаёт.

      Я хочу, чтобы во мне это закончилось.

     Ева улыбается.

     — Это я могу устроить.

     Ева ставит перед Даней тёмную неровную кружку с травяным отваром желтоватого цвета. А чай-то там есть? Ведьма пододвигает сахарницу и стеклянную пиалу с конфетами и печеньем.

      Выпей. Хочешь добавь сахар, мёд, черничное варенье, хочешь заедай печеньем с клубникой и конфетами «ротфронт», а хочешь – достану коробку пирожных с кремом и вареньем. Главное выпей.

     Речь явно не о чае, да?

     Даня нерешительно кладёт две ложки сахара в «чай» и берёт печеньку с желейной прослойкой розового оттенка. Ева кивает, отпивая из своей кружки тоже.

      Ромашку ведь пьют по назначению врача. Люди её не любят за горький вкус, но если добавить сахар становится приятнее. Забавно, правда? Считай, что я тоже своего рода врач. А алкоголь оставь, хотя яд от лекарства отличает лишь дозировка, алкоголь всё равно депрессант, детка.

     Даня неопределённо наклоняет голову, не понимая, к чему ведёт девушка. Отвар с сахаром и печенькой на вкус неплох.

      Эх Петька… мотает головой Ева, продолжая улыбаться и оперевшись на локоть, Да и не обязательно понимать сейчас. Ты, главное, выпей, а потом сообразишь. Хочешь, чтобы «это» закончилось, а сказать что «это» не можешь? Тогда послушай совет.

     Ева наклоняется к Дане, заглядывая в самую блять душу. Кружка Дани уже полупустая.

      Прекрати бежать. Остановись и послушай наконец свои мысли. Ты крутишься между чувствами и жизнью как белка в колесе, летишь между хуями будто бы воланчик. А ты упади на землю, посмотри в небо и послушай себя наконец. Не просто бессвязные чувства и шум из прошлой жизни, а собственные мысли.

     Даня смотрит непонимающе. Ева улыбается.

      А там уж… Поймёшь. И придёшь, если захочешь. Когда поймёшь, чего хочешь. Правильно заданный вопрос это уже половина ответа. Иначе как я могу тебе помочь, если ты даже понять не можешь, с чем мне тебе нужно помочь?

     Даня молчит. Смотрит в кружку, в которой осталось не очень много. Ева откидывается назад и бросает в рот карамельку.

      Не торопись. Хочешь помолчи, хочешь съешь ещё печенья, или расскажи о своей жизни, я послушаю.

     Даня касается лбом стены рядом и молча переводит взгляд на кружку. Шестерёнки крутятся в голове, соображая.

      У тебя ещё вечность впереди, родная. Не переживай. Ну, хочешь, я расскажу тебе о том, чем я тут занимаюсь?

     Даня вздыхает. Откусывает ещё печенья, запивает. И через час она уже будет изливать душу.

     ***

     Ночью красиво, море, мосты разводные, но они сидят на парапете грибоедовского канала. Лето, слабый ветерок, да и они вне Земной жизни.

      Мне в своё время Ева тоже подобное сказала.

      А что именно?

      Ну, если кратко, меня послали нахуй и сказали, чтобы я перестала страдать.

     Даня усмехнулась.

      Интересно.

     Людей ночью в Питере летом немало, однако всё же не так много, как могло быть. Мерный шум воды и людей.

      Нам пора в Ад, да?

      Ага. Карина сменила позу, разгладив бордовую юбку, она хотела что-то спросить.

     Даня тоже хотела спросить. Но молчала. Обе молчали.

     Я увижу тебя снова?

     Впрочем, так уж ли кому-то из них нужен ответ?

      Там дальше бумажная работа. Встреча умерших, попринимать временно мёртвых, разобрать бумаги в своём архиве. Ты дальше куда? – Карина говорит тихо, наконец глядя на Даню. Даня в ответ смотрит, подтягивая ноги к груди. Странно это всё.

      В каком смысле?

      Ну, продолжишь работу в Компании? Или пойдёшь демоном-направителем? Или за границы Ада уедешь?

     Даня задумалась и пожала плечами. Она никогда не была за границей территории Ада, хотя таковые существовали, и знала о них только поверхностно, со времён обучения. Вообще то существование, в котором она оказалась после смерти, мало отличалось от Земного, и в каком-то смысле она просто родилась заново, но без камня, привязанного к ногам в лице матушки-Земли. Рай и Ад оказались просто двумя государствами, помимо которых есть ещё сотня других таких же, заселённых нежитью и нечистью. Это не топоры и вилы и не Эдем, это скорее второй этаж жизни с плюшками в виде огонька из пальцев и прочих антинаучных вещей. И Даню это даже иногда расстраивает.

      Не знаю. По ситуации. А ты?

      А я на Землю. Пожить немного, насколько разрешение дадут.

     Так это странно. Умереть, чтобы потом хотеть обратно туда, где была твоя жизнь, но теперь всё иначе. Всё ведь изменилось и не будет как раньше. А мёртвым быть удобней, ни времени, ни пространства. А живому об этом беспокоиться. О своём материальном теле, доме, семье…

     Даня не знала теперь, чего она хочет. Умерев перед ней открылась свобода, которой ей, кажется, никогда не хватало. Никакого требования к среднему или высшему образованию, никакой потребности в зарабатывании денег, никакой оплаты квартиры и расходов на что-либо в принципе. Нет, концепт денег в загробной жизни был, но это только для коренных жителей; умершие существуют на нескольких планах, для них нет ограничений просто по той причине, что для них теперь всё лишь слова и формы, не имеющие веса. Рождённые в Аду далеко не всегда могут понять умерших, они не знают, что значит «Земная жизнь». Да и по статистике умерших в Аду не так много по сравнению с уроженцами Ада, правда живут они в основном в Содоме или Гоморре, потому что за пределы двух столиц пускают только образованных и осознанных. А доказать что ты образованный и осознанный можно только Службой и Обучением, для которых тут даже нет особенного названия. А Даня проходит Службу от скуки, даже не замечая, как перед ней открываются новые возможности. Дорог много, а какую выбрать не знает. Вот и получается, что она просто плывёт по течению в поиске себя самой.

     Видимо, об этом говорила Ева, когда заявила, что Дане надо остановиться и посмотреть по сторонам.

     Даня выдохнула, наконец выпрямила ноги, облокотилась на руки и посмотрела в чёрное небо. Вроде и лето, а небо тёмное-тёмное, как чернила каракатицы или моторное масло, испещрённое сверкающими бороздами звёзд. А какие-то люди верят, что где-то на небе Рай, а под Землёй, ближе к жерлам вулканов, Ад. И ведь они даже не знают, что всё потустороннее не находится где-то, это не конкретное место, а только лишь фиксированное нечто, концепция, идея. Закрытое где-то за гранью понимания, вне Декартовых координат и далеко за пределами человеческого измерения. А небо – оно открыто для всех. Небо открыто всегда. И там никто никого не побеждает.

     Наверное, именно в такой момент человек осознаёт, насколько ничтожен и мал по сравнению с остальной Вселенной. Возможно это то, что тяготит любого астрофизика. Пустота. Вселенская вакуумная пустота, заполняемая проходящим сквозь него светом звёзд и сверхновых. И Дане, кажется, легче. Немного. Даже прекращается стыд, отголоски ненависти остаются где-то далеко. Исчезает ненависть к девушке рядом, больше не хочется сделать ей больно, и от этого мутит, потому что Даня не понимает, что чувствует. Но пустоту надо чем-то заполнить, а Демидова не из робкого десятка, и заебало её страдать по поводу и без. Получается отпустить напускное раздражение. Удаётся выдохнуть и закрыть глаза.

      Я увижу тебя снова? Демидова говорит это на выдохе, почти потусторонним тоном, который заставляет Карину вздрогнуть. Даня не знает, серьёзна ли она сейчас.

      А ты хочешь?

      Возможно.

      Значит, возможно увидишь. Мир тесен.

     ****

     Ⅴ

     Я ничего не знаю

     Когда надо решать - я пропадаю

     Ну давайте без меня - я умоляю

     А ты думай головой, думай-думай головой

     Разговор

     Выхожу на болевой

     Приговор

     Выношу на проходной

     Половой

     Акт выполненных работ

     Головой

     Надо думать идиот6

     Дальнейшая жизнь впервые за долгое время оказалось тихой и размеренной. Пить больше не хотелось, вернее, безусловно хотелось, однако... Хотелось найти наиболее лёгкий выход из её съедающей изнутри тоски и пустоты – напиться. Но она уже там была, и на дне стакана нет никакого счастья и облегчения, даже с учётом того, что похмелье её уже не мучает. Алкоголь это лишь яд, который вызывает особые реакции в физическом теле, в теле, которого нет у души после смерти биологической оболочки, но которое продолжает фантомно болеть и реагировать. Мёртвые в большинстве своём продолжают спать, есть, пить. Сам факт наличия борделей в Аду говорит о том, что несмотря на отсутствие тела, мёртвые продолжают заниматься сексом без любви и взаимности, угождать всё тому же телу. Которого уже давно нет. Даже шрамы, что остались на Дане после армии, всё время оказывались в разных местах, а иногда исчезали, просто потому, что всё это зависит от степени веры в фантомное тело. Но она осознала достаточно давно что лишь имитирует опьянение, а не испытывает его на самом деле, и то пришлось долго смиряться с тем, что химия больше не имеет смысла. Так что приходится искать выходы посложнее, но хотя бы настоящие выходы, а не входные двери в безвыходные ситуации. А раз уж ей предстояла работа в офисе, такая растянутая и пустая, у неё появилась уйма времени на размышления и поиски. И это… оказалось крайне спокойным и медитативным занятием. Для Дани, той, кто попал по греху Гнева, быть спокойным это что-то вне нормы, но она об этом не знала, и потому всё таки смогла опуститься в свой вакуумный пузырь пустоты наедине с собой. И наедине с собой оказалось неуютно.

     Впрочем, были и плюсы, она снова начала читать и даже перестала воротить нос от русской классики, а алкоголь смогла заменить на крепкий до скрежета зубов кофе. Он всё ещё никак не влиял на неё в действительности, но это всё ещё было чем-то знакомым, чем-то, что напоминало ей о том, что она всё ещё жива и всё ещё помнит вкус (хотя у неё больше нет рецепторов, чтобы чувствовать вкус, какая ирония). А в остальном, в пыльном полупустом кабинете наедине с бумажками делать было решительно нечего. И это даже не преувеличение: бумажки ей требовалось только прочитать, и то по желанию, поставить где надо подписи, оформить к ним пару дополнительных форм и скрепить степлером. Всё. У неё на это не уходило и одной пятой всего рабочего дня. Всё остальное время – чтение и залипание в ленты соцсетей, и тех, что для живых, и тех, что для мёртвых. Она могла и уйти домой, всё-таки, это Ад, время здесь никак не измеряется, но… Дане не хотелось домой. Всё время она проводила на работе, ей и сон-то был не нужен, осознание того, что её человеческие потребности вроде еды и воды больше не обременяют её, побудило Даню экспериментировать. Так она вернулась к детскому увлечению историей, когда нашла в кладовке офиса запыленные карты – Земли и территорий Ада с Раем – и заново углубилась в электронные учебники Земной истории и старые затёртые книги из библиотек по потусторонней истории.

     И, наверное, это оказалось для неё замечательной заменой алкоголю.

     Боль где-то в груди, конечно, всё ещё была. Были стыд и вина, хотелось убежать или разбежаться и прыгнуть в окно, но она не стала. Она вдыхала полной грудью и глушила боль другими вещами, как, например, сейчас.

     Сдвинув стол подальше к стенке, получалось неплохо разложиться на полу с картами и книгами, поставив по углам карт кружки с кофе и словари с библейского иврита, чтобы те не сворачивались в трубки снова. Даня вспомнила о том, что существуют плееры и наушники, и хотя после смерти пришлось создавать новые аккаунты в интернет-сервисаха, она могла абсолютно легально пользоваться сервисами с подписками бесплатно, пускай и они ещё не до конца сориентировались, какую музыку и кино ей предлагать, так что у Дани в голове играла смесь из рэпа вроде первого класса и металлики.

     Make his fight on the hill in the early day

     Constant chill deep inside

     Shouting gun, on they run through the endless grey

     On the fight, for they're right, yes, but who's to say?

     For a hill, men would kill, why? They do not know

     Stiffened wounds test their pride

     Men of five still alive through the raging glow

     Gone insane from the pain that they surely know⁷

     Даня, вооружившись офисными нажимными кнопками, скрепками и колпачками от ручек, прямо на карте пыталась воссоздать одно из ангельско-демонских сражений, датируемое тысяча двести сорок вторым годом, постоянно сверяясь сразу с двумя книгами по потусторонней истории, которая здесь именовалась “историей Айены”. Почему потусторонний мир его жители решили называть Айеной Даня так и не поняла, но решила разобраться с этим потом. В книгах описывалась кровавая бойня на территориях современной Адмы, которую начали ангелы, возмущённые их “неподобающим” отношением к Богу. Сначала Даня, читая всё это, задумалась, а есть ли Бог вообще, но понимая, что находится буквально в Аду, решила этот вопрос для себя закрыть. Затем, всё больше погружаясь в причины сражений в истории Айены, она задумалась над тем, как мало знает об этих местах. Она бывала только в тех районах Содома, где в основном жили умертвия, а не уроженцы Ада, так что она понятия не имела о том, как этот мир выглядит для них, как они в нём живут. В её мире мало что поменялось, а ведь у них какие-то свои нормы, обычаи… Может, у них даже религия какая-то своя есть? И может, даже какие-то конфессии…

     Даня размышляла над этим, переставляя белые кнопки и красные колпачки в положение котла, когда к ней без стука зашёл коллега, имя которого она даже не помнила. Демидова, всё ещё сидя на полу, окружённая бутафорским сражением и книгами по истории, подняла голову на вошедшего демона. У него был удивлённый вид, а ещё он чем-то напоминал американского католика. Они помолчали какое-то время, прежде чем Даня, согласно всем правилам этикета, совершенно вежливо и соблюдая субординацию, спросила:

      Чё?

     Мужчина перемнулся с ноги на ногу, явно не ожидая увидеть это. Прокашлялся, кое-как прошёл через “солдатиков”, чтобы положить на стол стопку документов. Довольно мило для демона, если задуматься.

      Да ничё, документы принёс для заполнения.

     Даня лишь пожала плечами. Нахмурилась, пытаясь вспомнить, а кто он, собственно. И кажется…

      Слушай, Джим…

      Ась?

     …вполне удачно.

      Ты же вроде женат, да? на местной.

      Ну да, а что?

      А она, это, кому молится?

     Он почесал подбородок, нахмурился.

      Да хер разберёшь их религию, вроде Лилит она молится, а чё?

      Да не, ничё, иди. доки к утру разберу.

     Он махнул рукой и вышел из кабинета. Даня мысленно сделала в голове себе заметку - выехать за пределы центра Содома и поискать местные храмы. Интересно же.

     А потом ей подумалось, что это любопытно - она на работе играет в солдатиков, а над ней даже не посмеялись.

     ***

     И напоследок Даню перевезли в Нордиль, на пропускной пункт стоять на стойке регистрации. Это было последним этапом Службы, и, что интересно, это была первая встреча Дани с ангелами и вообще не-адскими существами, не считая встречи со своим ангелом-хранителем после её смерти. Правда тот паренёк явно не питал особых надежд и будто был заранее разочарован в ней. Ну или он готовился к предстоящему выговору. Даня не знает.

     За пределы пункта Даню не пускали, а её работа заключалась снова в бумажках, но теперь нужно было разговаривать. Регистрировала вход-выход душ, ангелов, демонов, просто иных. Даня про себя первое время хихикала, что всё-таки Лукьяненко был прав, но и это скоро надоело.

     Дни шли своим чередом, который оказался даже как-то слишком спокойным для неё. Она все ещё не привыкла, что она может выдохнуть, потому что ей ничего не надо, никому от неё ничего не надо. У неё все ещё есть обязанности разумеется, но это было такой мелочью, что её казалось не было. Она даже снова начала читать, правда, наконец переборола смущение от подросткового максимализма из-за которого не могла толком классику читать и потому погрузилась в мир русской литературы. Иногда глупой, иногда трагичной, иногда впечатляющей, почти никогда не обнадёживающей. Публицистика, фантастика, классика. Пушкин, Тургенев, Булгаков, Стругацкие. Золотой век сменылся серебряным, а Даня продолжала сидеть на контрольно-пропускном пункте поступающих в Айену, видела сотни чужих жизней и смертей, и, казалось, должна скучать, но нет. Иногда вспоминала Карину, иногда Адлера, иногда Полю, но уже без прежней боли. Боль куда-то начала пропадать, оставляя на своём месте разрастающуюся пустоту, что дарила ощущение лёгкости, которая была как холодный сухой снег в лицо посреди июля - освежало и напоминало о том, что можно дышать полной грудью, о оставлял растерянность, потому что как же так, что же дальше?

     Даня не знала. да и она знала, что не узнает в ближайшее время. Часы, дни, месяцы, годы. Она не знает. Ей остаётся только выдохнуть и искать чем заполнить пустоту кроме алкоголя и развратных женщин.

     Работа была простой. Ей по селектору называли имена и статусы, она записывала в журнал, от выходящих принимала на руки папки с делами о закончившихся жизнях, давала им номера и отправляла их в архив, то по пневмопочте, то пешком, то телепортацией. А ещё принимала тех, у кого пока смерть лишь клиническая, или даже кома - их просили посидеть в холле, а Дане приходилось следить, чтобы они не пошли куда не надо. Они ещё не мертвы толком, а если тело спасут, то душу вернуть надо. А то пару раз уже было такое, душа сбежала куда-то из пропускного пункта, а на земле тело живое осталось, правда теперь в состоянии овоща. Грустнее было принимать детей - с ними всегда был особый протокол. Мертворождённые дети, как поняла Даня, перерождались в загробном мире в виде беременности тех умертвий, что уж очень сильно возжелали стать родителями, такое иногда происходило с поздно абортированными, выкидышами и детьми умершими незадолго после рождения или внезапно спустя год или полтора. Те дети, которые умирали когда их душа и мировоззрение уже начали формироваться, попадали на пропускные пункты и не могли толком решать, чего они хотят, да и их дела были слишком маленькими для того чтобы приёмные комиссии могли определить, куда их направить. Нужно было созывать специалистов с трёх сторон, дополнительно нагружать хранителей ребёнка, решать где маленькой душе предстоит расти. Чем дольше ребёнок прожил тем было легче, ведь с нажитым опытом было уже виднее к чему ребёнок расположен, кем ему следует стать и к чему он наиболее склонен. Да и бывали дети-исключения, дела которых были абсолютно ясными даже несмотря на малый возраст. Но Даня нечасто становилась свидетельницей такого. Зато в одну ночь из кабинета вывели девочку-подростка в домашних растянутых трениках и серой футболке в пятнах краски, которая выглядела потерянной. Сзади шли её ангелица- и демон-хранитель, им предстояло выслушать своих начальников, а саму девочку в руки Дане передала местная вампирша, которая относилась к Нордилю.

      Передоз, она в отключке, считай кома. Должна очнуться через пару часов, последи за ней пока.

     Дане передали дело, оставили наедине с девочкой, а вампирша увела её хранителей на ковёр к начальникам. Даня снова посмотрела на девочку. Она, конечно, была не в адеквате, выглядела очень уж рассеянной и будто совсем ничего не понимающей, но на наркоманку похожа не была. Но делать нечего, Даня её усадила на одно из кресел в холле, попросила подождать. Девочка лишь кивнула и кажется хотела уснуть. Забавно.

     Дане повезло с тем, что её не отправили работать в архивы перекладывать папки с места на место и расставлять их в алфавитном порядке, когда-либо живших людей было и так более сотни миллиардов, а ведь были архивы и тех, кому ещё предстояло появиться на свет… И хорошо, если бы в архив отправили в Ад, там хранятся лишь дела тех кто туда попал, а вот в Нордиле хранятся вообще все. В общем, хорошо, что она просто регистратор, и хорошо, что временно. На некоторых пунктах в Аду черти работают всю свою вечность. Хотя в любом случае она прочитала множество чужих дел, пока они лежали у неё на столе, и её никто не осуждал за это, ну, кроме пары ангелов. Дела, а точнее жизни людей, были разнообразными, иногда скучными, иногда захватывающими, иногда скудными, иногда насыщенными. Были и те, кто всю жизнь гнил на работе и застрелился в сорок, и те, кто всю жизнь колесил по Земле и в девяносто умер от того, что свалился со скалы пока забирался на гору в Тибете. На самом деле, Даня уже на второй неделе работы на пропускном пункте поняла, почему это является частью службы - заставляет осознать то, насколько все люди разные. И при этом… Они все здесь. Кто в Аду, кто в Раю, кто в кабаке Шамбалы. Все мертвы.

     Пока девочка засыпала на сером кресле зоны ожидания, Даня листала её дело. Девочка младше Дани лет на десять, ей тринадцать, а она уже решилась умереть, потому что последней строчкой дела значилось: “...в 22:42 по местному времени, уже находясь в палате, отключилась, перешла в состояние комы, поскольку медикаменты повредили нервную систему.” Наелась антидепрессантов, транквилизаторов и снотворных. А всё почему? Потому что не знает, как жить дальше, ведь любимое дело перестало приносить радость, а новые дела не получаются. А жизнь ведь хорошо у неё складывалась сначала: была умным ребёнком, отправляли на конкурсы, олимпиады всякие, на гимнастику ходила, в музыкальную школу. Правда, родители собачились, потом развелись, потом мать пропадать стала… Классика, на самом деле. Таких сюда попадает немало, хотя чаще попытки оказываются неудачными, и такие попадают только лет через десять-двадцать после этого. А вот у неё видимо получилось. Правда, зачем-то она призналась маме, и та увезла её в больницу, где за ней прямо сейчас наблюдают врачи и скорее всего уже везут в реанимацию, потому что, судя по появляющимся словам, у неё уже заметили тахикардию и подозревают инсульт. Даня вздохнула, снова обернулась на неё. Земной облик девочки медленно размывался, оставляя серо-синюю размазню.

      Чего ж тебя потянуло умирать, а?

     Девочка тряхнула головой и посмотрела на беса полуосмысленным взглядом. Ощущения земного тела пока ещё её не отпускали, она ещё чувствовала онемевшие конечности и мысли её ещё спутаны, но душа то жива, а значит, она способна как-то отвечать на вопросы.

      Я чувствовала себя такой жалкой. Мне казалось, что лучше умереть, чем продолжать быть такой бесполезной. Я себя так сильно возненавидела, что захотела убить. Вот и выбрала самый простой способ, который был доступен. Решиться спрыгнуть с крыши или повеситься страшно, пистолета у меня нет, а от таблеток я думала, что просто усну. Но мне стало так хреново, что я не могла уснуть вообще.

      А зачем же ты маме в итоге рассказала?

     Она какое-то время молчала, затем пожала плечами.

      Я сначала подруге рассказала. Она была в ахуе и в итоге уговорила, что мне надо жить. Да и я так подумала… Если я просто сдамся, то откуда я буду знать, что у меня не было другого выхода? Вдруг на самом деле я не бесполезна и просто недостаточно стараюсь? Вдруг не там ищу? Ну и… вот…

     Даня склонила голову. Что-то в словах девочки было. Сама-то Даня тоже, по сути, сама себя убила. Пусть была пьяная, но она сама себя к этому вела все свои семнадцать лет жизни. И кажется, что вся эта тянущаяся вечность её смерти умещается в эти пару секунд её падения. А может, она так и застряла в том моменте, когда ноги соскользнули с подоконника.

     Может, от того ей всё и надоело. Может, оттого, что ей нужно куда-то наконец упасть, она пошла на службу, искала возможности и изучала возможности, познакомилась с Кариной. Может, она в процессе падения всё-таки передумала. Может, правду говорят, что когда летишь с моста всё кажется решаемым.

     Может, ей действительно пора что-то менять в своей жизни. Вернее, смерти.

     В холл заводят двоих, мужчину средних лет и молодого паренька, всё та же вампирша, трое новых хранителей.

      Оба в реанимации после аварии, хрен знает, спасут их или нет, пригляди за ними пока.

     Две новых папки падает на стол. Мужчины спорят.

      Я же тебе говорил надо было свернуть! Нет блять, поехал длинной дорогой в гололед на летней резине!

      А кто мне под руку блять всю дорогу пиздел?! И это твоя машина, схерали я виноват в том, что резина летняя?!

      А ты со мной не спорь, и так из-за тебя теперь матери придётся за ремонт машины платить!

      Да блять, бать, мы тут помираем, а ты переживаешь, что машину чинить придётся?! Да мама там уже по-любому с ума сходит!

     Спорщики тоже не редкое явление в зоне ожидания приёмного пункта Шамбалы. Не редко кто-то парно умирает по глупости. Девочка опустила голову и вжалась в комочек, а Даня со смешком открывает дела мужчин. Отец и сын, ехали забрать мать семейства с работы чтобы поехать всем вместе в мебельный. Любовь какая-то в семействе была, потому что юноша никогда к младшей сестре плохо не относился, а родители детей во всех начинаниях поддерживали. Семья, конечно, не без греха, со своими проблемами, с пьющим отцом-консерватором, излишне мягкой матерью, ну уж очень неуверенной в себе дочерью и сыном без чёткого плана на жизнь. Парень, старший ребёнок в семье, рвался за мечтами об идеальной жизни: о богатстве в двадцать пять, о красавице-жене с двумя детьми, о даче и яблоне. Отец же был уверен, что сын его пока ещё глуп, не понимает, как жить надо, чем его иногда поддевает, но всё равно любит своих детей и принимает, пускай и не одобряет. Сейчас оба в реанимации, у одного перелом спины, у второго черепно-мозговая травма, да и здесь их видок не самый приятный: сыну явно больно сидеть прямо, у отца кровавое месиво вместо лба, у обоих порезы по всему телу от осколков разбитого лобового, кровь капала на серый кафель и тут же исчезала.

      Вот именно, мы тут помираем, а матери теперь платить за похороны! А я ей так и не сказал где заначка, да и не накопил я толком нихера!

      Да причём тут деньги?! Мы померли, блять! Померли! Как теперь мама будет? А Ленка как теперь будет? А Света моя… Блять, я не успел сделать Свете предложение, парень от злобы переходил к осознанию своего ужаса, его голос становился тише, пока его отец насупившись невнятно огрызнулся и отвернулся, будто обидевшись, а парень начал говорить сам с собой, блять, я же даже шарагу не закончил, блять, какой пиздец, какой пиздец… а Лёха? а наш с ним стартап? а Светин сайт? блять, я же ничего не успел… блять, блять, ебаный рот, бляять…

     Парень начал раскачиваться на стуле и сам себе повторять, что он всё потерял, он явно был в полной фрустарции. Девочка нахмурилась и решилась негромко спросить:

      Ленка это ваша сестра?

     Парень встрепенулся, обернулся на неё, и начал говорить не затыкаясь.

      Да… Да, сестра моя. Мелкая. Ей двенадцать, она совсем ещё мелкая, что она делать то будет? Как будет мама? Они же не переживут, если мы оба… А Света… Я ж её люблю, понимаешь? Люблю трамвай куплю, я ей предложение сделать хотел, раз уж последний курс университета… Да и я друзьям обещал помочь… Мы кофейню открыть хотели… А Света… Света у меня умница, я её уговорил создать свой блог про фитнес, как она мечтала… Кто её поддержит то теперь, а?... Да и как же… как же теперь…

     Девочка всё слушала, слушала… Парень рассказывал обо всём, что он откладывал. О детях, о свадьбе, о бизнесе, о квартире с ремонтом. Мечты не самые амбициозные, но не менее светлые, хорошие. Судя по делу девочки, она мечтала стать режиссёром, пока не разочаровалась в творческих карьерах. Потом пробовала себя во многом, но так и не определилась, ведь ей всё давалось нелегко. Девочка посидела, послушала… Даня листала их дела от скуки, слушала истерику парня, как вдруг девочка встала, подошла к Дане, спросила:

      Где я могу найти этих своих, которые меня сюда привели?

      Тебе зачем?

      Мне надо вернуться.

     Даня не успела ответить, как из одного из кабинетов с руганью вышли хранители девочки с кураторшей-сатиром, ангелица вся покраснела от гнева и явно использовала всю свою силу воли чтобы не начать откровенно кричать. Девочка, явно положив болт на всяческую субординацию, подошла к ним и спросила:

      Извините, где тут выход обратно? Вход. Мне нужно обратно.

     Ангелица всплеснула руками, показывая сатирше и демону, мол, “вот видите!”, кураторше пришлось взять себя в руки и наиболее спокойно спросить:

      Обратно - это куда, дорогая? Зачем тебе туда?

      Мне нужно попробовать ещё раз. Я погорячилась, признаю. Мне нужно назад, туда, в больницу. Я хотя бы могу с кем-то здесь поговорить об этом?

     Сатирша вздохнула. Обернулась на Демидову, которая с интересом наблюдала за этой драмой.

      Можно заберу её дело?

     Бес молча протянула папку без номера, и вся эта орава, уже с девочкой, удалилась в кабинет с цифрой 8 на табличке.

     Мне определённо нужно тоже что-то делать.

     ***

     Её отпустили со стойки регистрации через пару недель работы. Или месяцев. Или лет. Времяисчисление всё так же осталось загадкой. Дальнейший алгоритм был прост: ей нужно было со всеми полученными у Сатаны бумажками прийти в администрацию Нордиля в Шамбале, там, где она сама получала первичную регистрацию, поговорить с аналитиками, получить нужные печати и подписи, и тем самым стать полноправным гражданином Айены. Бумаги ей выслали курьером-чёртом, который почти было плюнул ей на её удостоверение личности, но она успела его пнуть и тот полетел куда глаза глядят. Со всеми этими бумагами её перевезли в администрацию города, сказали какой кабинет ей нужен и оставили одну. Но Даня то не пальцем деланная, после ознакомления с кучей планов здания и табло со всеми кабинетами в холле пошла не туда, куда надо, а в архив. Он располагался в подвале администрации и занимал помещение без конца и края. Ну, наверное без конца и края. На стойке архивариус эльф без энтузиазма взглянул на неё и вернулся к перебору папок на своём столе. Даня молча прошла мимо него и начала ходить между полок. Перешла к ряду Д, искала по алфавиту, искала по номеру, указанному в её удостоверении, но всё-таки не смогла сама найти своё дело. Полки уходили в потолок, который будто вёл в небо, и, хотя Даня низкой не была, она даже не могла рассмотреть корешки дел на верхних полках. Что ж, как ни стыдно признавать, она сама не могла найти в этом обилии своё дело при жизни. Нет, конечно, его копия хранилась в Аду, но там это было два листа с основной информацией, здесь же хранилась папка с абсолютно полной хронологией её жизни. И она чувствовала, что ей нужно его всё-таки полистать. Побродив по лабиринту стеллажей ещё какое-то время, она, наконец, вышла снова к архивариусу.

     — Извините.

     Эльф, который был значительно выше Дани, посмотрел на неё. Он был спокоен, хотя скорее безразличен. Да и в целом он казался ей каким-то карикатурным, блондин с острыми ушами и почти что белыми глазами…

     — Да?

     — Мне нужно найти своё дело. Демидова Демира Андреевна, номер 583920174662.

     Эльф помолчал, смотря пристально на девушку, затем ровным тоном сказал:

     — Ваше дело прямо сейчас на этом столе, я его должен передать аналитику Лиэрин Шеллк, зачем оно вам?

     — Хотела перечитать. Мне кажется это важно.

     Эльф вздохнул. Посмотрел на папки у себя на столе, подумал, и всё-таки протянул ей дело.

     — Держите. Уносить нельзя.

     — Хорошо.

     Это была самая обычная папка со шнуровкой. Печатными буквами было написано её имя, номер, дата смерти по земному и местному календарю. Она пару секунд просто смотрела, прежде чем развязать бантик. На первой странице - её фото с того дня, как она впервые здесь оказалась. Её семнадцатилетняя мордашка с похмелья, в майке-алкоголичке, со взлохмаченными волосами и будто помятым лицом. Здесь она ещё человек. Теперь у неё рога и серая кожа. Это казалось таким странным. Её имя, дата, возраст, обстоятельства смерти. “03:48 по местному времени, в состоянии алкогольного опьянения пребывала в подавленном состоянии, которое вынудило её открыть окно и выйти в него. Позвоночник, рука и обе ноги были сломаны, получена черепно-мозговая травма, кости грудной клетки были повреждены. Лёгкие были пробиты сломанными рёбрами. Травмы не совместимы с жизнью. Умерла в 03:52 из-за пневмоторакса в результате суицида.”

     Надо же. Она понятия не имела, от чего конкретно она умерла до этого момента. На следующей странице начиналась хронология её жизни. Рождение. Первый шаг. Первое слово. Все моменты с родителями, сестрой, детский садик, дворовые друзья, знакомство с Адлером, школа… Она не помнила много из своей жизни. С каждым прочитанным словом в картину мира её жизни добавлялись новые детали. Оказалось, что родители ссорились не только из-за неё и чаще, чем она помнила, у мамы проблемы с алкоголем были и до её рождения, да и вообще до Дани дошло, что разница в возрасте родителей была семь лет, а мама её родила в 19, а до этого ей рассказывали, что маме было 16, когда она познакомилась с отцом Дани. И били её, оказывается, задолго до развода, и на улице зимой забывали из-за ссор, и из садика не забирали, и отец уходил из дома чаще, чем она помнила… Потом они развелись, Полину увезли, Даня осталась с мамой одна и с семи лет дружила с Адлером, который был её лучшим другом. От мамы она отдалялась, пока в 12 мама почти полностью не исчезла из её жизни. И Даня вдруг поняла, что это было хорошо. Что это вообще был лучший исход, если делать вывод из всего что было до. Даня вдруг поняла, что проблема почти никогда не была в ней. Родители никогда не были счастливы, может и любили по-своему, но заботиться не хотели. Отец сам от неё отказался, не потому что она какая-то плохая, а потому что изначально не был хорошим человеком. Мама ушла из дома не потому что ненавидела Даню, а потому что сама не понимала, как ей стоит жить. И Даниной вины в этом не было.

     Это вдруг стало так ясно, когда она читала собственную биографию, написанную максимально сухим тоном. Только факты и ничего больше. Она не знает, кто её писал, но он явно знал, что именно происходило и почему. И стало так вдруг легко, будто камень с души упал. Не весь, конечно - Геля и Адлер всё ещё где-то там… Даня мотнула головой и захлопнула папку.

      Я могу сама это отнести? Я приехала чтобы получить разрешение или что-то вроде того, так что мне надо идти к аналитику как раз.

      По правилам я не имею права давать вам самим его относить, но могу пойти с вами. Пойдёмте, я вас проведу.

     Эльф взял из её рук дело, аккуратно завязал шнуровку, застегнул портфель с другими такими же папками и указал рукой на дверь. Они шли молча, а Даня рассматривала серый интерьер здания, сминая в руках кипу документов. Тут тоже было много этажей, длинные коридоры и витиеватые лестничные пролёты, мимо шли самые разнообразные существа, эльфы, люди, вампиры, люди-растения, зверолюди, феи, полурослики, гоблины, волшебники и ведьмы… Очень много фавнов и сатиров. В этом месте явно не было регламентированной униформы, но судя по серым тонам, было важно соблюдать цветовую палитру и более-менее деловой вид. Нельзя сказать, что было как-то сверхсовременно или уж очень чисто, но не было и грязи как в Аду, в её офисе. Хотя где-то здесь тоже играла музыка, кто-то на перерыве ел сидя на подоконниках с растениями и многие просто стояли посреди коридоров с кружками кофе и что-то обсуждали. Здесь кипела жизнь, в каком-то смысле. Эльф вёл её по какому-то крылу через открытые кабинеты, в одном из них довольно громко играла музыка, видимо, здесь так можно.

     А кухня красным залита

     И ты толкаешь кедом дверь

     И гордо голову держа

     Идёшь спокойная теперь

     И ноги больше не дрожат

     И никакого мандража8

     Эльф постучал для приличия по косяку двери, привлекая внимание сидящего в кабинете бледного паренька.

     — Извините, Скаллар, вы не могли бы сделать потише? Вашу музыку из коридора слышно, это может некоторым работникам мешать.

     — А… Да, да, конечно, извините.

     И паренёк действительно сделал потише. Даня даже удивилась.

     — Благодарю, - кивнул эльф и продолжил вести девушку.

     Даня в последний раз посмотрела на парня, который улыбнулся и кивнул в ответ, мысленно поразилась и пошла дальше. Наконец, они оказались на одном из верхних этажей перед дверью с табличкой “Кабинет №424. Лиэрин Шеллк, аналитик и куратор поступающих граждан земель Нордиля”. Эльф постучал, услышав “войдите”, сказанное довольно мелодичным женским голосом, он открыл дверь кабинета, за ним вошла Даня.

     — Добрый день. Дело беса Демидовой Демиры. Хорошего дня.

     — Благодарю, Лейн. Можете идти. А вы, я так понимаю, сама Демира Демидова?

     Эльф положил папку на стол и вышел из кабинета, учтиво прикрыв за собой дверь. Даня бегло осмотрелась. Серо-зелёный кабинет, но не того унылого оттенка как детские постсоветские больницы, а скорее тускло-яблочного, мягкого и спокойного. Был шкаф, какие-то постеры, цветочки, книги. Вообще обстановка была довольно умиротворённой и… нормальной, что ли. Сама Лиэрин оказалась тоже сатиршей, с тёмными вьющимися волосами, округлыми рогами, светлыми глазами и милой улыбкой. Как и все, она была в сером костюме с юбкой. Чтобы пожать руку вошедшей она встала, и Даня увидела тёмный мех на её нечеловеческих ногах. Даня пожала руку женщины, чувствуя себя неуверенно в своей футболке с джинсами.

     — Да, здравствуйте, можете звать меня Даня…

     — Хорошо, Даня, присаживайтесь, - женщина не задавала лишних вопросов, только спокойно кивнула на просьбу. Бес закусила губу, и, не удержавшись, всё-таки спросила:

     — Извините за вопрос, но мне интересно… А почему у вас такие… своеобразные имена? Вы местная?

     Женщина мягко улыбнулась.

     — Честно говоря, нет. При жизни меня звали Гертруда, но я тут так давно, что лет сто назад сменила имя на то, что больше походит на местное. Многие, кто попадает в Нордиль, меняют имена на более, мм… фэнтезийные. Многие рождаются людьми, но умирают, и становятся самыми разнообразными существами, а потому человеческие имена заменяют на те, что лучше подходят им по их мнению. Это местная норма.

     — Могу понять.

     Лиэрин кивнула и открыла папку Дани, посмертную и прижизненную. Они обе наконец сели.

     — Рада, что удовлетворила ваше любопытство, давайте начнём. Вы прошли Службу, а до этого были в армии Ада. Для чего Вы решили пройти Службу, если могли восстановиться в армию? - спросила Шеллк, пробегаясь взглядом по документам девушки. Её тон быстро сменился на более сосредоточенный, Дане понадобилось пара секунд, чтобы собраться.

     - Если честно, я ушла из армии потому что мне кажется, что у меня не хватает духа продолжать вести такой образ жизни. Сами понимаете, думаю. Ну жила себе спокойно, потом решила, что надо что-то менять жизни, и, вот… - Даня выдохнула. Здесь всё было таким дружелюбным, что она позволила себе с тревогой расслабить плечи и позволить себе быть честной, даже если ей страшно, что это неуместно.

     — Понятно… Чем вы планируете заниматься после службы?

     — Если честно, не знаю.

     — Зачем же тогда её проходили?

     — Решила, что лишним не будет получить новые возможности. А там уж подумаю, пойму что теперь могу, и решу, что делать дальше.

     — Вы осознаёте, что чем больше свободы получаете, тем больше на вас ответственности? У вас будет больше возможностей, но вы будете ограничены сводом правил, нарушение которых карается строго.

     — Понимаю. Это логично.

     — Хорошо… — женщина листала её документы, читала внимательно, из-за чего они подолгу сидели в тишине, — Ваши рекомендации хороши, Вы явно умеете вести себя согласно регламенту если потребуется, хотя и порой пренебрегаете правилами. Это можно понимать и уважать. Хотя ваша характеристика при жизни весьма противоположна, это не столь важно, Вы стали совсем другой. Однако прежде чем получить полное право стать гражданкой Нордиля вам придётся пройти экзамен на знание местных законов, если Вы этого, конечно, захотите. Пока что я могу выдать вам допуск на посещение определённых населённых пунктов и на согласованное посещение Земли. Вы знаете, какие вам это даёт права и какие ограничения на вас это накладывает?

     — Честно говоря, не особо.

     — Вы сможете свободно перемещаться по определённым населённым пунктам Нордиля, в основном по городам, в которых живут умершие, а не местные. Вы будете обязаны соблюдать местные законы, находясь здесь, но жить и работать здесь на постоянной основе вам пока не разрешено. Также вы сможете получить разрешение на посещение Земли, перед эти согласовав это в администрации любого из разрешённых к посещению городов Нордиля. Больше вам расскажет ваш начальник в Аду, допуск в Нордиль позволяет ему дать вам больше свобод на вашей нынешней родине. У Вас остались какие-то вопросы, может быть?

     — Никак нет.

     — Чудесно.

     Лиэрин достала из стола пару каких-то бумаг, заполнила некоторые поля ручкой и протянула листы Дане.

     — Подпишите здесь, здесь и здесь. Вы этим подтверждаете, что будете соблюдать правила для допуска в Нордиль, для допуска на Землю и соглашаетесь нести ответственность за пренебрежение законами.

     Ей протянули ручку, она поставила подписи, женщина поставила фиолетово-оранжевые печати, протянула новые бумаги Дане и улыбнулась.

     — Добро пожаловать в Шамбалу. Теперь вы можете свободно перемещаться по этому и многим другим городам.

     — А если бы вы отказали, как бы я отсюда уехала, раз мне было нельзя здесь находиться?

     — Пришлось бы проложить портал до вашего начальника. Честно говоря такое часто происходит, но я давно здесь работаю, умею отличать неадекватов от нормальных. У Вас, конечно, есть проблемы с гневом и алкоголем, но я не нашла подтверждений того, что Вы можете наброситься на первого встречного, а этого достаточно. Поверьте, получить допуск не сложно, многие из тех, кто умерли и попали в Ад не делают этого только потому, что считают, что это сложно и не нужно. А некоторые из тех, кто хотят получить допуск, преследуют не самые здравые цели. Большинство же… Просто ищет способы жить дальше, а мы даём им эту возможность. Нам лишь важно понимать, что они не психи.

     Даня хотела уже было просто согласиться, но…

     — А как же ангелы? Им допуск не требуется?

     — Ангелы… — Лиэрин поджала губы и отвела взгляд, — о их положении Вы сами узнаете, когда придёт время. С ними не менее сложно. Могу сказать, что ангелам-хранителям требуется допуск, они тут частые гости, хотя и им иногда приходится отказывать.

     Даня нахмурилась, но кивнула. Всё-таки этот мир очень, очень странный.

     — Спасибо. Я пойду.

     — Всегда пожалуйста. Если боитесь заблудиться, можете спросить на стойке регистрации гида, он вам поможет. Хорошего дня.

     ***

            Даня сделала шаг за порог администрации Шамбалы, наступила на серый асфальт улицы, стеклянная дверь закрылась за ней. Она вдохнула свежий, пусть и слегка пыльный, воздух Нордиля. Мимо проехали дети на велосипедах, обдув её лёгким ветром. Улица мягко шумела голосами местных жителей и общественным транспортом, музыкой в заведениях и шелестеньем причудливых сиреневых листьев. На верандах кофеен и ресторанов сидели различные существа, у кого были рога и острые уши, у кого крылья, у кого головы зверей. Мимо прошла пара вампиров, укрывающихся от солнца зонтом, с бледным ребёнком-вампиром в панамке.

     Картина показалась Дане сюрреалистичной, одновременно обыкновенно-урбанистической и фэнтезийной. В Аду было совсем не так.

     В родной Гоморре было либо мертвецки тихо, либо омерзительно шумно. Обычно это были драки и сборища пьяниц, иные жители Ада если и выходили из дома, то не гуляли, лишь шли из точки А в точку Б и старались это сделать как можно быстрее. Некоторые не стеснялись трахаться прямо на улице, что технически запрещено не было, но всё-таки это было нечасто. Анархии, как в сюжетах о постапкалипсисе, не было, потому что никому не было интересно крушить всё на своём пути и не встречать сопротивления, да ещё и не неся в этом смысла. Дети, если и выходили дальше своих обособленных и обнесённых стенами дворов, бегали как угорелые и сносили всё на своём пути. Впрочем, детей было мало в Аду. Вообще, ещё в академии, объясняя устройство местного мира, им привели странную статистику - по официальным данным, в Аду был самый настоящий демографический кризис, мало того, что мало у кого там дети рождались, так ещё и попадало с каждым столетием туда всё меньше и меньше людей. Как потом Даня узнала, почти все оказывались в Нордиле.

     Интересно, это и есть причина его процветания?

     Даня опустила голову. Было тепло. Она задумалась, всегда ли здесь одна погода и время дня, как в Гоморре, или всё-таки здесь есть сменяемость сезонов. Она пошла по тротуару куда-то вперёд, положив руки в карманы, документы ведь остались в администрации. Ненависть исчезла, и Даня, закрыв глаза, удивилась тому, что может дышать полной грудью.

     ***

     Три удара в дверь, лбом упереться в косяк, только чтобы дверь сама собой открылась, издав старушечий скрип. Даня вошла в квартиру, понимая, что её, по всей видимости, ждали.

     — Я слышала, ты любишь чёрный чай без сахара. Признаться, я отвыкла заваривать чай без трав, но позволила себе закинуть в чайник чагу. Ты ведь не против? — голос Евы донёсся с кухни, когда Демидова закрыта за собой дверь и стала неловко разуваться и снимать куртку.

     — Я не против.

     — Чу-дес-но, — как только девушка прошла в кухню, на столе перед ней появилась чашка с дымящимся чаем, — печеньку?

     Даня посмотрела на корзинку с домашним печеньем в руке Евы и отрицательно покачала головой, взяв в руки чашку, но не садясь за стол. Ева улыбнулась и отставила корзинку, Даня, собравшись, начала говорить.

     — Судя по тому, что ты одета, ты меня ждала.

     Даня видела её второй раз в жизни. В первый раз она была в халате и домашних штанах, теперь же она в майке и митенках, кожаных брюках с замысловатым ремнем и разных носках. Ева, сложив руки на груди и склонив голову, улыбалась.

     — Ждала. Ты поняла, чего хочешь?

     — Да, я поняла. Я хочу, чтобы во мне это закончилось. Я хочу перестать страдать по хуйне и найти новый смысл. Я бы хотела стать умнее, сильнее и увереннее, чтобы поверить, что я могу… просто могу, для начала.

     Керамическая кружка с чаем приятно грела руки, не обжигала, хотя Даня была уверена, что в ней кипяток. Она неловко отхлебнула под взглядом Евы, и, хотя это и был кипяток, хотя она привыкла, что он болезненно обжигает рот, хотя он горячий до жути, она не почувствовала жжения. Даня вдруг поняла, что ей теперь ведь не обязательно чувствовать боль. Чай был до ломоты в суставах терпким, горьким.

     — Хочешь быть - будь. Что тебе мешает?

     — Я не знаю, как. Но я почувствовала, что, может быть… ты подскажешь. Я ведь даже не знаю в какую сторону смотреть, чтобы себе новый смысл вообще быть найти.

     Ева взяла из вазочки конфету, открывала её шурша фантиком и смотря пристально на Даню, которая наоборот, смотрела куда угодно, но не на Еву, пока пробовала на языке ощущение, которое обычно приносит привычную успокаивающую боль, но больше этого не делает. Конфета отправилась в рот Евы, а сама ведьма обошла Даню и вышла из кухни. Бес наконец оглянулась, отставив чашку, и сделала пару шагов вслед.

     — Хочешь знать, как стать лучше, найти смысл жизни-смерти, значит. Тогда мне нужно будет тебе кое-что показать. Не против прогуляться? — Ева в прихожей достала из комода пояс с кучей камней и каких-то карманов, смотря на Даню через зеркало закрепила его на бёдрах. Даня, вздохнув, кивнула.

     — Не против. Куда мы пойдём? — Даня стала обуваться, так же неловко, как и когда разувалась. Ева явно этого ожидала, поэтому не обувалась заранее и, чтобы не смущать, шнуровала теперь высокие сапоги.

     — Увидишь. Не бойся задавать вопросы, если почувствуешь, что точно хочешь знать ответ, — Ева накинула плащ и, дождавшись когда Даня наденет куртку, они вышли из квартиры.

     ***

     ⎯ Говоришь, ты никогда не мечтала о богатстве?

     ⎯ Деньги и власть развращают, я не хотела скатиться в бездну.

     Смех. Пугающий в своей звонкости и весёлости смех Евы, которая вприпрыжку шла по мокрому асфальту чуть впереди Дани.

     ⎯ Деньги? Ну давай, расскажи мне, как деньги развращают людей, как из-за них люди убивают, воруют и насилуют, расскажи о том, как люди, кто дорвался до денег, а соответственно и власти, превратились в моральных уродов и начали трахать детей и убивать беременных женщин. Не ты ли говорила, что деньги всего лишь бумага, золото всего лишь металл? Станут ли бумага и железо причиной морального разложения? Сама как думаешь? ⎯ Ева обернулась на неё с огнём тысячи звёзд в глазах, слегка хмурыми бровями и улыбкой, что-то недоговаривающей. Даня поёжилась.

     ⎯ Ну… как же тогда иначе?

     ⎯ Ты же умная девушка, Данюша! Ну, давай другой пример. В человека выстрелили из ружья, из-за чего тот мучительно умер, захлебнувшись собственной кровью. Кто его убил, пуля, ружьё или стрелок?

     ⎯ По сути, стрелок.

     ⎯ Вот и кто совершает преступления против человечества, деньги, или те, кто ими обладает?

     ⎯ Логично, что люди, но…

     ⎯ Но что насчёт власти? А что у нас является маркером власти? Обычно как раз таки деньги, именно их изобилие у людей считается доказательством власти. Хотя безусловно есть и другие, менее очевидные примеры власти. Например ваш вопрос о том, можно ли бить детей. Не стоит вопрос, можно ли бить пенсионеров или взрослых, именно детей! Потому что родитель, от которого этот ребёнок зависит, считает свое потомство своею собственностью, а следовательно чувствует над ним власть. Вот эта власть и правда кажется, что развращает, правда? Что вообще по-твоему такое власть и откуда она берётся? Тебе её дают или она сама попадает в твои руки? Почему люди наделяют кого-то властью, а затем боятся их, не доверяют? Какая власть у президента, который засиделся на троне и разворовал казну, хотя народ его ненавидит? И какая власть у любимца народа без денег, но с прекрасной харизмой и обострённым чувством справедливости, тот, кто ведёт людей за собой в революцию и гражданскую войну? Власть бывает разная, но когда мы говорим о развращённости властью, почти всегда мы подразумеваем власть над денежным ресурсом и власть над чьей-то жизнью. Значит, работорговец и владелец нефтяной компании ничем не отличаются? Значит, и ты, когда решила, что в твоей власти решать, кому жить, а кому умирать, стала развращена? Но сама подумай, у тебя была власть над чужою жизнью, тогда, на войне. Ты могла бы убить того паренька без каких-либо проблем, никто бы тебе ничего не сказал, и ты безусловно это сделала, но после ушла из армии. Почему же? Решала ли ты вообще, что жизнь униженных и загнанных в ловушку врагов в твоей власти, или как послушный солдат делала то, что было велено, не думая о причинах и следствиях, становилась оружием в чужих руках? ⎯ Даня поёжилась от всех этих формулировок.

     ⎯ Ну, как же я могу людей убивать, я разве Господь, чтобы мне решать, кому жить?...

     ⎯ Демон затирает мне про Бога, значит? Однако вывод прекрасный. Но у тебя была возможность, ты могла продолжить убивать, в твоих руках могли быть миллионы жизней, зависящих только от твоей милости… И, зная, что ты и так принадлежишь к Аду, тебя могла не волновать моральная сторона дела. Но она тебя волнует, Даня. Не власть развращает, просто развращённые создали её понятие, и могут ею пользоваться и заражать других. Развращённость человеческого рода, первоначальная жестокость, первородный грех создали понятие власти, без них утопическое общество могло бы счастливо жить на равных, потому что это есть единственно верный этически и морально способ жить и сосуществовать. Стремление владеть и главенствовать появилось первее потребности в том, чтобы быть ведомым. А ты, как ни парадоксально, не стремишься к власти. Уже нет. Давно нет. И развращённой тебя назвать сложно.

     ⎯ Но я приносила боль тем, кого думала, что люблю. Гелю медленно убивала именно я. Я вела себя так, будто она моя собственность. Ощущение того, что она от меня зависит, развязало мне руки. Я в Ад попала не просто так.

     ⎯ А ты помнишь, что тогда чувствовала, мм? Помнишь ли ты, почему так поступала с ней, что тобой движило? Давай напомню. Иди за мной.

     Ева вдруг остановилась, подпрыгнула, ухватилась за нижнюю перекладину пожарной лестницы и полезла вверх. Даня слегка удивлённо карабкалась вслед. Ева затащила её на чей-то балкон и ткнула пальцем в стекло.

     ⎯ Помнишь, как было дело?

     Ева ткнула пальцем в окно. В квартире мужчина кричал на зажатую женщину. Ну, или как минимум слишком агрессивно говорил. Он что-то спрашивал у девушки, а она всё никак не могла дать чёткий ответ. В конце концов мужчина почти что поднял на неё руку, но не сделал этого, сказал только что-то ядовито-злое и ушёл хлопнув дверью. Девушка заплакала. Ева повисла на пожарной лестнице и стукнула каблуком по металлу, привлекая внимание беса.

     ⎯ Ну что, кто по-твоему из них виноват? Она боится отвечать, его бесит отсутствие прямоты.

     Даня нахмурилась. Это просто конфликт, а он даже не ударил её, они же ещё могут помириться, зачем искать виноватых?

     Ева закатила глаза и раздражённо вздохнула.

     ⎯ Слишком громко думаешь, Данюш. Да, в конфликте виноваты оба и бла-бла-бла. Но он заслуживает прощения, правда? И она заслуживает. Так почему не заслуживаешь ты? Из-за рукоприкладства? Давай трезво смотреть на вещи. Да, ты поступала плохо и да, она правильно сделала, что сбежала от тебя. И да, конкретно тебя она, может быть, даже не простит. Но ты то себя простить можешь. Ты тоже поступала неправильно, но у тебя тоже есть свои причины. Думаешь, слова простить можно, а действия нет? Вы, люди, постоянно забываете о том, что сказать что-то – тоже действие, и он сам выбрал сказать ей то, из-за чего у неё истерика.

     Девушка в окне свернулась калачиком на диване и рыдала, царапая плечи до крови.

     ⎯ Ну и что в итоге, он сразу молодец, что просто сказал, а не ударил? Да знаешь, ударил бы и она сразу может и ушла, а так ей ещё пару лет терпеть его подъёбы и подначки, из-за которых она будет себе ожоги оставлять и надрываться в зале, пока не заработает перелом или чего похуже.

     Даня не нашлась, что ответить. Хотелось продолжить спорить, но…

     ⎯ Наверное, ты права.

     Ева хмыкнула.

     ⎯ Молодец, что можешь признать свою неправоту. Давай, лезь за мной.

     На крыше открывался вид на город и на оранжево-алый закат. Будто зарезали кого-то. Ева вдохнула полной грудью.

     ⎯ Красиво, да? ⎯ спросила она, повернувшись на Даню. Демидова укуталась в куртку посильнее.

     ⎯ Красиво.

     ⎯ Но тебя всё равно не трогает.

     ⎯ Если честно, нет, не трогает.

     ⎯ И ладно. Поехали к тебе домой.

     ⎯ Ко мне домой? Типа, прям домой?

     ⎯ Прям домой. Возьмём билеты в плацкарт и поедем.

     Даня оглянулась. Петербург – очень даже красивый город, она не спорит, но… но сердце, или что там у неё вместо него, просилось домой.

     ⎯А поехали. Если честно, я никогда на поездах не ездила. Только…

     Дане было неловко говорить, что ей хотелось поехать домой, но…

     ⎯ Но не со мной, да? ⎯ закончила мысль Ева. Мурашки пробежали по спине Дани от её голоса. ⎯ Понимаю. Поедешь туда когда у тебя появится желание. Пока ограничимся чем попроще. Например…

     Ева взяла Даню за рукав и, не спрашивая и не церемонясь, шагнула с крыши, потянув девушку за собой. Даня испугалась, по-человечески, хотя и не вскрикнула. Люди рассказывают, что перед смертью вся жизнь перед глазами пробегает, что человек орёт перед тем как упасть, но при своей настоящей смерти Даня вообще ничего не произнесла, а сейчас издала только растерянное «ой».

     Впрочем, не сказать, что они упали. Через пару секунд оказались стоящими на земле, а не расплющенными от падения.

     ⎯ Узнаёшь место, а? ⎯ Ева махнула рукой на серый пейзаж. Серое небо, серо-коричневая трава, голые деревья, ряды серо-чёрных надгробий. Кладбище. Даня посмотрела вниз.

     ⎯ …Моя могила.

     На Даню с гранитного надгробия смотрело её же изображение, только помладше, но даже так её вид был плох. Синяки под глазами, осунувшееся лицо – портретист, конечно, постарался, но следы алкоголя и деструктивной жизни всё равно видны. Даже живые цветы лежали рядом.

     ⎯ Ага. Твоя. Ты не была на похоронах, не посещала это место после смерти. Даже не пыталась, хотя в Академии вам, обычно, дают возможность попрощаться с самими собой. Но ты отказалась тогда.

     ⎯ Отказалась. Да… Не знаю почему. Тогда это казалось таким неважным, таким пустым, а сейчас смотрю и…

     ⎯ Жалеешь?

     ⎯ Думаю, да.

     ⎯ Знаешь, никто вечно не живёт. И ничто тоже не существует вечно. Так что пора прекратить скорбеть по жизни, которой больше не будет.

     Они стояли у могилы Дани. Весь этот путь, поезда и трамваи Петербурга, переулки Ада, канцелярии ангелов, привёл её к собственной могиле. Даня вздохнула.

     ⎯ Ты права. Но легко сказать и трудно сделать, знаешь? Это было малым, но это было моей жизнью…

     ⎯ Сейчас тоже своего рода жизнь. ⎯ Ева пнула камень, так, чтобы он в аккурат ударился об надгробие там, где был портрет Дани. Ей было неловко смотреть в собственные глаза на изображении на граните. ⎯ Только без отягащающих обстоятельств и с новыми перспективами. Я конечно не буду тебе врать, что вот теперь то всё будет заебись, потому что это уже от тебя зависит, и не буду пиздеть, что при «Жизни» всё было хуёво и таково её определение, потому что это неправда. Но будем честными с собой и друг другом, твоя жизнь не была богата на сверхсчастливые события, так чего ты за неё так цепляешься? Друзья, семья, любовь, это тебя тяготит? Они рано или поздно тоже умрут, у тебя есть все шансы их встретить снова, а даже если нет, можно начать всё с нуля, что для тебя было бы очень кстати. Так чего ты пятнадцать лет гнила в загробном мире и только два года назад решилась что-то наконец менять?

     «Прошло семнадцать лет?», подумала Даня, но вслух не сказала. Как же, наверное, состарились Адлер, Поля, мама… Даня сглотнула.

     ⎯ Я… Не знаю. Так странно, это всё такое родное и правильное, и я это поняла только сейчас и… ну… ⎯ Даня отвернулась.

     Ева сощурилась, глядя на Даню и склонив голову. Даня смотрела куда-то в жухлую серую траву и не поднимала глаза. Ева вдруг засмеялась.

     ⎯ Серьёзно? Ты боишься умереть, будучи мёртвой?

     ⎯ Ну чё ты ржёшь? Будто тебе умирать было не страшно! ⎯ Даня нахмурилась и всё-таки повернула голову к Еве. Ведьма улыбалась, но что-то мрачное появилось в этой улыбке после брошенной Демидовой фразы.

     ⎯ В который раз? ⎯ Даня хотела было что-то сказать, но она не нашлась. Ева хмыкнула, ⎯ милая, поверь, в таком состоянии умирать на самом деле уже не страшно. Была б ты в ином теле, в иных обстоятельствах, в другой жизни… Может, я бы тебя пожалела. А может и нет.

     Ева хихикнула, но ничего хорошего в этом звуке не было. При свете серого солнца её фиолетовые глаза казались обычными, синими или зелёными, не разберешь, но в них было, блять, что-то. Даня поёжилась и отвернулась обратно к могиле, которая чудом оказалась раскопана. Только вот…

     ⎯ Да ладно. Не пугайся, Дань. Давай, ты же храбрая, взгляни в бездну. А лучше войди.

     Даня неуверенно топталась возле выкопанной могилы, которая казалась ну слишком глубокой. Ей стало страшно. Ева цокнула.

     ⎯ Что, дна не видно? А ты взгляни поближе. ⎯ не успела Даня ответить, как девушка столкнула её в яму.

     ***

     Даня вскрикнула, но падение долго не продлилось − она упала на влажную, холодную траву и покатилась по ней. А когда остановилась, встала не сразу. Тело сейчас, вроде как, физическое, потому боль и испытывает. Даня стиснув зубы промычала от боли, но с земли встала, пачкая руки и колени в холодной грязи. Небо было серым, но светлым, капал слабый дождь, почти что мягкий. Такой дождь, который больше похож на облако влаги из пульверизатора. Девушка обтёрла руки об штаны, огляделась. Почки на деревьях начали распускаться, значит, апрель, а под ногами ещё лежали остатки грязного снега. Она на кладбище, окружённая каменными надгробиями. Демидова обернулась и остолбенела.

     Адлер, старый добрый Адлер, сидел у её могилы. Он обрезал себе волосы, что долго отращивал, сидел в чёрной кожанке не по сезону и пил из горла водку, морщился, вытирал слёзы и поливал водкой её могилу. Не по-христиански, но Адлер вообще к религиям относился пренебрежительно. Даня тихо, наверное даже не дыша, подошла к нему и села рядом. Она была сбита с толку − друг выглядел так, будто с их последней встречи прошло максимум полгода, а не много-много лет. Адлер повернулся к ней, его глаза были красными и мутными от алкоголя и слёз.

     — Ты… кто?

     • …Старая подруга. Её. Мы, э… в детстве много общались, — кое-как придумала Даня. Ясно дело, что, скорее всего, сейчас она выглядит не так, как при жизни. Адлер кивнул и отвернулся.

     — А я её, типа, друг. Полгода её всё поминаю и отпустить, сука, не могу. — у парня был развязан язык из-за алкоголя, его даже спрашивать не пришлось, — Мы не встречались, ничё такого, она мне, ну, как брат, короче… И в огонь и в воду, и в медные трубы, и в говно и в сажу там… Бля. Я пиздец скучаю – он выпил ещё водки и заботливо отлил часть на могилу, видимо, делился с подругой, — сука, я думал, что ни к кому я не привязан, что это всё для романтиков и сентиментальных гандонов, но сентиментальный гандон теперь я. Верил, что даже если и потеряю кого-то, долго сожалеть не буду, быстро помяну и продолжу жить, но нет блять. Братву на сиськи не меняют же? Братву вообще не меняют ни на что, вот блять и оказалось, что без братвы, сука, тяежело, и не заменить её толком… Да ладно не заменить, её заменять то не хочется, её бы вернуть, а ведь… Блять, — он допивает остатки водки, кидает бутылку куда-то вдаль, слышится звон стекла о гранит. Юноша закрывает лицо руками, — да сука, даже выйти на улицу сложно, всё вспоминаю как мы тут и там что-то делали, как было хорошо и весело, а теперь…

     Даня, конечно, не перебивает. Парня понесло, зачем останавливать? Адлер оторвал руки от лица, чтобы утереть слезы и выпрямиться, судорожно вдохнуть и упереться глазами в небо.

     — А как вспомню о том, как она… это ведь я виноват, я не удержал, я не остановил, я… блять… я помню как… как бежал по лестнице, как надеялся, что она выживет, пытался привести её в чувство, а врачи её почти сразу в мешок завернули… — на него почти что накатила истерика, — блять, я должен был её остановить, должен был раньше заметить что она так себя чувствует, не должен был позволить этому случиться, это моя вина, моя вина, блять… — он закрыл лицо руками, сгорбился, не то, чтобы плакал, скорее дрожал и продолжал шёпотом себя проклинать.

     Даня была, мягко говоря, удивлена. Как-то она не задумывалась о том, что в её смерти будет кто-то винить кого-то, кроме неё самой. И ей было стыдно что её друг, лучший друг, винил в этом себя. Она почувствовала сожаление, ей хотелось всё ему рассказать, но она застыла. И потом, хриплым голосом, сказала, положив руку ему на спину:

     — Не вините себя. Никто не виноват в произошедшем. Она сама так поступила с собой, не ваша вина, что она это сделала.

     — Но я должен был заметить раньше, что что-то не так. Я должен был сделать что-то, чтобы она и не подумала так поступать… Что я за друг такой, если она ничего не говорила мне?

     — Всё произошло так, как произошло. Не ваша вина, что вы не заметили. Ничья вина…

     Адлер не слушал. Он был убеждён в том, что виновен, и ничего не поделаешь. Даня вздохнула, расслабила плечи и позволила себе его начать неуверенно гладить по спине.

     — Знаете, если её душа сейчас где-то находится, то она всё ещё помнит и любит вас, я уверена.

     Адлер горько усмехнулся, убрал руки от лица, упёрся взглядом в надгробие.

     — Любит. Слово такое, сука, разъёбанное человеческими грязными ртами. Для людей любить значит либо вожделеть, либо маму уважать и ценить, а ведь любовь это чувство высокое. Мы думали, оно не для нас, мы слишком быдло для любви. Не говорили друг другу тёплых слов, не говорили искренне о чувствах, пускай лишь платонических, были ядовитыми, потому что не умели иначе, да и стыдно было быть мягче и добрее. А щас вот сижу, и ведь правда, любил. Как самого лучшего, сука, друга. Как самого близкого душе человека, как родственную душу. И она меня тоже, я уверен. Просто никогда не говорили об этом, потому что не по понятиям. И мне так жаль, что я никогда этого ей не сказал, что мы не могли быть добрее и ближе, только потому, что чьё-то там мнение отложилось в башке.

     Даня молчала. Ей почти захотелось плакать. Она была тронута, сердце сжалось от слов друга, но она не знала, как ей так выразиться, чтобы не дать ему понять, что она это действительно она. Впрочем, ей и не пришлось, Адлер встал.

     — Перееду в Питер. Учиться пойду. Новые воспоминания создам. – он посмотрел на надгробие и отвернулся, вытирая лицо рукой. – и не найду никого, кто был бы мне ближе, но больше не совершу тех же ошибок. Даня из-за меня была несчастна, ещё из-за мамаши своей дурной, но и из-за меня, я ведь её на этот путь наставил. Я виноват и мне нести за это ответственность. Я изменюсь. – он вздохнул, расслабил плечи и начал уходить, -- больше мне ничего не остаётся.

     Даня наблюдала за тем, как он уходит, и руки у неё дрожали. Сердце, такое настоящее, из плоти и крови, билось учащённо, Даню мутило. Ева подошла к могиле и села на траву.

     — Как себя чувствуешь?

     Даня опустила глаза в землю, задумавшись. Глухая, затупленная боль от жалости к лучшему другу, сочувствия и тоски. Но…

     — Мне жаль его. Я тоскую по нему. Но я не чувствую больше любви. Только что-то… отдалённо похожее, но очень… мутное…

     — Хорошо хоть ты честной быть научилась, -- вздыхает Ева, разворачивая конфету, украденную с соседней могилы, -- Понимаешь же, что он тебя так и никогда не забыл? Никогда не перестал чувствовать ответственность за твою смерть? Значит, был кто-то реально хороший в твоей жизни, с кем всё у вас было заебись. Да и отрезвляет чувство, что себя можно пожалеть, а?

     Даня вздохнула, Ева отправила конфету в рот и встала с Земли.

     — Наверное, ты права. Но… Почему я не чувствую к нему… благодарности, любви?

     Ева вздохнула, убрав руки в карманы плаща.

     — Потому что ты, Даня, умерла и стала инфернально-эфирным существом, чьи чувства и эмоции видоизменились, а долгая деградация убила в тебе умение понимать такие чувства, как любовь, сострадание и забота. Это лечится, но это очень, очень долгий путь. Захочешь - вылечишься, не захочешь тоже ладно. Пойдём дальше?

     Даня кивнула и встала со скамьи.

     — Идём. – Даня встала вслед за Евой, которая осталась стоять у могилы, никуда не пошла, и Даня нахмурилась, – а куда?

     Ева мотнула головой, и послышался звук с той стороны, куда ушёл Адлер. Даня обернулась, но никого не увидела, только внезапно окруживший их тёмный, непроходимый лес. По коже побежали мурашки. Она снова обернулась на Еву, которая уже сидела на её могильном камне и смотрела на неё. Могила снова была выкопана, но уже не была бездонной. Это просто глубокая яма.

     – Всё ещё боишься смерти? – спросила Ева. Даня вздрогнула, но решила, что раз начала, то идти надо до конца.

     – Нет. Больше нет.

     – Тогда залезай домой. Сейчас от первого лица всё увидишь.

     Даня помялась, но в итоге выдохнула, развернулась спиной к яме и упала в неё. Она хотела, чтобы вышло как с графом Дракулой и его комичными изображениями, но она упала на мягкую, принимающую её землю спиной, и получилось не так грациозно, как хотелось бы: было тесно для неё, да и упала она не прямо, а скорее слегка наискось, отчего голова оказалась в левом верхнем углу, одна нога зацепилась и осталась вертикально стоять, пяткой упираясь в край могилы, а вторую пришлось согнуть в колене, чтобы уместить в правом нижнем углу. Руки локтями уперлись в стенки. Неудобно. Но небо было таким светлым и серым, а лицо Евы так спокойно на неё смотрело сверху, что Даня забила. Она закрыла глаза и откинула голову, чувствуя влажную землю в волосах.

     – Удобно? Это хорошо. В гробу тесно. – прокомментировала Ева, – Иудеев и мусульман хоронят в погребальных саванах, без гроба. Как по мне, это куда лучше, но ваши православно-христианские привычки от вас тяжело забрать.

     – Ты это к чему?

     – Глаза открой и увидишь.

     Даня открыла глаза. Она оказалась в гробу. Страха не было, только удивление. Мягкие подушки гроба были комфортными, но всё равно было тесно. А ещё она была в неудобной рубашке, неудобных брюках, неудобных ботинках. Отвратительно. Гроб поднимали вверх, несколько бесконечно-долгих мгновений, за которые Даня успела придумать сотню сценариев, а затем открыли крышку, и девушка сразу вскочила, оглядываясь.

     Похороны. Её похороны. Люди рядом, немного, но они были. Адлер с пустым взглядом, просящий могильщиков ещё подождать, её старые “друзья”-собутыльники, которые и здесь распивали на троих бутылку водки, мама, что стояла подальше. Даня вылезла из гроба, отошла на пару шагов, вдыхая воздух, который казался… она не могла подобрать слово. Тело было настоящим. Физическим. Это её тело.

     Это осознание заставило девушку обернуться на собственный гроб, в котором тоже лежало её тело. Она сглотнула и посмотрела на Адлера. Парень молча смотрел на труп в деревянном ящике, могильщики курили рядом, отвернувшись. Демидова совершила над собой усилие и отвернулась. Взгляд упёрся в маму. Она стояла чуть поодаль, казалась отрешённой. Девушка на ватных ногах сделала несколько шагов, расстегнув отвратительную рубашку. Мама казалась несчастной, но она не плакала, только смотрела пустым взглядом. У мамы глаза карие, но не такие, как у Гели, и всё равно тёмные глаза делали её вид ещё более печальным. Из-за её спины вышла Ева.

     – Поговорить ты с ней не сможешь, но хочешь знать, о чем она думает? Ей очень жаль. – Ева поднесла ладонь к уху и сделала вид, что внимательно слушает.

     Даня не сразу поняла, что слышит мысли своей матери.

     Я думала, что поступаю правильно. Я думала, что ей будет лучше подальше от такой матери как я. Мне казалось, что без меня ей будет лучше. Мне жаль, мне так жаль, что я ошибалась. Мира, доченька… Прости, что не защитила.

     На Даню волной обрушились чувства собственной матери. Жалость, стыд, печаль, вина. Она не плакала, потому что выплакала уже всё. Дане стало грустно. Мысли мамы заглохли, чувства сменились на свои, а не чужие.

     Мне грустно. Стоп. Мне грустно?

     И это осознание подарило внезапную эйфорию. И удивление.

     Я чувствую печаль. Я чувствую.

     — Это… мои чувства? Или её? — Даня резко вдохнула, будто впервые за свое нудное существование, и отошла на шаг, будто глотнула воздуха. Ева засмеялась.

     — А какая разница? Хоть её, хоть твои, хоть чужие, а всё равно чувства. Коллективные, считай. Ты ещё погоди, и не такое будет.

     Ева потянула её за рукав, и холод ноября сменился на тепло квартиры. Даня услышала звон стаканов и бутылок, пьяный смех и разговоры, музыку. Но они стояли в прихожей, заваленной одеждой целой компании людей. Даня кое-как удержалась на ногах.

     — Скажи, Дань. Ты жалеешь о том, что умерла так, как умерла? Ты бы хотела продолжить жить?

     Демидова задумалась.

     — Не знаю. Может, я бы что-то поменяла тогда… — она нахмурилась, — с одной стороны, это было поспешное и не слишком здравое решение в тот момент. но с другой, а что бы я делала, если бы не умерла?...

     Ева ухмыльнулась, её глаза блестели.

     — Пошли выясним. — ведьма потащила её за собой, на кухню, той самой квартиры. Даня увидела со стороны себя и её друзей, пьющих в ту самую ноябрьскую ночь, когда она умерла.

     Она лишь моргнула, а уже сидела за тем самым столом, со стаканом дряной водки замешанной с соком. Голову болезненно затуманило опьянение, семнадцатилетнее тело, то самое, было полуватным, но она его чувствовала. Сердце, юное и совсем ещё глупое, билось и болело по Геле, по отношениям, в которых она должна была быть мягче и учтивее к той, которую, она думала, что любила. Но ненависть больше её не съедала. Была скорбь, был стыд, было желание всё исправить и смирение перед осознанием, что ничто нельзя изменить. Были лёгкие, что дышали парами этилового спирта, были руки, сжимавшие гранёный стакан, были слегка трясущиеся колени и больная печень. Она слышала голоса друзей, но не могла услышать, что они говорят. Даня сползла с табуретки, открыла шкафчик под окном и достала оттуда ту самую бутылку вина. Белого, полусухого. Даня поднялась с пола, нетвёрдой походкой прошла два шага, упёрлась в столешню и достала штопор из ящика. Адлер подорвался помочь ей, вдвоём они откупорили бутылку, Даня, пьяная, чувствовала отголосок посмертной себя, рвущейся обнимать друга и уверять его, что он охуенный, что он не виноват в том, что она такая, что ей жаль. Но сейчас она знала, что это лишнее, что сейчас не это важно. Она откуда-то знала, что найдёт его, когда он умрёт, что дождётся его на том свете. Даня была уверена, что в ней хватит веры в их дружбу и терпения дождаться и не портить всё сейчас. Но она не отказала себе в том, чтобы заплетающимся языком поблагодарить его и сказать, что он всегда ей помогает, что она благодарна ему за это. Адлер треплет её по плечу, говорит, что это не проблема, улыбается пьяно и отходит обратно к столу, возвращаясь к разговору о чём-то таком неважном. У Дани кровь в ушах, она не слышит толком ничего, разве что отголоски песни, что играла на колонке кого-то из компании.

     И на нём один мертвец одетый в клоунский фрак

     Давно забывший о том, что такое смерть, став огнем

     Мне радостно знать, что он такой же как я

     И для нас смерти больше нет, смерти больше нет9

     Даня улыбнулась. Боль никуда не ушла, но она стала терпимой, стала такой, что с ней можно было что-то делать. Демидова хлебнула вина, мысленно извиняясь перед Гелей и обещая, что она всё исправит.

     Но не сейчас. Сейчас она при всём желании не сможет никому помочь. Только себе.

     Она открывает окно нетвёрдой рукой, ноябрьский ветер, снег с дождём бьют её по лицу, отрезвляют. Даня улыбается, понимая, что это единственно верное решение теперь.

     Она забирается на подоконник, глотает ещё вина, для смелости. Волосы развеваются, ветер, кажется говорит с ней. Она чувствует, что руки Адлера берут её за майку и пытаются оттянуть, но она слышит, как он оступается и падает. Даня оборачивается на друга.

     — Даня, блять! — он злится, и прежняя Даня, та, тело которой было в руках у беса адской армии, огрызлась бы и стала агрессивно защищаться, но сейчас она лишь улыбнулась, понимая кристально ясно, что он переживает, но просто не знает, как иначе это проявить — Куда ты лезешь? С-спускайся!

     Он кое-как встаёт, берёт Даню за локоть, а она грустно улыбается, понимая, что иначе никак.

     — Адл-лер, — буквы нелепо растягиваются, язык заплетается, она прикладывает усилия, чтобы говорить членораздельно, — ты мой л-лучший друг. Спасибо за всё. Прости меня.

     Даня с силой отталкивает его от себя, он отшатывается, а Даня осознанно отпускает раму и падает. По взгляду друга она поняла, что он только что протрезвел. Ей его жаль. Небо, хмурое и тяжёлое, с дымом от завода и вьющимися воронами, которые разворошили свалки и разбросали мусор по всему двору, такое красивое. Ржавое небо доит облака, рыжими всполохами на тёмно-сером полотне, косяки птиц, огоньки промышленных труб…

     Даня не успевает долететь до земли, её кто-то берёт за руку и утягивает обратно. Опьянение мягко отпускает, возвращая голове ясность, а Ева улыбается, уже спокойнее. Ведьма затягивает её обратно в квартиру.

     — Видишь? Не страшно. Ты правильно поступила, — девушка указывает в сторону, — смотри.

     Адлер, вмиг протрезвевший, бросился к окну, он не кричал, он только тяжело дышал и остервенело смотрел вниз, туда, куда упала та, семнадцатилетняя Даня. Он почти сразу же бросился вон из квартиры, не надевая ни куртки, ни ботинок. Даня подходит к окну и смотрит вниз.

     Внизу тело. Нахлынули воспоминания о том, как же это было, блять, больно. Девушка, да совсем ещё девочка, упала прямо на кусты сирени, переломала себе кости об ветви деревьев, пока летела. А на земле холодно, вся исцарапанная, рука была сломана об чей-то балкон, ноги и рёбра были сломаны при падении, тогда же одно рёбер проткнуло её лёгкие в паре мест. Она помнит, что это было больно, агонически, лёгкие и переломы горели, но боль смягчалась алкоголем. Удивительно, что ветки не проткнули ей ничего, хотя, вероятно, оставили много ран. Сейчас она видит, что выглядит со стороны это ужасно. Ноги и рука были переломаны так, что вывернулись неестественным образом. Не мило. Но она даже не морщится от этого вида. Адлер выбежал из подъезда, побежал к этой чёртовой сирени, доставать трясущееся тело девушки из запутавшихся ветвей, просил её держаться, говорил, что вызвал скорую, что всё будет хорошо. И много матерился и ругался. Даня улыбнулась с какой-то болью и сожалением. Возможно, не умерев тогда в действительности, она должна была бы исправить свою жизнь, бросить пить, поверить в свои силы и найти любимое дело, но правда в том, что Даня, нынешняя, знала, что почти нашла свой смысл здесь, в Смерти, ей нужно было ещё немного, чтобы ухватиться за его хвост и потянуть на себя.

     — Он ведь тебя любил. — сказала Ева, севшая на подоконник. Даня поморщилась.

     — Чего? — с явным пренебрежением ответила. Ведьма закатила глаза.

     — Да не в этом смысле. Как подругу лучшую. Ну там, привязанность эмоциональная, ценил он тебя. Любовь, знаешь ли, понятие многогранное. «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» и всё такое. Это вообще-то ваше, православное учение, что любовь превыше всего. И любовь тут имеется ввиду возвышенная, ко всему и везде. Так что любил тебя он, смирись.

     Даня открыла рот, хотела было что-то ответить, но задумалась и отвернулась. Ну, если так задуматься, то и правда, что всё это, если не любовь платоническая? Её старое “я” противилось самому слову “любовь”, но если она хотела что-то поменять, она должна была принять. Даня вздохнула.

     — Ладно, ты права, — Даня почти всем корпусом улеглась на подоконник, подставляя лицо ветру со снегом и дождём, — но какое это имеет отношение к тому, чтобы понять, как мне жить… существовать дальше?

     Ева покачала головой.

     — А ты ещё не поняла. Ты приняла и поняла свою смерть и попрощалась с прежней Жизнью, это раз. Ты поняла, что в итоге во всём имеет большую значимость любовь, это два. Ну и какой напрашивается вывод?

     Даня задумалась. На языке вертелся ответ, но озвучивать догадку было неловко. Ева ткнула её в бок, и она всё-таки сказала:

     — Значит, мне теперь остаётся только жить после смерти дальше, и искать смысл в любви?

     — В каком-то смысле. Любви не столько к кому-то, сколько к себе. К своему делу и целям. Да, я знаю, ты уже давно забыла, что тебе нравилось, чего ты хотела и бла-бла-бла. Я не буду напоминать о прошлом, оно закончилось и теперь уже навсегда. Пошли, будем искать твой смысл.

     Ева утащила Даню за собой в окно, но падение больше не пугало даже на трезвую голову.

     ***

     Где-то в полёте они переместились из того давнего ноября в сумерки тёплого дня в каком-то из городов Нордиля. Даня узнала причудливые сиреневые деревья и знакомую архитектуру. Хотя и множество незнакомого было вокруг, вроде вымощенной разноцветными камнями дороги и блестящих, стеклянных храмов неподалёку.

     — Где мы?

     — Дваравати, юго-восток Нордиля. Но это не та Дварака, которая в Индии, а та, которая, типа, затонула. Ну неважно, разберёшься, если захочешь. Здесь красиво, да?

     Даня огляделась. Деревья с сиреневыми листьями цвели розово-голубыми цветами, солнце зашло и отдавало небу фиолетовый оттенок. Каменные дома вокруг, покрытые сиренево-синим плющом, стояли рядом с храмами и величественными постройками из хрусталя и нефрита. Вдалеке виднелись и другие постройки, чья архитектура была новой для Дани. Позади же них был лес, своеобразный, в нём смешивались местные сиреневые деревья с деревьями обыкновенными, с зелёными кронами.

     — Красиво. Но нам в лес, да?

     Ева не ответила, только ухмыльнулась, оглядела хрустальный храм и развернулась в сторону леса. В сумерках он казался тёмным и труднопроходимым, но пугающим не казался. Даня пошла следом.

     — Наша цель – это остров Буян. Но ты не бойся, не придётся нам ни на чём плыть по несколько лет, нам хватит простого межпространственного перехода, который здесь наиболее удобен.

     Даня только кивнула. Они вошли в лес. Где-то ухала сова.

     — Ты же не думаешь, что в пути нам удастся молчать? В дороге самое важное это разговор, знаешь ли. Так что давай, рассказывай, чем ты хотела заниматься, когда была жива?

     Даня задумалась над ответом, Ева её прервала.

     — Говори всё. Тишину любит кладбище, а счастье и без тишины чудесно.

     Демидова вздохнула.

     — Всегда мечтала пойти в военку. В армию там, потом подняться по службе. Дальше как-то не думала, мне в двенадцать сказали, что девочек не берут, а потом в пятнадцать мне сказали, что у меня тахикардия, и мало того, что я женщина, так ещё и здоровье сомнительное, значит точно не возьмут. Так что особо не думала…

     — А если сейчас подумать?

     — Наверное, всё равно хотела бы военным делом заниматься. Ну там, бои планировать, наступления. В штабе сидеть, на поле бегать с автоматом. Может, вообще в политику бы пошла, правда, её вот я плохо понимаю. Ну или как конкистадоры или колонизаторы, новые земли покорять… А может, вообще что-то военно-морское…

     — И почему именно военное?

     — Это захватывающе, это поднимает дух, это патриотизм и защита родины, отдавать долг отчизне… Ну, ладно, если так задуматься, то чистый эгоизм. Я же не выбирала, где мне родиться, никому я ничего не должна просто потому, что где-то у кого-то родилась. Не имеет глубокого значения вопрос “где жить”, жить можно где угодно и даже счастливо, а вот защищать любимое место – это ж чистой воды эгоизм, ты не готов отдавать кому-то пригретую тобой постель, просто потому, что она твоя, а не потому, что она на земле, которой ты что-то там якобы “должен”. Так что, наверное, я просто хочу заниматься преступлениями законно.

     Ева рассмеялась.

     — Значит, хочешь убивать, грабить и завоёвывать?

     Даня осклабилась. Это, конечно, бездуховно и неправильно, но совесть молчала.

     — Думаю, да. Но… — она вздохнула, но продолжала улыбаться, — Но, всё-таки, у меня есть границы. Убивать невинных я не хочу. Да и калечить тоже. Хочу, знаешь, чтобы наравне. Как в бойцовском клубе, только с масштабом посерьёзнее. Да и если я этим кого-то смогу защитить, меня это порадует.

     Ева хмыкнула.

     — Даня, родная моя. Ты не осознаёшь одну простую вещь. Невинных в войске мертвецов не бывает, все, кто умер и пошёл в армию, пошли туда осознанно. Все здесь существа не физические, все здесь души и метафоры, у нас всех здесь бесконечные возможности, ограничивающиеся лишь волей. Каждый является тем, чем он хочет, чем он себя ощущает, и единственная беда этого места в том, что почти все здесь когда-то были людьми, и несут в жизнь загробную свои мирские проблемы и догматы. Никто не принуждает к службе после смерти. В основном. А если и принуждает, то обычно это всё по обоюдному согласию, просто невысказанному. Так что на войне с любым государством Айены умирают окончательно только те, кто осознанно на это пошёл. Не твоя вина, что они идиоты. Тебя всё ещё что-то останавливает в том, чтобы не идти дальше по военной службе?

     — Гражданские. В любой войне есть непредвиденные жертвы. Я не хочу, чтобы они страдали.

     — Поверь, чтобы убить жителя Айены, любого, нужно приложить немало усилий. Это души, это материя в той форме, в которой ей наилегче перейти в энергию, в поле. Открою тебе маленький секрет: здесь на самом деле никто не умирает, те, кто исчезли, лишь слились с бесконечно-вечным. Они не пропадают, не исчезают. Не бывает здесь таких жертв. А те, о которых ты слышала, сами решили, что им надо бежать и что это конец для них, но пепел лишь снова становится пеплом. Они лишь потеряли имитацию материальных благ. А материальные блага здесь, сама знаешь, могут расстаять в воздухе и не имеют настоящего веса.

     Даня упёрлась взглядом в землю, нахмурившись.

     — Зачем же тогда нас отправили на войну на Землю?

     — Чтобы тренировать. И отсеять. Чтобы нарабатывать навык убивать. Ну и просто для веселья. В Аду редко кого волнуют вопросы морали, из-за которых ты ушла. Смерть, пускай и не совсем то и настоящая, и других бесов травмировала, но ты одна из немногих, кто убила, и устыдилась, пускай и не сразу.

     Даня хмыкнула.

     — Тогда, наверное, мне стоит вернуться в военку. Но пойти повыше. Хочу изучить Айену за пределами океана.

     — Благое дело, — Ева остановилась, — мы пришли.

     Даня подняла голову. Сзади шумел океан, впереди раскидывалось поле и отдалённые деревья, на которых, кажется, росли яблоки. Ева пошла вперёд.

     — Знаешь, твой путь будет непростым. Тебе придётся присягнуть на верность всем архидьяволам. И доказать, что ты можешь работать с любым грехом.

     Даня вздохнула. Она чувствовала, что подобный путь, избранный ею, лёгким не будет. Но что-то ей подсказывало, что оно того стоит. Хотя и было страшно.

     — Не бойся, я помогу тебе, чем смогу. У меня есть некоторые… рычаги давления на твоё начальство, — Ева усмехнулась и замолчала.

     Даня посмотрела на горизонт. Было темно, небо едва начало светлеть. В этом сумраке она увидела фигуру человека, идущего к ним. Ведьма остановилась и ухватила Даню за рукав, останавливая её тоже. Фигура приблизилась к ним, это был мужчина, чуть выше Евы, почти одного роста с Даней. Он был одет в странного вида сюртук, цвет которого во тьме было тяжело распознать.

     — Здравствуй, Ева. — голос мужчины был негромким, среднего тембра и крайне спокойным.

     — Привет, Алёша. — съехидничала ведьма. Мужчина вздохнул.

     — Я предпочитаю Алексей.

     — Как скажешь, Лёша.

     Мужчина покачал головой. Даня осмотрела их обоих.

     — А вы, типа, кто друг другу?

     Алексей осмотрел девушку, на которую обратил внимание только теперь. Он нахмурился, склонив голову.

     — Действительно, она?

     — Она, она, Лёш. Я сама сначала охуела. Но судьба штука интересная.

     — Тебя что, совсем ничему жизнь не учит?

     — Учит, поэтому я ей и помогаю.

     — Мне напомнить тебе, что случилось после такого решения в прошлый раз?

     — Да помню я, помню. Не учи меня, а помогай давай.

     — Да о чём вы оба, блять?! — наконец подала голос Даня, уязвлённая тем, что о ней говорят перед её лицом. Алексей вздохнул.

     — Видите ли, Демира…

     — Я Даня.

     — Даня. Понимаете, если Ева – вольный дух, то я – дух опоры…

     — Дух? — Даня обернулась на Еву — ты дух? я думала, ты ведьма.

     — У меня много специальностей, — рассмеялась девушка под неодобрительный взгляд Алексея.

     Даня тряхнула головой.

     — Я ничего не понимаю.

     Алексей вздохнул и потёр переносицу.

     — Полагаю, мне стоит вести серьёзный разговор. Иди, Ева. Я позабочусь о твоей подопечной.

     — Всегда знала, что на тебя можно положиться. Не боись, Данюша, он не кусается.

     Ева исчезла, рванув куда-то в лес, а Алексей вздохнул.

     — Чтож. Пройдёмте, Даня. Вы не просто так здесь оказались, а значит, я должен вам помочь с чем бы то ни было. — Он указал рукой на поле, и они пошли вперёд.

     — …У меня есть вопросы, — голос Дани был именно таким, каким и должен быть голос у человека в замешательстве.

     — Задавайте, не стесняйтесь.

     — Почему духа зовут Алексей? Еву я ещё могу понять…

     — Это форма имени, которая используется в общении с теми, чьему уху это имя будет наиболее понятным. У нас много имён. Еву, например, звали и Хавой, и Торой, и Айлат, и Эвенкой… А я был Альданом, Алеутом, Аланом. Это лишь немногие из имён. Но название неважно, куда большее значение имеет наш смысл.

     — Так, значит, это… Вы опора, она воля?

     — В каком-то смысле. Моя задача помогать видеть причины и следствия, понимать закономерности, а её – открывать глаза на картину в целом, она помогает осознать ситуацию всесторонне и видеть все возможности. Духов много, мы с ней просто слишком часто работаем вместе.

     — И… с чего у вас было ко мне такое… особое отношение?

     Он вздохнул.

     — Не все вещи вам дано понять, Даня. Даже если я объясню, вне ваших возможностей осознать мои толкования. Я могу сказать, что вы были не единожды знакомы в различных формах, но вы потребуете объяснений, который вашему уровню познания пока что не соответствует, и потому ничего не поймёте. Так что не будем заниматься словесной эквилибристикой, давайте я вам лучше объясню, почему Ева была права, но многое осталось недосказанным.

     Они дошли до деревни. Даня шла вслед за мужчиной, он повёл её к самой первой избе. Деревянная дверь открылась сама, свет внутри был приглушён, но угадывался интерьер деревенского дома, крайне обычного и нормального. В соседней комнате оказалась мастерская, с печами и глиняными горшками, станками и инструментами для обработки дерева, и чёрт знает чем ещё. Кто-то стоял у станка и стругал. Алексей, стоя спиной к Дане, прокомментировал:

     — Это мастерская Жизни. Здравствуйте, мастер.

     Мастер обернулась на них, это была женщина в теле, такая, каких называют “кровь с молоком”. У неё на щеке была сажа.

     — О! Вечер добрый, проходите, не заметила… О, ты что же, Лёша, привёл мне моё же творение? — Жизнь подошла к Дане и взяла её лицо в свои руки, покрутив перед собой. На ней был комбинезон и рубаха, совсем не подходящие под старорусскую атмосферу деревни и остального острова, — Даа… Поистрепалась ты, бедняжка. Хорошо, что вы зашли, сейчас…

     Даня застыла, когда мастерица погладила её по щеке, провела рукой по её плечу, и вдруг и спина выпрямилась, и глаза перестали болеть, и, кажется, шрамы исчезли с кожи.

     — Совсем как прежняя! Ой, ну ты у меня красавица, конечно… Ты из лучшего дуба сделана, малышка, помни об этом! Своими руками пилила и полировала, сама инкрустировала хром, а он, знаешь, материал прихотливый… Ох, хороша ты вышла конечно…

     Жизнь улыбалась и трепала её по щекам, будто она была одним из её любимых творений. Даня была в смятении, но не сопротивлялась, только тихо стояла и прислушивалась к тому, как утихает сердечный ритм.

     — Простите, мастер, но нам ещё много кого нужно обойти…

     — О, конечно-конечно, — женщина отпустила Даню, — А возьмите, пожалуйста, корзинку! Отнесите её Смерти, хорошо? Она всё от меня подарок ждёт, вот, посылаю…

     Женщина передала Дане корзинку с деревянными яйцами, положила ей что-то в карман куртки и выставила за дверь. Они оказались во, внезапно, таверне. Здесь было шумно, смеялись мужики, танцевали бабы на столах. Даня взяла в руки одно из яиц. Обыкновенное, деревянное яйцо. Даня всё ещё недоумевала, но начала плыть по этому странному течению и принимать абсурд ситуации.

     Алексей повёл её, и они оказались у большого стола, за которым сидела компания не-совсем-людей и явно веселилась. Кубы, множество бумаг, карты, игровые, но не те, с мастями или хотя бы арканами, а местности игрового поля. Пойло и вкусная еда. Настольные игры.

     — Эй, ребята! А сыграете с нами? У нас новое приключение намечается, мы вам поможем разобраться! — зазывал мужчина, сидевший во главе стола. Закрученные усы и смешная остроугольная шляпа, не скрывающая кудрей и эльфийских ушей. Девушка, тоже с эльфийскими ушами, но лицом порозовее, обернулась в сторону, куда обращался её спутник, то есть на Даню и Алексея. Мужчина был весел.

     — Из вас получилась бы забавная пара. Скажем… Тифлинг-паладин клятвы мора и аасимар? Или калаштар? Что думаешь, Лара?

     — Я за калаштара, — спокойнее ответила девушка, — но выбирать же всё равно им.

      Да у нас и так ни одного человека в пачке, подал голос парень, сидящий рядом, и начал перечислять, указывая на каждого сидящего, этот крокодил, эта фея, этот кентавр… Да и куда ещё паладинов, и так жрецов дохрена.

      Да и куда паладин клятвы мора в стражу? задумчиво сказала девушка, названная Ларой.

     — Тоже верно, — он обернулся на неё, резко, задумался, — тогда клятва короны? или мести? — он так же резко перевёл взгляд на Даню и задорно прищурился, — или, знаете, клятва искупления.

     У Дани что-то ёкнуло в груди, она хотела было что-то ответить, но Алексей ей не дал:

     — У нас важное дело, и нужно успеть до рассвета. Но мы можем присоединиться в следующий раз.

     — О, всегда заходите, будем рады видеть! — мужчина, взял со стола бумажку, похожую на визитку, и протянул Дане, — мы обычно собираемся в другом месте, сейчас здесь лишь игроков ищем. Но вы приходите к нам, скоро новые приключения.

     — Да, там весело. Там вампиры. А ещё у нас есть булочки, — поддакнула девушка, она улыбалась. Дане казалось, что сейчас ей тут не место, но ей нужно будет встретиться с ними. Но иначе. В другом месте, в другое время. Она наконец хрипло ответила:

     — Я приду, обязательно. Расскажете об… всём этом. И принесу что-нибудь, — неуверенно улыбнулась, взяв бумажку из рук мужчины и сложив её в карман.

     — Будем ждать! Мы дождёмся, — мужчина хохотнул и его снова втянули в разговор за столом. Алексей вывел Даню из таверны.

     Алексей и Даня оказались на улице. Светало.

     Они пошли дальше. Даня попыталась восстановить в голове то, что только что было.

     — Это типа намёк, что я была создана не просто так, и, типа, у меня есть смысл? И типа судьбу всё равно мне выбирать? А почему она, Жизнь, ну…

     — Здесь всё имеет метафорическое значение, которое имеет вес только для смотрящего. Раз считаете, что оно несло в себе именно это, значит, так оно и было. Глядите.

     Он указал на поляну, где, кажется, был какой-то праздник, с кострами и в темноте. Дети бегали вокруг столба с лентами, водили хороводы и прыгали через костры. Алексей остановил Даню, так что они наблюдали издалека.

     Это было довольно сюрреалистично, и, кажется, имело больше сказочные мотивы. Снегурочка растаяла над костром, мальчик вбежал в хоровод и его защекотали дом смерти, какой-то ребёнок попытался залезть на столб, но упал и теперь плакал.

     — А это к чему?

     — А вы смотрите дальше.

     Снегурочка превратилась в лёгкое облачко над костром. Даня припоминала сказки и смутно помнила что-то с уроков литературы. Русалки и мавки, хороводы и солнце… Какие-то дети, смотревшие со стороны, вклинились в хоровод удачно, благодаря чему русалки лишь похихикали, потанцевали и отпустили. Мальчик, всё-таки взобрался на столб. В корзинке послышалось шевеление. Даня взглянула, а там из яиц вылупляются черепашата. Даня изумлённо наблюдала за этим, а мужчина, взяв её под руку, повёл её дальше.

     — Детство многое значит для человека, многое определяет на будущее, закладывает основы мировосприятия. Часто оно сопровождается и культурным влиянием… И это может быть ключом к пониманию будущих событий, а может и не быть. Всё зависит только от вас. Идёмте.

     Дальше было ветрено. Ветер нарастал вместе с тем, как им навстреу стали бежать девушки, и их количество прибавлялось. Ветер с песком и моросью бил по лицу, мимо бежали русалки, те самые, славянские, обнажённые девы, а в их волосах были цветы, они что-то пели… Они чудом не сбили беса с мужчиной с ног. Даня прижала корзинку с черепашатами к себе.

     — Детство заканчивается тогда, когда начинается пубертатный период и половое созревание, — говорит мужчина, прикрывая лицо локтём, защищаясь от ветра, — Кто-то уже на этом этапе бросается в пучину разврата, пускай пока ещё невинного. И дело не в сексе. Кто-то меняет друзей как перчатки, кто-то обманывает других ради комплиментов и чувства важности, кто-то использует людей, как развлечение для того, чтобы потешить своё эго. Это не про уподобление животному, не про удовлетворение желаний за счёт других, это про отношение к окружающим. В этот период оно формируется самым явным образом… Хотя в будущем ещё может измениться.

     Даня не смогла уберечь черепашат, пару из них украли русалки. Она хотела было броситься за ними, но ей остановил Алексей.

     — Некоторые уже в этот период теряют в себе всё хорошее. Идёмте, осталось немного.

     Забег русалок прекратился через несколько мгновений, а вместе с ним и ветер, но Даня продолжала крепко держать корзинку. Её не покидало чувство тревоги, и оттого черепашки, успевшие за эти минуты подрасти, казались ей крайне важными. Да и вообще, это же подарок Жизни! Алексей молча вёл дальше, и тем пугал.

     Пошёл дождь. Сначала слабый, затем усиливающийся, барабанящий по листьям и цветкам сирени… О, тут растёт сирень, красиво. По двум сторонам дороги росли кусты сирени и черёмухи. Даня протёрла рукой лицо и поняла, что с неба капала не вода, а что-то гуще и темнее, а потом стал сыпаться град. Грязный дождь. Завыл волк где-то неподалёку, Даня обернулась, но её повёл дальше Алексей.

     — Спокойно. Вас не тронут они. Если, конечно, не побежите с ними грызться.

     — А дождь тут причём?

     — Не всегда мы виноваты в наших бедах. Иногда в них никто не виноват. Обстоятельства могут складываться так, что вынуждают человека поступать самым мерзким образом, стать ужасной личностью, но независимо от обстоятельств вы сами решаете, как поступить. Череда неудачно сложившихся обстоятельств не означает, что человек должен тоже быть условно плохим. Тяжёлое детство и травмы не оправдание выбору морального разложения, если человек осознал возможность выбора. Можно поддаться инстинкту, уподобиться зверю и искать смысл лишь в угождении чреву, можно пойти по указкам окружающих, а можно найти в себе силы идти своей дорогой, даже если дорог и вовсе не видно. Никто и никогда не знает, какой из путей правильный. Но только вы сами вправе для себя решить, как вам поступать, что будет лучше для вас, и чего вы хотите. И конечно, если вы вообще осознаёте свою волю выбора. Впрочем, какая вы личность, если не сознаёте своей воли?

     Черепашки копошились в корзинке. В ней становилось тесно, некоторые черепашки стали расталкивать сородичей, чтобы вытолкнуть, а некоторые в поисках пространства выпадали сами. Даня попыталась их остановить, но быстро поняла, что это бесполезно и сдалась. Дождь прекратился тогда, когда они прошли через кусты сирени. Даня убрала с лица мокрые пряди волос и осмотрелась. Кладбище. Как мило.

     — Читали сказку о Никите Вдовичине?

     — Честно говоря, нет…

     — Ну, тогда наблюдайте.

     Они стояли чуть поодаль. Разворачивалась картина своеобразная. Юноша играл в странного вида игру с чертями и призраками. Куколки ударялись о куколки. Судя по настроениям, игра была азартной.

     — Он победит и заберёт себе выигрыш, чёрную бабку, способную исполнять желания. Он будет пользоваться ею часто, не станет работать, будет жить праздно, найдёт жену, родит ребёнка. Но всё потеряет, когда сын проиграет артефакт. И останутся они без дома, денег, и какой бы то ни было любви, ведь всё строилось у них на лжи.

     Ветер завывал, нечисть шумела, когда юноша играл всё более и более остервенело. Костры золотом освещали лица, надгробия и деревья. Даня наблюдала за тем, как одна из черепах тянется к огню.

     — Азартные игры это полбеды. Бесконечный бег за материальным, за выгодой и достатком, может привести к горю. А может окупиться благодаря удаче, но удача непостоянна, и полагаться на неё одну не стоит. Удача это важный фактор в достижении цели, как и талант, но без труда они не смогут долго работать. Впрочем, труд без удачи тоже может быть изнурительным и бесплодным.

     Черепаха вывалилась из корзины. Алексей повёл Даню дальше.

     Трава под ногами сменилась грязью, а грязь – песком. Они вышли к реке, берег которой был страшно замусорен. Становилось всё светлее, и мусор под ногами казался костями и корягами. Алексей указал ей на лодку. Сели.

     Грести стал он сам. Даня прижимала к себе корзину с оставшимися черепахами, которые были уже немаленькими и вполне себе крупными. Река была широкой и неспокойной, вода казалась чёрной.

     — Смородина-река? — спросила Даня.

     — Можно и так сказать.

     — И что тут?

     — Люди нередко в чём-то разочаровываются. Что-то в их жизни меняется кардинально, так, что они не могут этого принять. Тут у людей реакция разная. И нередко губительная.

     Поднялся шторм. Даня даже удивилась, что шторм бывает в реках. Ей стало страшно, когда почти подбросило, а когда лодку накренило, у неё хватило смелости отпустить корзинку с черепахами, но пара из них выпало и оказалось в воде, а сама Даня оказалась за бортом. И хотя плавать она умела, что-то потянуло её ко дну. Мавки, русалки, утопцы. Пришлось отбиваться от них всех, паника разрасталась в груди от страха утонуть, дышать то она не может. Но чем реще отбивалась Даня, тем жёстче ей давали отпор. Бешеные потоки воды несли её чёрт пойми куда, было темно, и темнота делала ситуацию страшнее. А затем она увидела лица утопцев и русалок. Геля, с глазами полными боли, обиды и слёз. Адлер, злой и обиженный. Мама, разочарованная и почти отвращённая. Мутные лица папы с сестрой, учителей, каких-то людей, всех, кому Даня не задумываясь при жизни грубила, кого хотела задеть, но не знала зачем. Сердце почти остановилось, ей стало больно от накатившей вины. Паника расцвела рыжей лилией в груди, но потом она вдохнула и не почувствовала воды в лёгких. Это заставило её остановиться. Помогло прийти в себя и вспомнить, что дважды она не умрёт, что все они, кто её окружил, на самом деле живы, что всё это больше метафора, чем реальность. И как только она нашла в себе силы не бороться, а просто ждать, сжаться в комок, зажмуриться, мысленно прося прощения у каждого, и осесть на илистое дно, нападения прекратились. Она прислушалась к глухой тишине толщи воды, и, осторожно и медленно, стала выплывать на поверхность. А там ей подал руку Алексей и помог сесть в лодку обратно. Даня дрожала от холода и была вся промокшей. И почувствовала укол обиды. Не злости. Впервые.

     — А это что было?! — хотя всё ещё было слишком темно, чтобы подробно разглядеть попутчика, рассвело уже достаточно, чтобы понять, что он был совершенно сухим.

     — Ваша реакция на резкие перемены и разочарование была губительна для вас и ваших близких. На этом прервалась ваша жизнь на Земле и началась здесь. Может, вы сделали выводы и будете меняться, может нет. Но теперь вы точно знаете, где дно, знаете, как туда попасть и как оттуда выбраться. Этого уже для вас достаточно.

     Даня, съёжившись от холода, посмотрела в корзинку. Осталась одна крупная черепаха.

     Они плыли дальше. Дальше было облако тумана. Даня нахмурилась.

     — А сейчас что, на нас нападут пираты и утащат на летучий голландец?

     Мужчна вздохнул.

     — Нет. Вы молоды, вы рано погибли, не так много времени прошло с вашей смерти. Перед вами множество дорог. У каждого своя судьба, на каком-то этапе с ней приходится определяться. Кому-то вести вневременные войны, а кому-то – просто жить.

     Туман охватил их так плотно, что Даня видела лишь силуэт Алексея, но продолжала слышать голос. Она перенесла корзинку с черепахой себе на колени.

     — Но у каждого пути своя цена. Кому пожертвовать комфортом, кому моралью, кому собой. На любом пути будут трудности, везде придётся приложить усилия. Иногда эти усилия не будут давать эффекта долго, очень долго. Иногда захочется сдаться, и иногда это тоже судьба. Но вы сами выбрали свой путь, только на ваших плечах лежит то, какой труд будет вложен в ваше дело. Чем дороже цель, тем выше цена, а цену нужно будет заплатить. Для этого придётся трудиться. Иногда неоправданно долго, иногда до ломоты тяжело, но если вы в себе уверены, то старания окупятся, правда не всегда тем, чего вы ожидаете, но всегда тем, чем будет должно. И хотя вы можете работать до изнеможения, чтобы добиться желаемого, вы никогда не имеете право на результат, только на попытку. Иногда не вы выбираете цель, а цель выбирает вас, и произойти это может в болезненный момент. Я же могу вам сказать только то, что в такой момент будет важно не отчаяться, а работать дальше, но сменить направление. С меня – грабли, с природы – попутный ветер. И иногда что-то не складывается. Это больно. И это нормально. Некоторые вещи остаётся только принять.

     Они наконец выплыли из тумана. На причале их ждала Смерть. Или ждал. Даня не решилась определять пол существа в мантии.

     — Вы привезли дар Жизни? — Смерть говорила голосом, который был больше похож на эхо. Даня неуверенно взошла на причал и передала корзинку со старой большой черепахой Смерти.

     — Прекрасно. Спасибо. Держите в благодарность. — Смерть дала девушке футлярчик и начала уходить с причала. Рассвет. Солнце раскидало лучи, резало глаза, но в то же время грело её замёрзшее и мокрое тело. Даня выдохнула, убрала футляр в карман и обернулась к Алексею.

     Он продолжил сидеть в лодке. Сейчас она могла его рассмотреть. Его лицо было мягким, напоминало лицо Евы, но было в нём и что-то твёрдое. У него тоже было много татуировок, линии на лице, наверное, имели какое-то значение. Волосы заплетённые в хвост, сиреневый сюртук. Он был похож на Еву. Наверное, это имело смысл.

     — Вы с Евой брат и сестра, да?

     — В каком-то смысле.

     — Больше я тебя не увижу?

     — Нет. Больше не увидишь.

     Даня кивнула и махнула ему рукой на прощание.

     — Ну, бывай.

     Алексей кивнул и отчалил. Даня нервно выдохнула, развернувшись и побрела в сторону берега.

     На берегу её ждала Ева. Она сидела на бревне и смотрела на восход, рисуя палкой что-то на песке. Со своими скиндячками и орнаментными татуировками, она казалась абсолютно вписавшейся в общий фольклорный пейзаж. Даня села рядом. Золотистый песок искрился под светом солнца цвета лимонного крема, небо окрашивалось редкими всполохами оранжевого и розового, а море было спокойно, монотонно шумело. В лесу позади запел соловей.

     И хотя Даня была продрогшей насквозь, холодно ей не было.

     Ева сначала молчала. Она подняла с песка плоский камешек и, прицелившись, бросила его в реку, и когда он упал в воду с тихим “плюх”, она обернулась на Даню и, наклонив голову, спросила:

     — Ну что, не передумала? Военное дело в Айене это не веселье. Это сложно и ответственно. Это война не только за территории, но и за принципы. Ты конечно могла бы остановиться на побегушках и грызне, но ты же пойдёшь дальше, в крестовые походы и настоящие битвы за идеи и цели. Речь идёт о вере и душе. Ты всё ещё уверена, что готова к тому, что тебя ждёт?

     Даня понимала, что война здесь – это не просто конфликт интересов и не битва за клочок земли, это бой за принципы, за веру, за душу и всё, что ей важно. Это воины света и тьмы, они не закончатся и будут вечны, потому что каждая война здесь лишь ради баланса. Каждый здесь борется за что-то своё. За что-то важное для себя. Даня вздохнула. А что ей важно?

     Любовь. Ей важна любовь. Любовь ко всему, что было, есть и будет, ко всему, что создано природой и порождено человеком, ко всему её миру. За ценность каждого клочка существования, за единение с собой и миром, за эту беготню к чему-то, что она пока что назвать не способна. Это всё ещё слабо и бесформенно, Даня ещё ничего толком не чувствует, но она уже готова сражаться за неё.

     — Да. Я уверена, — Даня вздохнула, обсыхая на солнышке. Она приняла решение, и оно осело гранитом на лёгких, давая ей понять, что слово – это поступок, и сейчас она определяет свою судьбу. Пока ещё в общих чертах, сырым черновиком и белыми нитками, но ей ещё предстоит найти точную формулировку.

     Ева улыбнулась, щурясь от солнца обернулась на Даню.

     — Ну, давай, доставай дары.

     Даня неуверенно достала из кармана все три объекта. Жизнь положила ей в карман шоколадку в узорчатой упаковке, Эвдемон – откуда она знает его имя? – дал ей визитку с адресом и возможностью связаться, а смерть - футляр. Ничего не отсырело, хотя Даня буквально утонула. Визитка отправилась обратно в карман, она начала с футляра.

     — Это что? — спросила Даня, неуверенная в том, что его надо открыть.

     — Камей. Или типа того. Открывать не обязательно.

     Но Даня открыла. Там был свиток, обвязанный красной нитью.

     — Небольшой спойлер, — вздохнула Ева, — он понадобится тебе лет через пятьдесят. Можешь, конечно, развернуть, но эффект будет испорчен.

     Даня задумалась. Любопытство в ней маленькой искоркой царапнуло корку мозга, но выдох, и было принято решение ждать. Одиночество и любовь живут три года, и этому свитку тоже нужен срок. Она готова потерпеть. Даня закрыла футляр и отправила во внутренний карман.

     Она повертела в руках шоколадку. Начала разворачивать.

     — Знаешь, камей тебе был дан и как спойлер, и в качестве оберега. Важнее форма, чем содержание, — начала комментировать Ева, встав с насиженного места, пока Даня разворачивала шоколадку и делала первый укус.

     — Ты уходишь?

     — В каком-то смысле. Мы ещё встретимся, но лишь единожды. И кстати, Лёша тебе соврал, ты с ним тоже увидишься, но тоже всего один раз, — Ева вздохнула, глядя на ромашково-жёлтый рассвет, и обернулась на Даню, которая жевала шоколадку в свете первых лучей солнца и под шум моря, — Но это всё спойлеры… ты чего лыбу давишь?

     — Я так давно не чувствовала вкусы. А этот чувствую. Будто… Будто в детство вернулась, — Даня с каким-то трепетом шоколадку эту дурацкую ела, улыбалась как дура, а Ева рассмеялась.

     ****

     ⅤⅠ

     Всё, что сделано, с нами останется

     Все слова обязательно сбудутся

     Буквы с кожи уже не смываются

     Только звёзды по-прежнему кружатся10

     Она не знала её адреса. Не знала ни номера, ни никнейма в соцсетях. Знала лишь номер кабинета в Компании на этаже Похоти, но знала ведь, что её там нет. Не сейчас.

     Поэтому она просто доехала до Содома на поезде за пару часов, прошла к случайной улице через уличные фестивали фетишистов и неоновые вывески, по карнизам и переулкам, дошла до случайного дома, поднялась до случайного этажа, постучалась в первую попавшуюся квартиру, и.

     Открыла Карина. В одной футболке и трусах, с растрёпанными волосами и заплаканная. Макияж потёк. Она надула губки.

     — Знаешь, ты бы хоть позвонила, предупредила, что придёшь.

     — У меня нет твоего номера. Да и если бы был, и если бы позвонила, то что бы изменилось?

     Карина невесело хмыкнула, пропустила её к себе домой.

     — Ненавижу признавать, что ты можешь быть права. — ответила Карина и завалилась обратно в кровать, не заботясь о нахождении здесь Дани. Демидова тем временем закрыла за собой дверь и даже разулась.

     Квартиры в Аду почти все похожи, их можно менять как вздумается, но каждому сюда попавшему отводилась типовая однушка. Даже в Аду нет жилищного кризиса, а на Земле есть. Бес осмотрелась. Малиновые обои с орнаментом-волной, осиновый пол, разбросанная одежда и пушистые ковры. Даня прошла в спальню Карины, где суккуб лежала, сжавшись в клубок, обложившись лотками из-под мороженого и, наверное, десятками романов. Жюль Верн, Рафаель Сабантини, Эрнест Хемингуэй… Грин, Лондон, Стивенсон, Баллентайн. Судя по названиям – что-то про моря и океаны. Даня огляделась. Карты мира разной степени древности, фигурки кораблей, коллекционные секстаны, астролябии. Даня не смогла не прокомментировать, впечатлившись.

     — Тебе явно нравится море.

     — Нравится, но какая разница? — обречённо и драматически сказала Карина, обнимая подушку, — Это лишь глупые мечты из тех, что не сбываются.

     Карина всхлипнула. Даня села на кровать рядом, чувствуя лёгкое сомнение, но прогоняя его и заставляя себя собраться. Раньше её бы выбесило такое поведение, но откуда-то в ней взялось огромное море терпения, и она позволяла себе смаковать чужое чувство печали. Не с издёвкой, а с любопытством и каплей жалости.

     — Карина. Карин. Ты чего ревёшь? Почему сразу не сбудется? Что произошло то?

     Карина перевернулась на спину, посмотрела на Даню самым печальным взглядом розовых глаз, и её губы задрожали.

     — Мы с тобой тогда, в Питере, разговорились. А потом разошлись. И я вдруг так задумалась. У меня вроде всё время мира, вроде есть мечты, а реализовать их невозможно. Потому что я суккуб, я шлюха и дело с концом. Моё предназначение решено за меня, я не личность даже, а просто… просто… — она разревелась, закрыв лицо руками и перевернувшись набок в сторону Дани, та неуверенно и скорее по инерции стала её гладить, — и ведь я сама это выбрала, сама! Продаю свою, блять, душу, на потеху этим… этим… Да они же меня за человека не считают, так, вещь, потрахаться и забыться! Нет, иногда, конечно, всё по согласию, иногда даже весело, но… но…

     Карина плакала, перелезла на колени беса и продолжала жаловаться на своё существование. На то, что продалась, на то, что не видела смысла кроме как быть использованной, что сама себе стирала душу, что позволила всему так далеко зайти, и вот, теперь, когда она больше не хочет так жить, а хочет стать чем-то большим, она знает, что не сможет, потому что она лишь суккуб, в иерархии чуть повыше чёрта и чуть ниже демона. Про то, что не виновата, что единственным счастьем при жизни доступным было блядство, про то, что устала от оценивающих взглядов, про то, что устала быть объектом. Слёзы рекой, кости дрожат в самом основании, голос тонет в соплях. В воздухе вокруг резонировала боль Карины, которую Демидовой понять нелегко, но она старается. Боль женщины, низведённой до куска мягкой плоти и крови. Даня гладила её по кудрявым волосам и слушала. И вроде больно на этом милом лице видеть слёзы, а вроде и сердце радуется – у Карины и правда душа есть, она что-то чувствует, чего-то хочет, и это ушло за пределы тела. Душу хотелось вскрыть, рассмотреть со всех сторон, но на это уйдут месяцы, годы, века. Но дьяволы умеют ждать, а Даня ничем не хуже.

     Когда плач Карины становится совсем нечленораздельным, Даня слабо потряхивает её плечо.

     — Карина. Рина. Ну Ринка.

     Карина затихает. Лишь плечи коротко подёргиваются.

     — …Ты первая, кто меня так назвал, — тихо говорит Ильина, неуверенным, будто вопрошающим голосом.

     — Тебе не нравится?

     — Нет… Нет, всё хорошо. Просто непривычно.

     — Тогда я продолжу.

     Даня и сама откидывается на подушки, притянув девушку к себе. Она вздыхает, думая, с чего бы начать.

     — Вот скажи, Рин… — начинает, поглаживая рыжие кудри и рассматривая потолок со звёздочками, — что ты делала в Кёнигсберге в сорок пятом?

     Карина вздыхает недовольно, но отвечает.

     — Спала с немецким офицером чтобы узнать от него, как мой внук поживает. Довольна?

     — Внук?

     — Внук. У меня были дети при жизни от мужа, двое сыновей. Не могу же я после смерти семью оставить, заботилась о своих внуках, правнуках, праправнуках… ну и так далее.

     — Значит, кто-то из твоих потомков воевал на войне?

     — Ну, в то время жил там только Николушка, он партизаном был и в плен тогда попал. Я искала способы что-то с этим сделать, но когда началось сражение за Кёнигсберг, и я знала, что Колю в плену держали в не самом надёжном месте, я была достаточно уверена в том, что он в порядке. Поэтому позволила тебе меня застрелить.

     Даня хмыкнула. У Карины есть дети и потомки, о которых она с этого света заботится, даже в такой роли.

     — Это очень впечатляет.

     Карина раздражённо вздохнула.

     — Издеваешься?

     — Нет. Честно. Ты суккуб, ты в Аду, а продолжаешь заботиться о семье даже в таком положении, даже незаконно. Мне кажется, это очень впечатляюще.

     Карина подняла на неё взгляд. Девушка хмурилась на Данины слова и выглядела растерянной.

     — Ты такая странная, Дань.

     — Почему?

     — Ты бес. Ты гневная. Ты должна была сейчас надо мной посмеяться и ударить по лицу за то, что я реву. Но ты меня успокаиваешь, гладишь, а раньше даже бывало извинялась. Ты как вообще в Ад попала?

     Даня хихикает, даже издаёт смешок, на что Карина толкает её по плечу.

     — Прости, прости, — отвечает Даня улыбаясь, — ну и что, что я, ну, не совсем уж мразь? Я ёбнутая на всю башку, могу позволить себе быть милой с теми, кто мне нравится, и быть абсолютно конченной там, где следует.

     — Я тебе нравлюсь?

     — Ну, мне сразу показалось, что в тебе что-то есть. Что-то кроме вызывающего наряда и пышной груди. Мне было интересно, но раньше я это подавляла, думала, что ошибаюсь. Сейчас, вот, доросла духовно и пришла выяснять.

     Карина хмурилась, рассматривая лицо Дани, пытаясь понять, всерьёз ли всё это. Затем вздохнула и отвела взгляд.

     — Ладно, как скажешь. Но что во мне, по-твоему, интересного?

     — Ебать, ты оглянуться не можешь? Ты явно любишь морскую тематику, это уже как минимум любопытно.

     — Да будто кому-то море не нравится.

     — Ну явно не все так увлечены им, как ты. Расскажи, что тебя в нём так интересует.

     Карина вздохнула, притянула к себе одну из книг, рассматривая обложку.

     — Океан, он огромный и сложный. Человек может выжить при огромном давлении, но не приспособлен к жизни в нём. Это огромная экосистема, которую на Земле, конечно, исследовали, но здесь… Здесь ещё ничего неизведанно, здесь океан пока ещё бескрайний. Что в нём живёт, каков химический состав всего того, что в нём находится? Мне… любопытно. Хочется исследовать.

     — А почему не исследуешь?

     — Чёрт бы тебя побрал, ну подумай, Даня. Я суккуб, кто в здравом уме примет суккуба на работу исследователя? Или в университет? В Аду, кстати, есть неплохие университеты, но суккубов, знаешь ли, не берут.

     Даня хмыкнула. Ей пришлось напрячь память.

     — Знаешь, юридически в Аду нет системы каст уже достаточно давно. Она является социальным конструктом и не более. Правда, об этом никто заявлять не стал.

     Карина нахмурилась, потом резко села, глядя на Даню изумлённо.

     — А ты то откуда знаешь?

     — В свободное от Службы время читала книги из библиотеки, в том числе местную конституцию. Ты кстати в курсе, что она не имеет смысла, и что в ней это тоже прописано?

     Карина смотрела неверяще, словно олень в свете фар, затем отвернулась и издала истерический смешок.

     — Ну ты и… странная.

     Карина обратно легла, придвинувшись ближе. Два лотка из-под мороженого упали под кровать.

     — Так значит я… могу поступить в университет? И… стать моряком?

     — Ну… в университет то поступить ты можешь, а вот чтобы стать моряком придётся присягнуть на верность всем архидьяволам. Иначе ты не можешь пересекать морскую границу.

     Карина выругалась.

     — Блядство. Меня Асмодей точно не отпустит моря бороздить.

     — Ты же ещё не попробовала.

     — А что ещё ожидать от дьявола Похоти? Я для него ресурс, расходник… Да и… — Карина потупилась, — я его боюсь.

     — Мы можем пойти вместе. Мне тоже нужно со всех них подписи собрать, чтобы продвинуться дальше капитана нужно тоже им на верность присягнуть, чтобы, типа, иметь возможность контролировать больше сил армии.

     Карина задумалась. Её голос стал тише.

     — Поэтому ты пришла, да? Тебе одной во всё это впутываться не хочется?

     — Я пришла, потому что хотела увидеться. Если по долгу службы придётся видеться чаще, это просто будет приятным бонусом. Я могу во флот пойти как раз.

     — Почему я? Разве у тебя не было друзей получше здесь? Мне казалось, мы не ладили.

     Даня вздохнула, закусила губу. Чтобы строить новые отношения нужно научиться доверять.

     — У меня было много знакомых. Но они все были… одноразовыми. Выпить, поболтать о погоде. Но это всё не то. У них всех будто души нет. Она у них наверное есть, но у них она где-то спрятана, а раскрываться никто не собирался. Ты была первой, кто говорил искренне со мной. Так что я выбрала прийти к тебе, а не бывшим собутыльникам. Мне было интересно, что в тебе есть, и я захотела узнать тебя лучше. Всё просто.

     Карина молчала. А потом обняла её.

     — Наверное, у меня тоже все эти триста лет никого не было близкого, — тихо призналась Ильина, положив щёку на плечо Дани, — было много людей, с которыми я спала, с кем были интриги и свидания, но… но это ведь не то. Быть без одежды перед человеком не всегда означает быть голым. До тебя, никому не было дела до моих интересов. Ну, вернее, это дело ограничивалось цветом роз и вкусом вина. Как-то даже… странно это ощущается.

     — Ну нашли друг друга два одиночества, значит. Любовь живёт три года, одиночество тоже.

     — Долго же наше одиночество длилось. Мы теперь, типа, друзья? Или ты щас меня поцелуешь и мы переспим?

     Даня поморщилась.

     — Тьфу ты, Ринка, нет. Я хочу тебя, — она ткнула ей указательным пальцем в лоб, — а не твоё тело. Ты, конечно, красивая, не спорю. Но давай начнём с нормальных основ.

     Карина засмеялась, слёзы на её лице высохли.

     — Давай. С чего начнём?

     — Ну… расскажи мне о своей любимой книге.

     ***

     Дане и самой было немного страшно. Хотя в адском филиале Компании не было требований к одежде, Даня всё равно была в рубашке, пускай и расстёгнутой. Карина мялась рядом, в недлинном малиновом платье с длинным рукавом без плеч и декольте. На фоне суккубов, мимо которых они прошли в холле, она выглядела даже слишком прилично.

     — Боишься? — спросила Даня, оборачиваясь на спутницу.

     — Боюсь. Сатана ведь стрёмный.

     — Немного. Иногда. Ничего, я тоже боюсь. Будем бояться вместе?

     Даня протянула ей руку. Карина неуверенно взяла её и кивнула. Даня постучала в кабинет Сатаны, и, не дожидаясь ответа, приоткрыла дверь.

     — Э, генерал… Можем войти?

     Сатана, сидевший задрав ноги на стол и не расстающийся с эротическими журналами с мужчинами, откинул книжку из рук и вздохнул.

     — Да заходите уже. Нам уже всё доложили.

     Даня с Кариной неуверенно зашли, Карина прикрыла за ними дверь, давая хмурящейся Дане говорить.

     — Доложили?

     — Да звонили нам… писали. Проходите, девочки, не кусаюсь. Нам доложили, что вы продвигаться по службе хотите, — Сатана выпрямился, убрал ноги со стола, вздохнул, — Даня, Демира Андреевна, вы уверены в своём решении?

     Даня посмотрела на папку в руках, вздохнула, и достала файлик на подпись Сатане, положила на дубовый стол, сдерживая глухо бьющееся сердце.

     — Да, уверена.

     Сатана улыбнулся, почти что рассмеялся, что в его жёстком и низком голосе ощущалось скорее пугающе, и, взяв из ящика стола единственную не потёкшую ручку, не церемонясь подписал документ Дани. Он поднялся, чтобы вручить его девушке и пожать ей руку, пока сама Демидова была слишком напряжена, чтобы осознать происходящее.

     — Данюша, Данюра, моя ж ты злобная стерва! — он смеялся и улыбался, хотя скорее скалился, пожимая ей руку, — а я говорил, тебе у нас самое место! Давно, давно хотел тебя видеть в нашей армии на высоких должностях, а то одни лодыри у нас… Благодарю, ай, иди сюда! — он был так доволен, что обнял её, почти что сжал в тисках, заставляя поперхнуться воздухом, словно отец, которого у неё толком не было. Даня приобняла его неверяще в ответ.

     — Э… Вам спасибо, товарищ генерал…

     — Не-е, Данька, тебе спасибо! — он всучил ей её бумагу и посмотрел на Карину, подуспокоился, но всё-таки продолжал улыбаться, — А ты, значит, хочешь в море. А знаешь, даже спрашивать не буду, вы меня так обрадовали, что глаза закрою на твоё происхождение, и не стану тебя даже никак помечать — он взял у неё из рук её папку, и, отвернувшись к столу, стал искать нужный документ, чтобы подписать.

     Даня с Кариной переглянулись удивлённо. Они обе ожидали, что будет хуже. Сатана обернулся на них, протягивая Ильине её документ.

     — Держи, родная. Если это ты её уговорила, то продолжай в том же духе, мы щедро отплатим.

     — Ох, эм… спасибо? — Карина, всё ещё удивлённая, забрала из рук покровителя Гнева свои документы и на панике даже слегка поклонилась. Даня, взяв девушку под руку, заговорила.

     — Товарищ генерал, не обессудьте, мы рады Вашему, э… тёплому приёму, но мы должны идти дальше, там ещё надо у Асмодея Карину отсудить, и всё такое…

     — Да идите конечно, девочки! Даня, если кто будет буянить, заходи ко мне, жалуйся, я тебе помогу.

     Даня, нервно улыбнувшись, кивнула, скомканно поблагодарила, и они с подругой вышли из кабинета.

     И постояли какое-то время, переваривая увиденное.

     — Знаешь, я как-то не ожидала, что он будет так… рад, — сказала Даня, отойдя от кабинета, не желая, чтобы их услышали.

     — Серьёзно? — Карина нахмурилась, беря Даню под руку и уходя с ней по коридору, — Я не ожидала, что он ко мне нормально отнесётся. Ты вообще в курсе, что все в их штабе, после твоих игр с Гитлером, только и делали, что тебя обсуждали? Ты вообще-то местная любимица у гневных и армии.

     — Я? — Даня шокированно обернулась на подругу, — а почему я об этом последняя узнаю?

     Карина закатила глаза.

     — Потому что ты слепая. Ты что, правда не замечала, как к тебе тут все относятся? Да с тебя пылинки сдувают! Думаешь, мне тебя просто так подсунули? Мне между прочим задание тогда дали, типа помогать тебе стресс снимать… Думаешь, чего я тогда так бесилась, что ты ломаешься?

     Даня, хотя продолжала по инерции идти, ведомая Кариной, явно поперхнулась воздухом и остолбенела бы.

     — Они тебя мне как проститутку заказали, чтобы я на заданиях не скучала? Это… как… что? — эмоции на лице Дани сменялись от шока до отвращения, — Как они вообще к этому пришли? Какого хуя вообще тут ко мне такое… отношение?

     — Ты правда не знаешь? — Карина остановилась посреди пустого коридора, глядя неверяще на девушку.

     — Нет. Не знаю. Даже не догадываюсь, если честно.

     Карина вздохнула, отвела взгляд.

     — Ты первая за долгие годы, кто выбрала отправиться в Ад, добровольно поступила на службу в армию, и при этом соблюдала дисциплину и была ответственным и образцовым солдатом. А то, как ты разговаривала с офицерами и капитанами, выдало, что тебе это всё ещё и интересно. Да таких как ты тут со времен Первой Мировой не было, армия и так сложена из говна и палок, и тут ты, луч света в тёмном царстве. Они за тебя тряслись и только и думали о том, как бы тебя к себе завербовать. Ты правда этого не знала?

     Даня переваривала информацию несколько секунд.

     — Ну, теперь узнала. А ты… ты как вообще узнала об этом?

     — Ну… — Карина переступила с ноги на ногу, выдохнула, — Они меня не замечают, когда Асмодей таскает меня за собой по своим встречам, они же меня в качестве объекта рассматривают, так что не волнуются о том, что я всё слушаю. Есть в этом некоторые свои… плюсы.

     Даня хмыкнула, покачав головой.

     А я последние годы была уверена, что я чмо и никому не нужна, что бесполезна. А мне на блюдечке с голубой каёмочкой всё дали. Даже как-то неловко.

     Даня тряхнула головой и снова взяла Карину под руку.

     — Ладно. История, конечно, охуительная. Но нам надо идти, так что веди к своему начальству.

     ***

     Этаж Похоти Дане не нравился, но больше не вызывал того отвращения, что было в первый раз. Культура культурой, а скульптуры на манер Давида или Венеры Милосской здесь явно стоят не с целью наслаждения искусством. Да и изобилие мебели в виде женских фигур и фаллосов и картин с пошлыми сюжетами разных эпох здесь явно тоже не имеют художественной ценности. Наверное, работа клерком здесь ощущается как работа офисного сотрудника какого-нибудь порнхаба.

     Суккубов почти не было здесь, почти все, кого они встретили на своём пути, были инкубы. Даня раньше не хотела себе признаваться, но, наверное, ненавидела их сильнее, чем суккубов.

     Инкубы выглядят все различно, в отличие от суккубов, у которых единый штамп в виде излишне открытой одежды, настолько открытой, что её будто бы и нет. У инкубов всё иначе: да, они обладают этой розовой дуростью и сердечками как маркером своей принадлежности, но это не мешает им иметь различные архетипы. От стереотипных сутенёров в леопардовом пальто и женственных метросексуалов до практически стандартных начальников в строгих костюмах и совершенно обыкновенных граждан в неприметной одежде. Суккубы все одинаковы внешне, в поведении тоже схожи, но делятся лишь на доминантных дам, желающих отыграться на мужчинах, и дур с пудрой в голове и потребностью быть желанными, но эта разница столь невелика на практике, что они кажутся схожими. Инкубы же все разные, мужская похоть не имеет конкретного лица или архетипа. Содомский грех не является гомосексуализмом, им является скотское отношение к другим, “не своим” людям, это плотское удовлетворение плоти при помощи другого человека, которого содомит и человеком-то не считает, дегуманизация в самом отвратительном из смыслов. Карина сама каялась, что сюда попала она именно потому, что меняла любовников как перчатки, потому что наслаждалась лестными речами обольщённых ею мужчин и их ухаживаниями, да и плотского удовольствия она не отрицала. Достигала чувства желанности, не видя в любовниках людей, а лишь кукол-повторюшек с широкими карманами. Даня не смогла её осудить, всё-таки она и сама, по сути своей, Гелю не любила, а лишь добивалась выдуманной картинки. Просто у Дани при жизни не было такой зацикленности на плоти.

     Карина остановилась у двери из красного дерева с серебряной табличкой и надписью, написанной витиеватым шрифтом: “Асмодей, Похоть во плоти и крови”. Множество следов от разноцветных помад осталось на табличке и двери вообще, видимо на манер могилы Хью Хефнера. Впрочем, хорошо, что только от помад, а не чего похуже. Карина вздохнула, откинув кудри назад и повернувшись к спутнице. Она нервничала.

     — Послушай, с ним говорить буду я, хорошо? Пожалуйста, не вмешивайся, я… я просто хочу, чтобы не стало хуже. И пожалуйста, дай мне свою папку.

     Дане пришлось заставить себя согласиться и, сжав кулаки, кивнуть. Карина тем временем взяла из её рук папку и заранее вытащила нужные бумаги. Гнев в Дане был, даже горел в ней ярче, чем во время её поступления на Службу, но теперь он был обуздан, и Даня могла направлять пламя в нужную сторону… Правда, хотя проявления гнева она теперь могла контролировать, само чувство не было ей подвластно. Она надеялась, что её сдержит факт того, что одобрение Асмодея ей требовалось для дальнейшей службы. Она обязана присягнуть на верность самому мерзкому, по её мнению, из дьяволов, и она была готова, если это позволит ей идти к своим целям. Чем-то иногда приходится жертвовать, а после смерти у неё и остались только принципы.

     Карина, выдохнув, постучала в дверь, и, тоже не дожидаясь ответа, зашла, натянув на лицо сахарную улыбку.

     — Князь Асмодей, bonjour, cher monsieur, — в голосе Карины звучала та самая патока, что так разозлила Даню в их первую встречу. Её голос был сейчас на тон выше и мурчание французского языка звучало больше как треск сахарной ваты.

     Даня поморщилась, заходя за ней вслед и прикрывая дверь

     — Карина, девочка моя, как же я рад тебя видеть, — Асмодей, до того сидевший на столе, подошёл к девушке и, притянув за руку, расцеловал в обе щеки.

     Дане было тошно от всего в этом кабинете. Играл какой-то отвратительно-пошлый нью-эйдж, пахло тяжёлой ванилью и мускусом, освещение было приглушённым и кроваво-розовым, на стенах висели предметы недвусмысленного назначения, вокруг в креслах, подушках и диванах располагалось несколько суккубов, все были как одна, одежда была либо минимальной, либо её не было совсем, и у каждой в глазах была пустота, каждая следила за дьяволом и совершенно не обращала внимания на вошедших. Даня поёжилась. Асмодей, продолжая держать Карину за предплечье, отстранился, но оставался всё равно слишком близко. По мнению Дани, он выглядел дурацко. У него была пышная шевелюра неестественного цвета, пошлая портупея, кожаные обтягивающие штаны и безвкусная сутенёрская шуба непонятного оттенка из-за цветастого освещения. Его рога были небольшими, но острыми, а хвост извивался как змея. Он посмотрел своими неестественными глазами на Даню. Взгляд его был холоден, а улыбка сладкой, как глюкозный сироп из больницы, от которого болит голова. Даню тошнило.

     — И ты привела с собой подружку. Не такую красивую, как хотелось бы, но что-то сильное в лице есть… Да, сильное, — он издал смешок, напоминавший карамельное удушье, от которого у Дани свело зубы, а он продолжал улыбаться, — впрочем, фетишисты и не на такое находятся. Знаете, у нас в приграничных филиалах кто только не работает, старухи, трансухи… Даже русалка, представляете? Мне довелось видеть как один моложавый демон её покрывал, ну не забавно ли?

     Асмодей рассмеялся, его смех был как перезревшие и лопнувшие на жаре яблоки. Гнев всё-таки Дане сдержать не удалось. Но у неё получилось перегнать его в гнилой яд. Она улыбнулась, даже издала глухой смешок, хотя и у неё глаза добрыми не были.

     — Действительно смешно. А я на войне видала, как три солдата трахали труп десятилетней девочки. Один оторвал голову и оставил на месте её глаз месиво, двое использовали туловище, проделали ещё пару дырок. У неё так смешно язык свисал, — она посмеялась, и в этом смехе был трупный яд, была сладкая гниль, которой тогда разило от трупа. Даже на ностальгию пробило. Асмодей в лице не изменился, но от глаз Дани не скрылось микродвижение рта, еле заметная морщинка отвращения, но вида он практически не подал.

     — Какая ты шутница, — холодно улыбнулся он и перевёл тему, посмотрев снова на Карину, которая продолжала тревожно-мило улыбаться, хотя широко распахнутые глаза её выдавали. Даня опустила глаза на её руку, которую продолжил держать Асмодей слишком крепко, — так зачем вы пришли, девочки, мм?

     Карина опустила глаза, еле заметно выдохнула и сахарно хихикнула, подняв на него взгляд.

     — О, ничего особенного, нам всего пару бумажек подписать, Данюша собралась продвигаться дальше по службе в армии, Сатана уже всё подписал. Ты же подпишешь, милый?

     Она протянула ему бумаги, коснувшись его груди и отведя взгляд на миг в пол. Асмодей отпустил её руку и взял в руки бумаги, пробежался по ним наискосок и посмотрел на Даню.

     — Так значит для тебя Сатана просил подослать мою девочку? В таком случае я рад нашей встрече. Всё понравилось, хороший сервис? Мнение клиентов важно для нас, — он говорил насмешливо, отходя к своему столу и беря перьевую ручку, — если не понравилось, могу предложить тебе любую другую на твой вкус. Выбирай кого хочешь, mi casa es tu es casa.

     Даню передёрнуло, но она только улыбнулась, всё так же мрачно. Даже как-то приятно от той злобы, которую она испытывала сейчас. Словно впервые ощутила этот приток ненависти, и радость того, что её можно проявить. Но вдобавок она притянула Карину за талию к себе поближе, почувствовав, как та замерла, как её тело было напряжено и как дрожали её колени.

     — О, не беспокойтесь, князь. Ваша Карина сделала всё в наилучшем виде, лучше времени я ещё ни с кем не проводила, — и ничего, что они даже не спали.

     Асмодей, наискосок проглядев документы, посмотрел на девушек. На Карину особенно холодно, но улыбаться продолжил.

     — Рад знать, что моя подопечная так тебе понравилась. Можешь забрать её себе, считай это моим подарком тебе… и вашему отделу, — он мерзко ухмыльнулся, слова явно ударили Карину ниже пояса, но злилась почему-то Даня. Подписав документы и отдав их Дане, даже не смотря больше на суккуба, — но ты присягаешь мне на верность, дорогуша. Я должен тебя пометить.

     Даню, конечно, тошнило, но откуда-то она знала, что он не станет относиться к ней как к одной из своих работниц. Так что она могла быть не агрессивной, а саркастичной.

     — И чего же Вы, князь, желаете?

     — Не беспокойся, ничего особенного, — он взял её за запястье, жёстко впиваясь крашеными ногтями в кожу, и, достав откуда-то треугольное шило, вонзил ей в руку чуть ниже запястья. Асмодей широко улыбнулся, оскалив острые клыки, — просто попробую тебя.

     Даня не дрогнула, только чуть ближе к себе прижала Карину, которая была белее жемчуга, когда из рваной раны вытекала бордовая кровь. К боли она привыкла, а к тому, что её раненую руку прижал ко рту дьявол Похоти и стал пить её кровь как какой-то вампир, у неё не было и шанса привыкнуть. У неё даже разозлиться не получилось, только искреннее «нихуя себе». Это было даже смешно. Он провёл своим раздвоенным языком по её предплечью, штанги пирсинга холодом прошлись по коже, которую поцарапали клыки. Когда он оторвался от её руки, Асмодей оттолкнул её, демонстративно облизываясь и хмурясь, будто дегустировал вино. Кровь продолжала течь из раны.

     — Хмм… недурно, — Асмодей облизнул пальцы, которыми держал руку Дани и нахально осклабился, обнажая клыки, — горьковато, слегка остро, но что-то в этом есть. А ты… — он перевёл взгляд на Карину, даже его улыбка похолодела, он явно не идиот, видел бумаги и Карины в том числе, прекрасно осознавал, что она решила уйти из работы на него. Но Асмодей ничего не мог сделать, не мог отказать, не мог заставить её передумать, здесь была Даня, которая могла нажаловаться Сатане и принести ему проблем. Эго было задето, но только слегка, урон был допустим, — Что ж, надеюсь у неё ты хорошо поработаешь. Всё-таки главный смысл существования в наслаждении, ммм? Ты не волнуйся за меня, малышка, мы найдём другую на твоё место.

     Он издевался. Даня мимолётно посмотрела на Карину, её лицо было пустым, с дежурной, слабой улыбкой, которая плохо скрывала её тревогу. Асмодей плюхнулся в кресло, к его ногам тут же подползла одна из суккубов и перелезла ему на колени. Дьявол махнул рукой в сторону девушек, и голос его стал насмешливо-ленивым.

     — А теперь идите. Не мешайте мне заниматься делами поинтереснее, — он притянул суккуба к себе поближе, Даня отвернулась и открыла дверь, уходя и таща за собой Карину.

     — Конечно-конечно, князь Асмодей, — Ильина взяла себя в руки, улыбнулась сахарно и склонила голову, уходя за Даней, — спасибо Вам за Вашу благосклонность, не смеем более мешать.

     Дверь за ними закрылась быстрее, чем Асмодей расстегнул брюки. Даня наконец вдохнула относительно-чистый воздух, избавляясь от запаха фруктовой гнили, осевшего на зубах. Она прижала Карину к себе, но более мягко, скорее удерживая её на ногах. Демидова взглянула на бледную подругу, которую мутило.

     — Он… блять, — выдохнула Карина, хмурясь и прикрывая глаза, — он меня отпустил.

     — Он намекнул, что ты общественная шлюха гневных, — Даня почти рычит, злясь и думая о том, насколько плохо для неё кончится это всё, если она прямо сейчас войдёт обратно и начнёт выбивать из дьявола его сущность.

     — Это тоже. Но он меня отпустил. Плевать на то, что он говорит, он меня отпустил, отпустил…

     Карина болезненно улыбалась, дыша часто-часто. Щёки раскраснелись от прилившей крови и она взялась за руку Дани, чтобы не упасть. Демидова, удерживая одной рукой Карину, посмотрела на подписи гелевой ручки с блёстками в их документах. Ильина быстро пришла в себя и, уже твёрдо стоя, взяла её за раненое запястье, забирая из рук бумаги. Кровь текла и начала капать на пол. Всё-таки треугольное лезвие – худшее из всех.

     — Больно?

     Даня мотнула головой, издала отрицательный звук и закрыла глаза, сосредоточившись. Она сжала ладонь и заживила себя сама, правда, шрам в форме сердечка остался на руке. Даня, открыв глаза, грустно усмехнулась, глядя на эту нелепость. Карина, хмурясь, удивлённо посмотрела в лицо девушке.

     — Этому в армии учат?

     — Ага. Нам же нельзя позволить себе быстро распасться.

     — Блин. А нас Асмодей учил только ускорять процесс, чтобы клиенты долго не ждали.

     — Ничего, я тебя научу. И клиентов у тебя больше не будет. Он тебя отпустил, теперь всё будет хорошо, слышишь, Ринка? Ну, ладно, может не хорошо, но гораздо лучше. Ты, типа… больше не суккуб.

     Карина рвано выдохнула, взяв ладонь Дани в свою, подошла ближе, положив голову на плечо девушки, та её рефлекторно обняла.

     — Да… Спасибо, Дань. За то, что… постаралась всё сделать как лучше.

     Даня вздохнула, гладя её по спине.

     — Всё для тебя, Ринка. Всё будет хорошо. Ты даже первую сессию в университете закрыла, всё у нас с тобой ещё будет.

     Карина издала весёлый смешок.

     — Да… будет. Слушай, я… — Ильина отстранилась, сжав руку девушки крепче, — просто… побудь сейчас со мной, хорошо? — Даня кивнула, и Карина закрыла глаза.

     А когда открыла, на Даню смотрели снова те же зелёные глаза, только зрачок не поменялся. Форму можно изменить, а суть нет. Даня улыбнулась, Карина нервничала, теребя подол платья.

     — Я, это… нормально? Или мне цвет волос тоже лучше сменить? Или…

     — Успокойся. Ты чудесно выглядишь, Ринка.

     — Правда?

     — Правда.

     Карина улыбнулась робко, смотря на подругу с благодарностью и счастьем. Счастьем человека, вырвавшегося из рабства, счастьем со слезами от радостного, хотя и ещё неокрепшего чувства новоприобретённой свободы. Но она заставила взять себя в руки, мотнув головой и отстранившись. Даня не обиделась.

     — Ну… Это… Пошли дальше? Нам ещё пятерых нужно обойти, а зная Маммон, она заставит нас сделать что-то для неё…

     — Конечно, пошли.

     Рук они не разомкнули.

     ***

     Дане было… Немного мерзко. А может, и не немного. А вот Ваня вовсю веселился. Сидел на запыленном бетонном полу и, улыбаясь во все тридцать два, совершенно не подходяще грозно кричал в телефон.

     — Если Вы не будете сотрудничать, уголовное дело будет заведено сразу же, Вы понимаете? Пока что судя по тому что я от Вас слышу у меня складывается впечатление что Вы просто кого-то покрываете…

     Из трубки послышался сдавленный мальчишеский всхлип. Даня отвернулась. У неё пошли мурашки по коже. Но это часть присяги на верность Алчности, ей нельзя перечить. Один угол заброшенной многоэтажки был талантливо переоборудован в видимость кабинета образцового ФСБшника: светлые стены, флаги, портрет президента, шкаф, стол… Даня пальцем оттянула душащий её голубой воротник типичной капитанской рубашки. Ваня сделал ей жест, и Даня, закатив глаза, затянула галстук. Иван продолжил давить на мальчика, даже несколько раз прикрикнул. Затем, когда мальчик уже заплакал, начал его успокаивать, потому что хотя мальчик был напуган, почему-то именно сейчас на простые вопросы вроде «вы понимаете, что такое договор с банком?» он отвечал как по методичке. Школьник ведь, знания ещё не успели забыться.

     — Всё, вот, вижу… Перевожу вас на нашего сотрудника…

     Звонок перехватила Карина, сидевшая неподалёку, которой пришлось снова говорить тем самым сахарным голосом. Хороший коп, плохой коп, Карина чудесно отыгрывала заботливую девушку из поддержки, хотя даже так Даня слышала, как дрожит голос мальчика в трубке телефона. Ваня оскалился в улыбке и отложил телефон.

     — А знаешь, даже приятно.

     Ваня открыл ноутбук фирмы, неизвестной на Земле образца двадцать первого века, и снова открыл вкладки с информацией на мальчика и его мать. Из динамиков ноутбука послышалась тихая песня, видимо, последняя включенная у девочки перед десятком звонков.

     Во избежанье нанесения телесных тяжких

     Меня бояться надо. Что, ещё не страшно?

     А что ты скажешь, когда через решётку фаршем

     Я пропущу твою тушу и по стене потом размажу?

     Найду в кармане ганжу или чего похуже даже

     Мы как раз дилера ищем, лидера по продажам

     Не ты ли это, прохожий в прикиде молодёжном?

     Похожа вроде рожа. Стоп, гражданин хороший!

     Документы ваши можно? Нет с собой? А где ж они?!

     Раз так, то вы до выясненья личности задержаны

     Я зачитаю вам ваши права, минуту внимания

     У вас есть право хранить молчанье при задержании

     Помните — всё сказанное вами может

     Нами быть использовано против вас в отделе позже!11

     Даня иронично, почти истерически усмехнулась.

     Ну да, действительно, и почему это он боится сотрудников правоохранительных органов…

     Даня вздохнула, Карина, продолжила забалтывать мальчика, объясняя ему инструкции. Иван кликал по информации на мальчика. А ведь его должно ждать хорошее будущее… Если он сейчас не поддастся Унынию.

     — Мелкий, без друзей, без отца, аутист… Даже жалко, что с ним проще, чем хотелось бы.

     У Дани прошёл холодок по спине. Она смотрела на фото ребёнка на ноутбуке Вани и будто бы сама почувствовала его ужас. Он не дурак, просто социально он глух. Да и видно было, что достаточно сказать, что проблемы у его матери, и он сразу пугается до самого основания, до слёз и паники. Мальчик один дома, запуганный, убеждённый в том, что он прослушивается, а пару слов от мужчин на проводах, где они называют не просто его имя, а адреса, прописки, номер заявления данного ещё днём…

     Дане было сказано: «Мы тебя выдадим за работника ФСБ. Ты не ссы, мы тебе другую внешность временно сделаем, так, иллюзию просто. Ты главное пожёстче. Текст мы дадим. Давай, примеряй форму». И вот, Даню уже отгоняют за стол, поправляют ей галстук и говорят быть злой. Дане в наушник говорят: «Выходи с ним на видеозвонок». И когда она буквально видит заплаканное лицо мальчика и то, как трясутся у него руки, на детях это выглядит ещё хуже, чем на взрослых, Даня смотрит на Ваню исподлобья. Он делает ей жест, чтобы Даня продолжила говорить. Пересилив себя Даня начинает низким, угрожающим голосом.

     — Вы понимаете, что мы не будем разбираться, было ли действительно совершено преступление вашей матерью…

     Даня не отдаёт себе отчёт в том, что она говорит. Даня на расстоянии чувствует, что сердце мальчика сжалось, что он хочет разреветься, но нельзя, потому что ради мамы нужно сохранять спокойствие, которого давно уже нет, его заменила паника, не дающая выдохнуть. Они ей внушают, что надо спасти её дорогую матушку, и потому ей должно работать с ними, и держать всё в тайне… Что может быть страшнее для ребёнка чем потеря родителя? Ребёнок он не маленький, но, сука, Даня в его возрасте, наверное, совершала ошибки похуже. Раньше она бы решила, что он сам виноват и не стала его жалеть. Сейчас она всё так же не жалеет, но и обвинить не может.

     Её отключают, когда она заканчивает. Ваня почти подпрыгивает к ней.

     — Охуенно играешь, подруга! Может, к нам работать пойдёшь? У тебя талант.

     Даня прогоркло улыбается, наконец снимая удушливый галстук.

     — Не, Вань, не моё. Нашу долю Маммон отнесёте, сами знаете.

     Хорошо хоть, Маммон не требует многого. Только денег, и ничего более ценного.

     ***

     На этаже Гордыни было просторно. Чисто. А ещё прям в центре стояла статуя Люцифера, правда, изображён он был голым и в стиле Микеланджело. Нет, вот это точно пошлость, просто другого толка. Люцифер обещал быть самым простым.

     — Ты его когда-нибудь вживую видела? — спрашивает Даня искренне. Она знала о нём только в общих чертах.

     — Пару раз. Я тогда с Асмодеем была, он меня как свой эскорт таскал вместе с ещё одной девочкой. Люцифер довольно… стрёмный. Но с ним довольно просто, если улавливаешь правила игры. Ты с Асмодеем справилась, значит и с ним справишься.

     Даня ухмыльнулась, принимая комплимент. Дверь кабинета главы Гордыни была резной, с платиновой табличкой, на которой мелким шрифтом перечислялись какие-то титулы, затем жирное “Люцифер” и снова несколько строк титулов, званий и иных имён. Табличка занимала приличное пространство на двери. Даня вздохнула, мысленно готовясь к чему-то очень стыдному – с нарциссами иного не бывает. Она постучала в дверь и даже дождалась надменного “входите”.

     В кабинете тоже было просторно и до ломоты в костях холодно. Кресла, большой стол с именной табличкой. Стены в портретах владельца и зеркалах. А Владелец сидел с прямой спиной, положив ногу на ногу и лениво потягивал янтарное пойло из дорогого стакана. Люцифера Даня видела по телеку и на плакатах. Он был высоким, даже скорее длинным, широкоплечим, его глаза были насмешливы и отливали серебром, он был светлым как ариец, волосы его были зализаны назад, обнажая гротескно крупные рога. Его лицо в это же время было даже слишком человеческим. Он был в рубашке с запонками и английской булавкой, в жилете с серебряными пуговицами, брюках с ремнём с серебряной бляшкой… Он не был безвкусен в украшениях как Маммон, но роскошь показывал. Крылья за его спиной были гротескно огромны, с чёрными перьями. Хвоста не было. Люцифер молчал, ожидая. Даня вздохнула, мысля готовясь к тому, что это будет до ужаса неловко. Не зря она рубашку надела.

     — Владыка, надеемся, мы Вас не потревожили, — Даня умудрялась говорить спокойно, даже без иронии, — но нам нужна Ваша помощь.

     Начало было хорошее, Люциферу явно понравилось. Он отставил стакан и даже приподнялся, глядя на девушек.

     — Нет, не потревожили. Чего вам надобно, дамы?

     — Мы собираемся продвигаться по службе. Сатана очень хочет видеть меня в качестве майора и выше, а кто мы такие, чтобы спорить с дьяволами? — стратегия Дани и её навык не замечать собственное эго явно ей помогали, потому что Люцифер начал улыбаться. Улыбка была холодной, вся радость от гордости Люцифера была направлена в него одного, а потому никакого тепла в нём не было. Слушал лестные речи и заставлял других их произносить, слушая себя же самого и никого более. Сам себе продуцент и редуцент.

     — Верное решение. Что ж, давайте сюда бумаги.

     Даня, взяв из рук Карины и её файлик, положила документы на стол дьявола. Он на них даже не взглянул, ему было плевать, что он подписывает, только взял перо из чернильницы.

     — Однако ж вы ведь понимаете, что вы присягаете на верность мне? Не то, чтобы вы раньше не обязаны были быть верны, ведь вы в моём государстве… Однако я должен знать, что служить вы будете именно мне. Вы ведь будете?

     — Конечно, владыка, — Дане всё сложнее давалось оставлять лицо спокойным и не смеяться.

     — Разумеется, император, — Карина от неловкости решила тоже что-то сказать, но Люцифер издал смешок, улыбаясь.

     — О, глупышка, я не император. У нас же демократия, я президент, честно избранный народом государства Ада, мною горячо любимого и основанного тоже мною…

     Демократии в Аду, разумеется, не было. На выборы никто не ходил, а единственным кандидатом был, собственно, Люцифер, чьи рейтинги были выше сотни процентов. Даня закусила губу, чтобы не смеяться.

     — Извините, Всетемнейший, я просто старомодна, — продолжая натянуто улыбаться ответила Карина. Люцифер был доволен.

     — Ничего, леди. Вы же всего лишь человек, а люди так глупы, — он засмеялся богато, подписывая бумаги пером и даже ставя свои фирменные печати со своим лицом, девушкам было неловко и смешно, но они не подали виду, — Держите ваши бумаги, дамы. Обычно процедура присягания на верность включает в себя мечение присягающих, и некоторых я помечаю, но вас, дамы, я оставлю в покое, в вашей верности я не сомневаюсь. Можете идти.

     Он улыбался надменно, обнажая ряд ровных белых зубов. Это было даже удобно: он был настолько надменен и уверен в собственном превосходстве, что ему не требовались подтверждения извне, им оставалось только кивать болванчиками. Девушки поклонились и вышли из кабинета. Всё-таки есть в гордецах свои плюсы – они смотрят не на тебя, а в зеркало за твоей спиной.

     ***

     — Мы перешли к мерзопакости, — невесело усмехнулась Карина.

     Этаж Чревоугодия был грязным и захламлённым. Они перешли на нижние этажи. Тут и там палатки с едой и автоматы с закусками, полноценные бары и барыги. Никто здесь не работал, все только ели.

     — Не знала, что на этаже Чревоугодия можно купить дурь, — Даня задумчиво оглядела несколько укуренных парней и девушек, сидевших где-то в углу.

     — Ну, это ведь не Обжорство, а Угождение Чреву. Это и про алкоголь, и про еду, и про наркоту, и про секс. Всё, что идёт на удовлетворение одних лишь материальных потребностей. Подожди.

     Карина остановилась у палатки магазинчика роллов и взяла первый попавшийся сет. Даня вопросительно посмотрела на подругу, пока им заворачивали еду.

     — Мы же к Вельзевул идём, к ней нельзя с пустыми руками, — объяснила Ильина, забирая коробку и отходя вместе с девушкой.

     — А… К ней?

     — Ну, да. Ты же не думала, что все дьяволы имеют мужское обличие? Впрочем, Вельзевул, как по мне, самая приятная из всех… Она хотя бы честная. — Карина хихикнула и, совершенно не волнуясь, постучала и сразу же вошла в кабинет.

     — Вельзевул, дорогая! Я тебе роллы принесла, подпишешь нам бумажки? — Карина прыгнула с места в карьер, пока Даня ещё даже не успела закрыть дверь, Карина уже сидела за столом напротив Вельзевул и поставила перед дьяволицей коробку.

     Кабинет Вельзевул был замусорен, упаковок от еды, бумаг от самокруток и пустых зип-локов было так много, что мебель, помимо стола и трёх диванов посередине, не определялась. Пахло чем-то протухшим, гниющим мясом, плесенью и засахаренным вареньем. Даня, сдерживая тошноту от такого амбре, неуверенно села рядом с Кариной, которая, кажется, дышала только ртом. Вельзевул полусидела-полулежала в своём разложенном кресле, на ней даже одеяло было, правда, такое же засаленное. Дьяволица имела не самый приятный вид: вместо рогов и хвоста у неё были мушиные усики на лбу и крылья, коротко стриженные волосы были взлохмачены, на лице – чудовищное акне и синяки под глазами. Зубы даже с закрытым ртом у неё торчали. Хотя она была покровителем Чревоугодия, толстой её было не назвать, и на причины худобы намекали следы от игл на предплечьях и груди и копошащиеся прямо под кожей паразиты. Её лицо выражало одно лишь раздражение и заниматься чем-то, кроме утоления голода, который теперь был вечным. Она вздохнула, кусая бургер, который держала одной рукой, а второй открывала коробку с роллами. Гооворила она жуя.

     — Шпсибо, кнечно… — она прожевала кусок и, нехотя, продолжила говорить, — но давайте сюда быстрее ваши бумаги ебучие, я собиралась доесть и поспать.

     Карина положила перед ней их с Даней документы, ожидая, пока Вельзевул откусит ещё бургер и, оставив его в зубах, примется искать ручку под изобилием цветастых упаковок. Найдя ручку, Вельзевул лениво пробежалась глазами по документам, которые запачкала жирными пальцами, и нахмурилась. Она крякнула от смеха и, проглотив оставшуюся половину бургера целиком своим монструозным ртом, заговорила:

     — Э, вы чё, в моря собрались? Нахуй оно вам?

     — Ну, э… — Даня хотела было ответить что-то, но её перебила Карина.

     — Да так, исследовать хотим всякое интересное.

     Вельзевул, взяв во вторую руку деревянные палочки, стала поедать роллы, параллельно подписывая документы.

     — Да как скажете, хуй с вами, только, э… подвиньтесь сюда, — Даня с Кариной переглянулись, но над столом наклонились. Вельзевул, наклонившись над столом и отправив ролл в рот, ткнула палочками им в животы, — всё, теперь пока не привезёте мне чего-нибудь, у вас будут мои мухи.

     Даня приподняла рубашку и на животе и впрямь обнаружилась татуировка крохотной мушки. Это было одновременно абсолютно просто, ведь не требовало ничего особенного, и совершенно непонятно, потому что… Княгиня Ада, дьяволица, требует столь мало, хотя тут, вроде как, решается судьба двух девушек. Вельзевул заржала так, что послышался запах гниющих зубов, откинулась на спинку кресла и отправила в рот следующий ролл.

     — А чё бля, должна же с вашей присяги польза какая-то быть. Всё, свалите, я посплю.

     Карина попрощалась с ней, забрала бумаги и поспешила увести удивлённую Даню.

     ***

     Предпоследним этажом было болото. Настоящее болото. А ведь это только предпоследний этаж…

     На этаже Зависти работников не оказалось вообще. Разве что Даня с Кариной, пробираясь через лужи по колено, замечали какое-то движение в воде, но не более. Было темно и пахло сыростью.

     — Вот если с остальными я как-то виделась, то Левиафана и Бельфегора ни разу не видела, — подала голос Карина, хотя всё равно была тихой, — может, я даже их имена неправильно склонила… Может, они тоже женщины. Если честно, не знаю. Знаю только, что в разговорах с Левиафаном даже Люциферу приходится самоуничижаться, чтобы добиться чего-нибудь.

     Даня вздохнула, держа Карину за руку и не давая ей плюхнуться в воду, раз уж та была на каблуках.

     — Ничего, что-нибудь придумаем. Ещё бы понять, куда идти… Темно как в жопе негра, блять.

     Горело разве что пара ламп, да и те мигали. Кое-как угадалась дверь с табличкой, которую было не разобрать, но раз она отличалась от остальных, то Демидова решила открыть её. Правда, замок отсырел и не давал открыть дверь просто так, так что пришлось выламывать плечом. В кабинете было тоже темно и, на первый взгляд, пусто. Хотя где-то позади угадывались книжный шкаф, а стол вода целиком не покрывала.

     — Ауу? Левиафан? — крикнула Даня, проходя дальше, глубже, погружаясь в воду почти по пояс, — Нам тут без вас никак, помогите!

     Под водой наметилось движение. Из-за стола послышалось бульканье и всплеск воды. В отблесках мигающих ламп угадалось лицо амфибии. Неудивительно. Даня закусила губу, думая, как с этим вообще коммуницировать.

     — …Здравствуйте.

     Левиафан неуверенно поднялся из воды повыше.

     — Здрасьте… — ох, голос женский. Даня вздохнула, закусив губу и стоя по бедра в тёмной воде, пока Карина осталась позади, не желая намочить платье.

     — Кхм… Леивиафан, я и моя дорогая спутница, — Даня указала на подругу, которая удачно стояла в темноте, — пришли в ваши владения дабы попросить вас э… об услуге и подписать эти бумаги… чтобы мы могли и дальше, эм… заниматься нашей тухлой и нелюбимой работой.

     Даня сложила отсыревшие бумаги на стол перед Левиафан, которая вылезла из воды чтобы рассмотреть бумаги с болезненным любопытством.

     — … Вы собираетесь бороздить океан?... — её голос был скрипучим и тихим, а её тело напоминало утопца или пиранью. Даня кивнула.

     — Да… Там знаете как стрёмно, во флоте? Там океан такой большой и… глубокий… у Дани не хватало воображения.

     Левиафан смотрела на Даню огромными блестящими глазами. Она снова посмотрела на бумаги.

     — … Если Вы найдёте что-то в океане… что-то особенное… вы об этом расскажете мне. Обещайте, — даже не просьба, констатация, потому что и приказом это было не назвать. Даня вздохнула.

     — Обещаем.

     — Твоя подруга пусть тоже пообещает.

     Даня обернулась на Карину. Девушка дрогнула.

     — Э, ну… Конечно, обещаю.

     Левиафан, поднявшись на полдюйма чтобы достать руку, поставила подписи чернилами каракатицы, хотя от воды, капавшей с дьяволицы, бумаги намокли и все чернила растеклись. Примерно одновременно что-то в воде ударило Даню с Кариной током, от чего Даня выругалась, а Карина вскрикнула.

     — Эй!

     — Если я… Если я узнаю, что вы от меня скрываете чудесное место… Я… — Левиафан снова опускалась под воду и отходила дальше, — Я приму меры! Так и знайте!...

     И дьяволица скрылась под водой.

     Даня с Кариной переглянулись. Даня, взяв сырые бумаги, пошла за Кариной на выход. Карина держала свои сырые документы кончиками пальцев и с удивлением на лице. В этом не было никакого отвращения, только искренне непонимание, как вообще к этому относиться. Демонов, прошедших по греху Зависти они обе видели и не раз, это были пренеприятнейшие личности, с которыми было слишком сложно разговаривать. С дьяволицей Зависти сложно не было, с ней просто было фантасмагорично странно, для самой Левиафан это всё, разумеется, имело смысл, но для Дани с Кариной никакого. Оставалось только переваривать увиденное и размышлять над тем, зачем дьяволице, осевшей в своём офисе и сделавшей из него настоящее болото, вообще знать, что где-то там океан. Видимо, мысли будут периодически возвращаться к Левиафан, потому что это это было до смешного странно. Может, она хочет оторвать себе болото побольше? Карина поспешила уйти отсюда, и Даня шла за ней, потому что здесь было совсем дурно.

     А как только они оказались на более светлой лестничной клетке, выяснилось, что у них обеих электрические ожоги на ногах.

     ***

     Последний этаж был просто пустым. Ни кресел, ни ковров, ни украшений. Даже дверей не было, кроме одной, да и та без таблички. Даня с Кариной, всё ещё сырые, уставшие, просто зашли.

     В кабинете тоже было пусто. Было пыльно, было темно, было душно, пахло плесенью и гнилью. Посреди комнаты стоял один единственный диван, а на нём – Бельфегор, чей пол не угадывался здесь. На нём была длиннющая рубаха, его волосы были настолько длинны и спутаны, что было непонятно, а есть ли у него лицо. Вместе с волосами висели усики как у моли. Или это просто седые волосы.

     Он не шевелился. Даня, ведя Карину за собой, подошла ближе. У Бельфегора было полусгнившее тело, приросшее к дивану.

     — Э… Извините? — начала тихо Карина, подойдя ближе. Спустя долгую паузу, Бельфегор ответил.

     — Я знаю... вы… здесь... Чего вам… надо?... — голос был настолько тихим и пустым, что было всё равно не ясно, что это за существо. И речь его была до раздражения медленной…

     — Подпишите бумаги, пожалуйста, — Даня была на редкость терпеливой, раз дождалась, пока Бельфегор договорил. Снова длинная пауза, в которой девушкам было неловко. Им бы разозлиться из-за ожидания, но время тянулось так странно, а веки становились такими тяжёлыми, что даже злости не было.

     — Принесите… чернила… — подал голос Бельфегор, не сдвинувшись ни на йоту. Дане показалось, что паузы и отдельные буквы по времени занимали часы и недели. Карина, оглянувшись, нашла чернила на столе, заваленном кипами документов, чьи даты были просрочены даже до рождения Ильиной.

     Девушка протянула чернила просто вперёд, не зная, а куда их вообще ставить, раз уж Бельфегор лежал на диване посреди ничего. Даня же держала их документы. Хотя молчание тянулось как обгоревшая резина, им обеим было уже просто интересно, что из этого выйдет дальше. Бельфегор же, через несколько минут, протянул руку, что была чёрной как древесный уголь, макнул её в чернила, и, не глядя, вмазал прямо по документам, кривее чем было нужно, но девушки радовались хоть чему-то. Даня даже не стала ничего говорить о том, что ей испачкали рубашку и руки. Затем Бельфегор снова опустил руку и… всё. Девушки переглянулись, неловко убрали чернила обратно.

     — …Спасибо, князь Бельфегор, — неуверенно попрощалась Даня, выходя с Кариной из его кабинета. Услышала глухое “пожалуйста” она только когда они отошли от кабинета на несколько шагов. Даня вздохнула, передала документы Карине и попыталась оттереть чернила, но.

     — Ты прикинь, не оттирается.

     — Что? — Карина обернулась на неё. придерживая дверь на лестницу, — покажи.

     Даня протянула ей руки, на ладонях расползлись чернильные кляксы, которые в свете ламп лестничного пролёта было прекрасно видно. Карина растерялась, понимая, что ни салфетки, ни магия не помогают, и Даня весело хмыкнула.

     — Ну, видимо, я помечена унынием, а?

     Карина вздохнула, посмотрев на неё как на дуру, но и с беспокойством. Даня потупила взгляд от такой реакции.

     — Да ладно, Ринка. Хорошо всё будет, не парься.

     Карина покачала головой и повела за собой наверх, к выходу.

     ***

     После всех кругов Ада, после глубин и вершин, после унижений и лёгкого ахуя, серое небо Гоморры казалось благословением. Они передали бумаги в канцелярию, и…

     И всё.

     Больше никакого бюрократического балагана, никаких более требований. Жизнь не перевернулась с ног на голову. Им просто теперь позволено продолжить свою работу, Дане сказано вернуться в армию и перевестись во флот, проходить полюбившуюся службу дальше, Карине – заканчивать местный морской университет и идти заниматься исследованиями. Всё. Никаких фанфар, никаких салютов, даже ничего не взорвалось. Просто улица и мимо проходящий кришнаитский парад. Даня вздохнула, сходя с Кариной по ступеням крыльца.

     — Какой-то бред. — подала голос Ильина, неся в руках свои каблуки, потому что они не пережили нижние этажи местной конторы. Даня улыбнулась.

     — Да. Бред. Зато всё как у людей.

     — Как у людей? Мы ходили собирали подписи с дьяволов, чтобы просто... ничего, жить дальше, будто ничего и не было.

     — Ну я и говорю. Всё как у людей.

     Карина покачала головой, но посмеялась.

     — У тебя дурацкое чувство юмора.

     — Знаю.

     Они переглянулись, Даня прыснула со смеху. Карина ткнула её в плечо, улыбаясь.

     И именно сейчас Даня почувствовала. Это оно. Человеческое. То, чего так давно не было. Среднее между плохим и хорошим, обычное, и оттого самое важное. Не великое и возвышенное, не отвратительно мерзкое и низменное. А обычное, людское, будто снова дышишь и завтра на работу, а рядом кто-то есть, семья, друг, неважно. Единение с личностью рядом, через шутки и серьёзные разговоры. И на сердце, наконец, сука, покой. Покой знания, что, чего бы ни произошло, она готова это встретить. Уверенность в том, что в любой ситуации она придумает, как быть и не поломать себя. Уверенность в завтрашнем дне и бесстрашие просыпаться, чувство доверия к этой чёртовой вселенной, к этой нестабильной херне, которая то течёт, то хлещет по щекам. Знание, что небеса не обрушатся, земля не разверзнется, а кришнаиты продолжать петь. А даже если завтра случится апокалипсис, ей уже не страшно.

     Нечего больше бояться.

     И это, наверное, самое тихое, и при том самое великое чувство. Белая, сука, бездна, блаженное ничего и всепоглощающее всё, чувство времени и ритма, пульса, дыхания, воздуха. Словно проснуться выспавшимся ранним утром. Всё конечно ещё впереди, ещё многому предстоит случиться, но время − оно просто существует, просто течёт, а тебе остаётся только идти с ним рядом, а не гнаться не пойми куда, не пойми зачем. Ни завтра, ни послезавтра, и даже не через неделю жизнь не изменится. Есть куда идти, есть с кем идти, есть смысл, зачем идти − и нужно ли большее?

     Даня посмотрела в небо. В Гоморре не бывало дня, но Демидова готова себе поклясться, что видела первый луч солнца, что он лизнул её лицо слабым теплом. Такое же ржавое небо, как в ночь её смерти. Красиво.

     Наконец-то, сука, красиво.

     Даня рассмеялась своим мыслям, беря Карину за руку. Карина просто стояла улыбаясь, абсорбируя чувства новой подруги и сжимая чужую руку в ответ, даже не брезгуя тем, что руки Дани в чернилах Бельфегора. У неё своё счастье: прошлая жизнь осталась где-то на пороге кабинета Асмодея, больше не нужно себя заставлять быть кем-то, кем она не являлась, не нужно терпеть, не нужно притворяться. Можно просто жить, так, как давно хотелось, и даже не обязательно начинать с понедельника.

     Не нужно уже ничего больше. Только жить и дышать. Заниматься делом, которым хочешь и которое любишь, есть вкусную еду, ходить гулять. Разговаривать с тем, кого любишь. Наслаждаться каждым прожитым – прожитым! – днём, небом этим пасмурным и дурным парадам на главной площади. Иногда ездить вдвоём в другие места, так, из любопытства и дурости. Срывать сирень, топтать газоны, гладить собак. До этого момента, кажется, ни одна из них не осознавала, сколько всего можно сотворить, как много чувств и эмоций испытать. Даже на Землю сбегать можно. А всего-то нужно было всё потерять.

     Ну разве это не благодарность?

     — Дань.

     — Ау?

     — Спасибо тебе. Без тебя я бы… не знаю, что я бы без тебя, но от Асмодея сама уйти бы не смогла.

     Даня хмыкнула.

     — Тебе спасибо. Не знаю, почему именно ты, но с тобой мне хорошо.

     Карина улыбнулась, кладя голову на чужое плечо и выдыхая.

     — И что будем делать дальше? — спросила она тише, — просто разойдёмся?

     — Если хочешь, можем и так, — вздохнула Даня, оглядывая полупустую улицу, — А если хочешь, можем пойти домой.

     — Домой? К кому?

     — Ко мне, к тебе. Куда захочешь, туда и пойдём.

     Карина помолчала, размышляя.

     — Давай к тебе. Я свои вещи перенесу. Вместе жить будем.

     — Мне нравится, как быстро ты это приняла.

     — Ну, ты ведь меня любишь.

     Даня посмотрела на девушку, на её хитрое, светлое лицо, зелёноглазое. Покачала головой, улыбаясь.

     — Ты меня слишком хорошо знаешь. Тебя люблю, себя люблю. Всех люблю. Даже Асмодея твоего ебучего, за то, что помог тебе меня встретить.

     Карина удивлённо поднимает брови, отстраняется, а потом задумывается.

     — …Ненавижу признавать то, что ты права.

     Даня покачала головой. Завтра в армию.

     — Пошли домой. Тебе нравится Достоевский?

     — Нравится. Будем обсуждать Достоевского?

     — Будем обсуждать Достоевского.

     ***

     — постой.

     Полчаса назад Даня тихонько материализовалась в углу тёмной комнаты. Руки её мелко подрагивали от неуверенности и волнения. Она осматривается, видит стены квартиры в новостройке, пол, на котором валяются сигареты, бутылки и пустые блистеры. Кто-то спит в другом углу, диван заблёван. Даня не успевает хоть что-то об этом подумать, как дверь распахивается, и в дверь падают двое людей. Одну из них Демидова узнает.

     Мужчина жёстко сдавливает горло блондинки. У неё красиво течёт тушь, а тональник не даёт показаться исключительно красному лицу, которое вот-вот посинеет из-за недостатка кислорода. У неё отклеились накладные ресницы и смазана помада, юбка порвана сзади, как и одна из бретелек короткого топа, из-за чего девушка оказывается полуголой. Пара ногтей сломано, один каблук с туфель уже куда-то делся. Мужчина кричит о том, что она ему принадлежит, что она лишь мясо для ебли, что если ей что-то не нравится, она может спокойно убить себя, ведь кому она такая нужна. Он брызжет слюной, пачкая свои длинные уродливые патлы, зрачки расширены под действием препаратов, брюки не застегнуты и от него разит потом. Почему-то все ещё висит галстук на шее и один носок кое как держится на ноге. Лишний вес его уродует сильнее, чем следы и синяки на локтях - это вес не гормонов, как было как раз у Гели, это вес алкоголя, обжорства и лени. Вес чревоугодия, а судя по отсутствию майки, в том числе и безмерной гордыни. Он швыряет её прямо в кучу осколок, кричит ей “убейся, шлюха!” и захлопывает дверь. Она кашляет, царапаясь об битое стекло, а затем начинает плакать.

     Конечно, Даня её знает.

     Но солдат лишь наблюдает, не решаясь пока выйти из тени. Наблюдает за бывшей, которая опять угодила в какое-то сплошное насилие.

     У Гели все ещё ужасно худые ноги и запястья, которые легко ранятся об стекло. Она переворачивается на спину и старается не плакать вслух. Демидова по одному запаху понимает, что она пьяна. Ангелина кое-как снимает туфли, трет мозоль и кровоподтек на лодыжке от них, кидает их в сторону. кусает губы, встаёт, всхлипывает - неровными шагами идёт к балкону, открывает дверь, окно - Даня тихо следует за ней, пряча рога и крылья, возвращая человеческий облик. Геля забирается на подоконник с ногами, наконец начинает плакать вслух. И Даня говорит:

     — постой.

     Даня. Та самая семнадцатилетняя Даня, в чёрной майке и штанах цвета хаки, с кучей синяков и ссадин от драк, синяками под глазами, армейских ботинках. Геля вздрагивает, оборачивается — и начинает плакать сильнее.

     — Т-ты же… — её голос надрывается от слез, — ум-мерла…

     Демидова кивает. Подходит ближе.

     — Есть такое, признаю, — опирается на окно рядом, она тоже волнуется, в конце концов, это её бывшая, которую ей очень жаль, — а ты снова терпишь мудака, да?

     У Гели дрожат губы и она начинает реветь.

     — Значит, я в-все таки… умру?

     — Откуда я знаю? Я из другого отдела, я не хожу в архивы, знаешь ли. Ну когда-нибудь ты точно умрёшь, это я тебе гарантирую, — вздыхает, достаёт из неоткуда сигарету и делает хороший такой затяг, — но я лично тебе не советую это самостоятельно делать. Там не лучше.

     Геля вытирает слезы, смотрит на девушку, не понимает до конца происходящее.

     — Т-ты п-правда ко мне п-при-шла или… Или я уже д-до так-кого допилась?...

     — Решай сама. Мне, так-то, запрещено такое делать, знаешь ли. Так то если что, говори, что я твоя белочка, а то мне потом такой пизды дадут… — она снова думает о том, что это была плохая идея, — но сейчас не об этом.

     Геля неясно кивает, смотрит бездумно в улицу, вытирает слезы, размазывая тушь. Даня вздыхает.

     — Мне тебя очень жаль. Но… — Даня вздыхает, надеется, что она её поймёт, что её пьяное сознание воспримет все правильно, и что ей станет лучше, а потому продолжает, — Но если ты не перестанешь в этом добровольно тонуть, ты не выберешься. Тебе никто не поможет, не потому что ты этого не заслуживаешь, а потому что это бессмысленно. Никто не сможет тебе помочь, кроме тебя, понимаешь?

     Она нервно кивает, активно так, кусая губы и стараясь прикрыть порванным топом грудь, но неудачно.

     — Н-но что мне… Делать, Дань? — наконец почти успокаивается.

     — Ну не знаю, попробуй для начала поехать к родителям, подругам… — пожимает плечами, — найди работу, желательно в другом городе, переедь. Начни заново, Гель. Ты сможешь, я знаю.

     Геля смотрит на неё, думает минут пять, вздыхает - и закрывает балконные двери.

     ***

     Писк домофона, грохот железной двери. Карина в паре шагов, на скамейке на детской площадке внутри двора многоэтажки, скучающе читает свой университетский учебник. Даня падает рядом, глядя на балкон, из которого только что чуть не спрыгнула её бывшая. Карина откладывает книгу в сторону, наклоняет голову, наблюдая за Даней.

     — Как прошло?

     Даня хмыкает, не зная, что и ответить.

     — Нормально. Даже не знаю, зачем я это сделала. Могла бы забыть о ней, да и всё. Но совесть не позволила.

     Карина откидывается на спинку скамьи, смотря туда же вверх.

     — Нет, не могла бы. Может, любви в этом не было, но ты вложила в неё свою душу. Такое не бросают.

     Даня вздохнула, отводя взгляд от тёмного неба.

     — Наверное, ты права.

     — Кажется, у тебя при жизни был ещё друг. Станешь его навещать?

     — …Нет. Не буду. Мне кажется… Кажется, я его ещё встречу, а её нет.

     — Когда кажется, креститься надо.

     — Боюсь на демонов это не распространяется.

     Карина закатила глаза, но спорить не стала. Только встала со скамейки, потянув девушку за собой.

     — С Землёй покончено? Больше сюда не вернёшься?

     — Да. Пошли домой. Будем жить свою посмертную жизнь, пить свой кофе вечером и есть борщ на завтрак.

     Карина рассмеялась, шутливо толкнув её в плечо.

     2022 − 16.05.2026, 2:40, Э.М.Д.

     ***

     ¹ − Anacondaz, “Член”

     2 – Rammstein, “Ich Tu Dir Weh”

     3 – Rammstein, “Was Ich Liebe”

     4 − Кино, Евгений Фёдоров, “Любовь к оружию”

     5 − Папа, “Пожалуйся”

     6 – Папа, “Идиот”

     ⁷ − Metallica, “For whom the bell tolls”

     8 −Порез на собаке, “Мандраж”

     9 − Крематорий, “Смерти больше нет”

     10 − Богдан Бобров, “Ангелы демоны”

     11 – Noize MC, “Кури бамбук”

     а – Ад, как и любая иная потусторонняя структура, сосуществует с остальными структурами, благодаря чему интернет, по сути, один на всех, с той лишь разницей, что в Аду интернет это уже архив, в котором и так есть всё, что было и будет в него загружено. Но неизвестные Дане «принципы согласованности» всё равно существуют, из-за чего ей приходится прикидываться обычным пользователем, об этом ещё на третьем занятии рассказывали.

     … 2 − “Ты живёшь лишь для меня, // Я приколю орден к твоему лицу. //Ты полностью моя, //Ты меня любишь, хотя я не люблю тебя. //Ты истекаешь кровью для моего блага, //Один маленький порез и ты возбуждена, //На теле не осталось живого места — //Какая разница, ведь дозволено всё, что хочется. //Я причиняю тебе боль, // Мне совсем тебя не жаль. // Тебе в радость //Слышать свой крик.”

     3 − “Я не люблю то, что я что-то люблю, // Мне не нравится, когда мне что-то нравится, //Я не в восторге, когда в восторге я, //Хотя я знаю, что буду жалеть об этом. //То, что я рад, так быть не должно. //Кто меня любит, тот пострадает. //То, что я люблю, // Испортится. //То, что я люблю, //Это должно умереть тоже, //Должно умереть. //Поэтому я считаю себя безвредным, //Я не могу любить, //Тогда мне не нужно будет страдать //И сердца не разобьются.”